Венгерский гений. Венгры, как они видят себя, Венгрию, свое место в истории и современном мире

Дома здесь, в Венãрии – дома во всем мире

Различные люди вступали в контакт со мной прежде всего в виде отклика на мои статьи, книги, лекции. Часть этих связей осталась на уровне коллег по работе или отношений «преподаватель – студент», а другие связи стали крепче и переросли в дружеские. Сегодня моя сеть выросла до гигантских размеров. Количество нитей в ней исчисляется уже тыся- чами, а не сотнями. Первичные контакты порождают вторичные, через некоторое время известность и репутация сами становятся автономной движущей силой для создания связей. Происхождение первичных связей – вот то, что мне хотелось бы сейчас выделить. В моем случае их генерировала в первую очередь моя научная производительность.

Начиная с того, как в 1963 и 1964 годах я смог выехать на Запад, мои загранпоездки обычно разрешались. (Для сведения западных читателей и молодого поколения: для выезда за рубеж было недостаточно действительного загранпаспорта. Для каждого случая требовалось особое разрешение на выпуск, которое в народе называли «окно».) Для того чтобы получить «окно», выезжающий должен был подать отдельное заявление, в поддержку которого нужно было завизировать его у вышестоящего руководителя по месту работы, начальника отдела кадров и секретаря парторганизации. Этот процесс унизителен сам по себе, даже если собирающий подписи может рассчитывать на добрые намерения подписантов. И даже тогда, когда я регулярно получал разрешения на выезд, в глубине души у меня всегда шевелилось опасение: а вдруг именно на этот раз его не дадут?1

По возвращении нужно было сдать руководству отчет о поездке. Эту обязанность я еще выполнял после своих первых выездов на Запад, но уже тогда отчеты были пустыми и формальными. После того как мой профессиональный авторитет на родине несколько укрепился, я больше не сдавал отчетов о поездках. Несколько раз мне об этом напоминали, а потом смирились с тем, что от меня им такого не получить. Не то чтобы органы разведки сумели извлечь какую-то пользу из моих пустых отчетов, а просто я не хотел выполнять обязанность, которую считал унизительной.

Иностранные приглашения я принимал только в том случае, если приглашающая сторона принимала на себя все расходы. Какая бы организация ни была моим работодателем в Венгрии, все они в конечном итоге финансировались из госбюджета. Но моим мотивом была вовсе не гражданская ответственность за бюджетные средства. Я думал, что

161

Янош Корнаи

средства, которые различные учреждения могут направлять на поездки сотрудников институтов и университетов, весьма скудны. Между жаждущими поехать в загранкомандировки шла нешуточная борьба. По- человечески совершенно понятно, что многие хотели вырваться за границу. Во всяком случае, я решил, что не буду принимать участия в этой возне.

ßстремился не демонстрировать двуличие, оборачиваясь одним лицом к родной стране (и прочим странам коммунистического лагеря), и другим к Западу. Это не было легкой задачей, ведь вольная атмосфера Запада провоцирует человека говорить больше, чем в душной атмосфере родной страны, созданной угрозами, доносами, заявлениями, цензурой, обвинениями и подозрениями. С одной стороны, установить для себя это правило меня толкал инстинкт самосохранения.

ßчитал на Западе лекции таким образом, что всегда вычислял: среди слушателей могут сидеть шпионы венгерской тайной полиции. (Я предполагал это с полным правом. Среди секретных документов были такие донесения от агентов, один из которых, например, отчитывался о моей лекции в Нью-Йорке в 1985 году…) С другой стороны, помимо намерения предохранить себя, я старался держаться подальше от двуличия и по моральным соображениям. Стирались границы между диктуемой здравым смыслом избирательностью в устной или письменной речи и «двурушничеством». Ну, и куда завела бы меня привычка здесь говорить и писать одно, а там – другое?

В кругу преданных друзей, которым я доверял (будь то на Востоке или на Западе), я мог быть немного более раскованным, чем в публич- ных выступлениях. Однако не позволял себе, чтобы мои публичные лекции или статьи в Восточной Европе отличались от лекций и статей в Западной Европе и Америке.

ßвсеми силами стремился, опять же в силу принципа единого лица, чтобы все мои материалы выходили параллельно на венгерском и английском (или других транснациональных европейских) языках. У меня нет таких значительных произведений, которые предназнача- лись бы исключительно для мира по эту сторону «железного занавеса» или, наоборот, для другого мира, лежащего по ту сторону от него.

