Венгерский гений. Венгры, как они видят себя, Венгрию, свое место в истории и современном мире

Кто был «венãром» в период «обретения родины» и в эпохó Святоãо Иштвана?

в котором он просит своих подданных перейти по власть своего давнего соперника, Аэтия, а свою жену просит выйти за Аэтия замуж. В те времена было вполне естественным, что у солдата-вандала жена была из свебского этноса, и никто не удивлялся, почему Баламбер, готский король, правивший около 370 года н.э., взял себе жену из гуннов, точно так же у Аттилы последняя – в хронологическом порядке – жена была германского происхождения. С неопределенностью, обусловленной этническим подтекстом антропонимов, мы можем встретиться также у степных народов: неизвестно, был ли военачальник по имени Богат, совершивший в 921 году набег в Италию, по происхождению славянским вождем, присоединившимся к венграм, или он был от рождения венгром, а имя ему дало его славяноязычное окружение. Поэтому надо очень осторожно подходить к статистике, согласно которой в деловых бумагах эпохи Арпадов встречается исключительно большое число славянских антропонимов, и не делать из нее далеко идущих исторических выводов. Не так давно состоялась целая конференция, на которой обсуждалось, что на основании антропонимов, зафиксированных в раннесредневековой Европе, не стоит однозначно определять этническое происхождение их носителей.

Топонимы

Для топонимов характерно, что их сохранность зависит от воли случая; некоторые из них проходят через столетия, некоторые забываются, и новые жители дают местности новое имя. По причине уже упомянутых исторических обстоятельств в западном конце Евразии гораздо легче найти достоверные источники данных. В XIII веке Эдуард Исповедник писал в книге «Livere de Reis de Engletere»: «Ввиду больших и частых разрушений, совершаемых чужеземцами, которые от раза к разу вторгались в страну, обосновывались в ней, а затем покидали ее, каждый город, каждое село носит теперь иное имя, чем то, которое когда-то дали ему при основании наши предки». В Восточной и в Средней Европе, после набегов степных народов осталось мало топонимов, что особенно примечательно в случае с аварами, господствовавшими в Карпатском бассейне в течение двух с половиной столетий. Мно-

71

Чанад Балинт

гие знают, что последний факт нашел свое отражение в теории «двойного обретения родины», но и его оказалось достаточно, чтобы перевернуть аргументацию с ног на голову: топонимы XI–XIV века оказались – что методологически абсолютно недопустимо, – взаимосвязаны с гидронимами VIII века. Гидроним Хейо (венгер. = кипящая река), реки, берущей начало в районе Тапольцы (слав. = теплая вода) и текущей в сторону Мишкольца, может служить основанием для этногенетических выводов только с очень большими оговорками.

Материальная культура

Археология, которая в XIX веке стала серьезной научной дисциплиной, в начале XX века достигла таких высот, что с полным правом можно было утверждать: археология располагает необходимой методологией для того, чтобы давать обоснованные ответы на исторические, и в их рамках на этногенетическое вопросы. Само стремление уходит корнями в глубокую древность. Можно сказать, что первые в мировой истории «раскопки» преследовали именно этногенетические цели; афиняне пытались установить этническую принадлежность людей, найденных в 425 году до н.э. в старых захоронениях на острове Делос, на основании «похороненного вместе с ними оружия и по форме погребений» (Фукидид). В археологии с самых древних времен существовало направление, целью которого было именно установление этноса, создавшего ту или иную материальную культуру: автор научного сочинения, вышедшего в 1521 году, исследуя найденные под Ростоком захоронения, пытался соотнести один их тип с германским этносом, а второй – со славянским. Это, с одной стороны, означает, что «и раньше так думали», с другой – что наши научные приоритеты ничуть не изменились с древности.

Отождествление различных типов материальной культуры с отдельными народами сформировалось на почве историко-теоретических положений, появившихся в середине XIX века. В то время возникла концепция, согласно которой ценность конкретной «культуры» зависит от ступени исторического развития народа. Густав Козинна, ставший предтечей нацизма в теории исторических процессов, равно как вульгарный марксист Гордон Чайлд, однозначно связывали археологи-

72

Кто был «венãром» в период «обретения родины» и в эпохó Святоãо Иштвана?