Эта непреклонная решимость, которую я изложил сейчас очень кратко, объективно и сухо, составляла для меня наиболее мучительную проблему в период с 1964 по 1989 год. В этом смысле при смене

162

Дома здесь, в Венãрии – дома во всем мире

социально-политического строя у меня с души свалился стопудовый камень.

Кембридж и Принстон

В 1971 году я принял участие в одной конференции в Женеве, на которой присутствовал выдающийся английский экономист Ричард Стоун. Мы с ним познакомились в 1963 году во время моей первой поездки в Англию. Он позвал меня на беседу с глазу на глаз, в которой сказал, что они с удовольствием пригласили бы меня в Кембриджский университет преподавать на постоянной основе. На кафедре усиливается напряженность между двумя группами экономистов. В группе приверженцев математической экономики идейным вождем является Франк Хан, а в группе противников математических методов заправляют Джоан Робинсон и мой соотечественник Миклош Калдор (впоследствии ставший лордом Калдором). Исходя из своих предыдущих бесед с коллегами, он пришел к выводу, что мое назначение профессором кафедры охотно восприняли бы оба лагеря. Может быть, я бы даже помог разрешить конфликты и снять напряженность. То есть он предлагает мне профессорскую должность не от своего имени, а по поручению коллег.

Кембридж! Цитадель экономической науки, где работал и преподавал Кейнс . То место, где я впервые вступил в мир западной науки, мир великолепных колледжей, которым уже несколько столетий, парков с цветами и речных берегов, дышащих покоем. Вот уже во второй раз встал вопрос об эмиграции. Однако это был не период эмигрантской волны 1956–1957 годов с его полной неопределенностью. С тех времен прошло пятнадцать лет, и теперь мне на весь остаток жизни предлагали профессорское место, да еще в одном из самых именитых университетов мира.

Я попросил немного времен на размышление, переговорил с женой, которая тоже участвовала в конференции. А потом, поблагодарив за высокую честь, ответил отказом.

В 1972 году мы на целый год уехали в Соединенные Штаты. Первым остановочным пунктом на первый семестр академического учебного года был Принстонский университет. Было интересно пронаблюдать за разными типами студентов – молодых экономистов. На мой

163

Янош Корнаи

курс записалось много студентов из Европы, которые размышляли о пережитках капиталистической экономики и с удовольствием увидели бы ее улучшенную версию, движущуюся к государству всеобщего благоденствия. Эти мысли пробудили у них внимание к планированию и потому их особенно занимало, что видит тот, кто изучал плановую экономику «изнутри». Я с радостью думаю о том, как далеко увела судьба двух студентов этого курса, с которыми у меня там, в Принстоне, завязалась личная дружба. Одна из них, Лука Кацели2 , в начале 1980 годов возглавляла госплан в Греции эпохи социалистического правительства Папандреу. А другой студент, Кемаль Дервиш3, стал заместителем председателя Всемирного банка, а потом его пригласили на родину, в Турцию, улаживать последствия тяжелейшего экономического кризиса, где он работал на посту министра финансов социал-демок- ратического направления в самые трудные годы. Турецко-греческий конфликт уходит далеко в историческое прошлое и время от времени по разным поводам вспыхивает вновь. Мне доставляло приятное чувство созерцание того, как в университетском мире, в наднациональной духовной атмосфере, могла зародиться дружба между студенткой-гре- чанкой и студентом-турком и их супругами.

Лука Кацели, Кемаль Дервиш и многие другие студенты со схожим образом мыслей симпатизировали реформам левого толка в капиталистической экономике. Они не хотели ликвидировать саму систему и сменить ее на другую, социалистическую. От революционных теорий их могли бы удержать среди прочего и тяжкие проблемы коммунистического режима. Однако там же, в Принстоне, была и другая группа студентов. Они называли себя «радикальными экономистами». Они усердно читали «Капитал» (хотя я и не берусь утверждать, что делали это так же основательно, предложение за предложением, как я сам двадцать пять лет тому назад). Они знали, кто я такой и откуда прибыл, знали и то, что на моих лекциях заходит речь о проблемах реально существующего социализма4 . Но несмотря на это (а может быть, как раз поэтому) ни один из них не посещал мой курс. Тем не менее однажды они позвали меня на свою сходку, точнее, дополнительный семинар для самообразования вне учебного расписания. Мне они показались наивными, искренне верящими в свои идеалы, доброжелательными молодыми людьми.

Я пришел на беседу, вооруженный не только восточноевропейским опытом. Еще во время моей первой поездки в Америку в 1968 году

164

Дома здесь, в Венãрии – дома во всем мире

âКалифорнии, где находилась колыбель «новых левых», я познакомился с этим течением и его идеями. Мы уже прошли через студенческие бунты в Париже в 1968 году; во многих странах Европы и дома, в родной Венгрии, я неоднократно встречался с «новыми левыми» и когда мирно, а когда и с досадой вновь и вновь вступал с ними в споры. Меня смущала их нетерпимость по отношению к «социализму из холодильника», в то время как в Венгрии это означало некоторое улучшение жизненных условий людей, то, что несколько ослабели тиски экономики дефицита и потребители наконец смогли получить доступ к дефицитным товарам, которые раньше нельзя было достать. Шаги в направлении распространения рыночной экономики в моих глазах означали вовсе не предательство высших идеалов, а проявление здравого смысла в интересах улучшения жизни людей.

Âэти времена мне в руки попала только что вышедшая книга шведского экономиста Ассара Линдбека «Политическая экономия “новых левых”: взгляд со стороны», где он в сжатой и остроумной форме изложил взгляды «новых левых» и противоположное им либеральное мышление.

Когда я встретился с принстонскими молодыми «радикалами», подготовившись к их позициям, я попытался оперировать контраргументами. Безуспешно. «Проблема не в социализме, – настаивали они, – а

âтом, что в Советском Союзе и других восточноевропейских странах плохо применяются верные социалистические теории. Нужно делать это хорошо…» Эта беседа в Принстоне и подобные ей многие другие встречи в развитых странах с интеллигенцией, исповедовавшей убеждения «новых левых», подтвердили то, что я установил на собственном опыте: вера может быть сильнее рациональных аргументов. Если в комто вера тверда и глубока, то обычно поворотным для него может стать только очень сильное впечатление, своего рода шок, который потрясет до основания его прежние убеждения.

Во время нашего пребывания в Принстоне с нами по два месяца проводили наши дети: Габор, Юдит и Андраш. Пока я как преподаватель изучал, что думают о социализме американские, турецкие или греческие студенты, мы как родители могли наблюдать, какое впечатление производит на трех венгерских подростков-тинейджеров первая встреча с Америкой. Конечно, каждый из детей – неповторимая, не похожая на другого личность, поэтому каждый из них по-своему,

165

Янош Корнаи

совершенно иначе пережил и усвоил эти впечатления. Но было и нечто похожее. Само собой разумеется, что, как любой турист, они, разинув рты, осматривали небоскребы в Нью-Йорке, картинные галереи и очень красивый студенческий кампус Принстонского университета. Здесь я специально выделяю лишь те реакции, которые я ощущал как характерные в качестве исследователя экономики дефицита и социалистической системы. Во всяком случае, хотя бы в первые дни они с жадностью заглатывали еду и напитки, которых у себя на родине венгерский ребенок даже не видел. Один из детей не мог устоять перед мороженым и бурдой, именовавшейся «доктор Пеппер», другой поглощал корнфлекс, пока буквально чуть не лопнул. Одного из них заворожило неслыханное разнообразие телеканалов и передач, и он просто прилип к экрану. Другого ослепила рок-музыка и те музыкальные поп-идолы, пару которых он мог теперь увидеть в реальности и услышать вживую на концертах. Андраш и Юдит пару недель ходили в Принстоне в среднюю школу, а Габор провел несколько недель в Йельском университете в одном из студенческих колледжей. Из всех своих школьных впечатлений они в первую оче- редь указали на большие, по сравнению с венгерскими учениками, возможности для выбора.

Впечатления от первой встречи с американским образом жизни сильно повлияли на всех троих, и по возвращении на родину им потребовалось некоторое время, чтобы вернуться обратно в привычную среду. Однако позже, когда они стали более зрелыми, в них окрепло благоприятное интеллектуальное воздействие от полученных впечатлений. Сегодня и они, и мы, родители, видим, что первая поездка в Америку способствовала открытости их мышления и формированию системы ценностей, свойственной свободолюбивым людям.

Я должен добавить небольшое послесловие к своему принстонскому периоду жизни 1972 года. В 1974 году я получил из Принстонского университета приглашение занять постоянное профессорское место, подобное тому предложению, которое делал в свое время Кембриджский университет. Даже окружающая обстановка была немного похожей: стиль зданий в кампусе Принстона и живописный парк воспроизводят тот же настрой, что и в колледжах Кембриджа и Оксфорда. Опять заманчивое предложение – и я снова дал отрицательный ответ.

166

Дома здесь, в Венãрии – дома во всем мире

Что привязывает меня к Венгрии?

В 1985 году Гарвардский университет пригласил меня на должность профессора. В этом случае речь шла тоже не о краткосрочной командировке в качестве приглашенного преподавателя, а о постоянной штатной работе (в Америке есть специальная юридическая формулировка: tenured professor), что означает назначение на эту должность бессроч- но, «до скончания пути земного». Предложение я принял. Когда Гарвардский университет сделал мне это предложение, предполагалось, что я отдам работе все свои силы и творческий потенциал. Позднее они вновь упомянули об этом своем желании. Мне ясно дали понять, что университет всей своей мощью встанет за моей спиной, если я задумаю получить американское гражданство. Если я не захочу этого, то должен хотя бы подать – при поддержке университета – прошение о постоянном виде на жительство, больше известном как грин-карта. Все эти предложения я отверг. В ходе переговоров я твердо настаивал на том, чтобы иметь возможность половину времени проводить в Венгрии.

Почему?

Для того чтобы я смог дать ответ на этот вопрос, мне нужно вернуться к проблеме эмиграции. Я не покинул страну с волной беглецов, поднявшейся после подавления революции 1956 года. Я отверг предложения занять профессорскую должность, исходящие из английского Кембриджа и американского Принстона, что тоже сопровождалось бы отъездом из Венгрии. В 1985 году, когда я вел переговоры с Гарвардом (и параллельно с другими американскими университетами), я вновь сказал «нет» возможности эмиграции. В этой связи я не мог ссылаться на семейные обстоятельства. У нас трое детей, из которых один живет в Венгрии, другая – в Швеции, третий – в США. Вместе с ними в трех разных странах живут семеро моих внуков. Если мы живем с кем-то одним из наших детей и его семьей, то оказываемся дальше от остальных. Наш выбор определили другие факторы.

Мы вновь и вновь обсуждали с женой наше решение, и наши рассуждения совпадали. Но все же, следуя тому же стилю воспоминаний, которого я придерживался до этого, я продолжаю от первого лица, потому что хочу отчитаться в том, что происходило в моем внутреннем мире, мире моих собственных мыслей и чувств.

167

Янош Корнаи

Сотни чувственных уз связывают меня с родной страной. Меня неизменно наполняет трогательный восторг, когда я, возвратившись из-за рубежа, еду на машине по Цепному мосту или по мосту Эржебет, и передо мной открывается панорама города. У меня всегда были в двух экземплярах томики Араня, Ади, Аттилы Йожефа и других венгерских поэтов, произведения Каринти: один в нашей будапештской квартире, один – в американской. На стене моей комнаты в Гарвардском университете висел портрет Бартока.

Я думаю по-венгерски. Свои лекции на английском языке я не зачи- тываю по конспекту, а говорю свободно. Я могу без труда формулировать по-английски, но гораздо охотнее (и лучше) пишу по-венгерски и перед публикацией своих книг предпочитаю отдавать их венгерский текст на перевод профессиональному переводчику. Я считаю и вижу сны на венгерском языке, хотя и редко могу вспомнить свои сновидения.

Нет смысла говорить, что я люблю венгерский народ. В соответствии с моей сознательно принятой философией и по причинам морального характера я в равной степени противлюсь тому, чтобы делать общие заявления о каких-то группах людей. Есть некоторые люди с венгерским гражданством, которых я люблю, и есть другие, к которым я равнодушен или которых презираю, на которых сержусь, чьи прегрешения считаю непростительными. Так же я обхожусь с американцами, немцами или израильтянами. У меня есть друзья и в Венгрии, и за рубежом, настоящие, искренние друзья. Но таких друзей, с которыми мы понимаем друг друга с полуслова, с которыми меня связывает долгое прошлое, я могу найти только в Венгрии.

Венгрия – та страна, чья судьба интересует меня более всего. Я больше знаю о ее истории, чем об истории прочих стран. С тех пор как я осознаю себя, меня волновало то, что происходит в этой стране. И даже когда я провел целый год в Америке, то и тогда я до определенной степени «снаружи» (должен сказать, с большим сочувствием) наблюдал за тем, что там делается. Однако мы и тогда выписывали венгерские газеты, а с тех пор как появился Интернет, мы и там постоянно следили за венгерскими новостями. И меня действительно «изнутри» занимает то, что происходит в Венгрии.

Мне чуждо чувство какого бы то ни было национального превосходства. Однако мою душу наполняло особенное приятное чувство, когда фильм Иштвана Сабо получил премию «Оскар», когда я видел на олим-

168

Дома здесь, в Венãрии – дома во всем мире

пийском пьедестале венгерского спортсмена, когда я мог поговорить о «Галилее» Ласло Немета с моими американскими друзьями, когда зашла речь о той будапештской гимназии, где учились Нойман5 , Вигнер6 и Вилмош Феллнер7 , когда «Нью-Йорк Таймс» помещала восторженные отзывы о «Моем двадцатом веке» Илдико Эньеди8 или фортепианном концерте Андраша Шиффа9 . Мне всегда было приятно, если за границей, будь то в Америке, Китае или СССР, признавали заслуги венгерских экономистов, которые были пионерами в международной дискуссии о социализме. За неимением лучшего употреблю для этого чувства выражение «национальная гордость».

Я не люблю патетических фраз, не буду приводить здесь известный клич «здесь ты должен жить и умереть». Лучше я расскажу о предъявляемых мне требованиях сухим языком экономиста. Об этом я писал раньше,

âдругой связи. Я упрямо держался за венгерский паспорт, когда мне годами отказывали в выезде за рубеж, и каждый раз, когда, намереваясь ехать за границу, я должен был подавать прошение на оформление «окна», – что же, теперь, когда выезжать стало проще, я должен сменить его на другой паспорт? Я взвалил на себя нелегкий труд оставаться

âВенгрии во времена репрессий, ограничения свободы и притеснений, вместе со всеми недостатками дифференцированного подхода, которые прилагались к венгерскому гражданству – и должен уехать сейчас, когда прежний режим сначала ослаб, а потом и вовсе развалился?

На принятие мной решений повлияли моральные привязанности. Однако к этому следует добавить, что профессиональные соображения тоже говорили в пользу отказа от эмиграции. Я специализировался на изучении социалистического строя, а позднее – постсоциалистического переходного периода. Этой темой занимаются многие исследователи и на Западе. Но моим работам, от самой первой книги и до последней статьи, особую достоверность придавало то, что написал их некто такой, кто и сам там живет, своими глазами видел и на себе испытал то, что происходит. Я провел много таких исследований, которые были посвящены общим вопросам, но раскрывали их на венгерском примере. Это нашло свое выражение и в заглавиях моих многочисленных статей: в основном названии указан общий предмет исследования, а подзаголовок добавляет уточнение для сужения смысла: «В свете венгерского опыта». Никогда не случалось, чтобы из-за этого мои аналити- ческие статьи сочли провинциальными. Я воспринимал как интеллек-

169

Янош Корнаи

туальный вызов как раз то, чтобы – после сравнительного анализа выявленных фактов и знания обширных сведений из разных областей – из наблюдения за частным разглядеть и вывести общее.

Каждая личность имеет суверенное право решать, где хочет жить. Согласно моей собственной системе ценностей, с точки зрения морали совершенно приемлемо, если родившийся в Венгрии человек в какойто момент своей жизни решает эмигрировать за границу. Причин тому может быть множество: бегство от преследований, разочарование в социальном устройстве и среде или просто такое ощущение, что где-то в другом месте можно быть счастливее.

Если речь идет об интеллигенте, занимающемся политикой, то своей эмиграцией он может выразить политический протест, как это сделали, например, Лайош Кошут, Михай Каройи, Оскар Яси, Бела Барток и позже, после 1945 года, многочисленные политэмигранты демократических убеждений. С их стороны это был сопровождавшийся многими жертвами героический жест. Я отнюдь не считаю этот жизненный выбор нравственно более низким, нежели оставаться дома – но и не считаю, что он нравственно выше. Разве тот, кто вступает в противоборство с режимом угнетателей, может выразить это только тем, что уедет? А кто не уехал, тот, как следует из логики рассуждений такого рода, самим фактом того, что остается на родине, доказывает, что струсил и поджал хвост?

Для меня такая раздача оценок неприемлема. Можно оставаться тише воды и ниже травы в эмиграции, а можно и на родине продолжать жить с гордо поднятой головой. Если кто-то хочет вынести нравственный приговор чьей бы то ни было жизни, то пусть оценит его действительные поступки, вместо того, чтобы давать оценки только исходя из того, какую страну избрал себе этот человек в качестве места проживания.

Сравнения: повседневная жизнь и быт в Кембридже и Будапеште

Полгода здесь, полгода там – эта непрерывная смена места жительства вынуждает постоянно сравнивать. Что лучше и что хуже там и тут, а что просто другое. Я не сравнивал Америку с Венгрией или Восточной

170