ческие культуры с конкретными этносами, точно так же полагала советская археография. Касательно последней Лео Кляйн, обобщая, отметил, что для всех приверженцев данного направления характерна была вера в прогресс, приправленная национал-патриотизмом. Данная вера напрямую вела от марксистского эволюционизма к нацизму в духе Козинны. Только в конце XX века стало окончательно ясно, что материальные памятники и археологические культуры вряд ли могут существенно помочь этнической истории (впрочем, ясно далеко не всем, но в рамках данной статьи мы не будем анализировать их утверждения); до того тон задавали романтические умонастроения и недостаточно разработанная методология.

Поскольку разбор чисто археографической тематики и довольно запутанной методологической проблематики невозможен в рамках данной книги, я позволю себе привести здесь лишь несколько примеров, когда материальная культура наименее релевантна для определения этнической специфики. Первый неожиданный пример: смена декораций.

Если мы, не вдаваясь в историко-методологические детали, будем сравнивать материальную культуру Карпатского бассейна времен «обретения родины» и времен правления Арпадов, то придем к парадоксальному выводу. Мы увидим, что на данной территории в начале XI века распространение получила совершенно иная археологическая культура, которая во всех смыслах отличается от соответсвующей культуры X века. В этой новой культуре практически отсутствует восточный стиль, но тем сильнее чувствуется влияние Западной Европы и местного населения. Эта культура проявляется в самых разнообразных сферах повседневной жизни: появляются каменные постройки, новые виды ювелирных изделий и керамики, феодалы строят себе замки, распространяется латинская письменность, трепанация черепа была неизвестна. С археологической точки зрения население в XI веке было по сути гораздо более бедным, чем население X века: у них не было оружия и сбруи, богато украшенной одежды. Оно было христианским: по всей стране возводились храмы, и людей уже не хоронили по языческому обычаю. Так что же получается: в бассейне Карпат появился новый этнос, который бесследно вобрал в себя предыдущий? Или, если мы немного привлечем наши исторические познания, возможно, эти изменения произошли под влиянием иноземных поселенцев с Запада

73

Чанад Балинт

èс Востока, появившихся в королевстве во времена правления Гезы

èИштвана? Естественно, любому школьнику понятно, что нет, и что Венгрия в XI веке была столь же «венгерской», сколь и в X веке, просто со временем она стала ориентироваться на Западную Европу и у нее сменилась культура. Бесспорно, в Венгрии XI века настолько прочно утвердилась новая культура, что говорить о новом населении страны просто бессмысленно.

Изменчивый характер материальной культуры – в то время как сам этнос остается относительно неизменным – давно стал очевидным

èобщепризнанным положением в исследованиях по этнографии и по истории культуры. Для иллюстрации данного тезиса я приведу в каче- стве примера два источника данных. Оба они связаны с археологией, притом я намеренно взял один «западный» и один «восточный» случай. В первом случае речь о Таците, который описал романизацию (фактически смену культуры и образа жизни) коренного британского населения не только с теоретических позиций, но и одновременно – открыто! – с позиции истинных политических целей римлян, распространившихся также на все остальные этносы: чтобы, прививая грубым, разобщенным

èпотому очень воинственным людям цивилизованный образ жизни, приучить их к спокойствию и праздности, он поддерживал их лично

èматериально, чтобы они строили дома, форумы и храмы, он поощрял их деятельность и пресекал халатность, так соревнование с целью добиться почета заменяло понуждение. После этого он научил сыновей старейшин понятиям о праве и о свободе, превознося талант бриттов выше трудолюбия галлов, и те, кто еще недавно чуждался латинского языка, приобрели вкус к красноречию. После этого они отказались от своей прежней одежды, и многие стали одеваться в тоги и постепенно перешли к соблазнительной роскоши: крытым рынкам, к термам и к изысканным пиршествам.

Во втором, восточном источнике описывается другая сторона медали – случай утраты «собственной» культуры: речь вот о чем: прославленный военачальник огорченно упрекает свой народ за то, что тот сменил культуру. Во всемирно известной орхонской надписи VIII века тегин Кюль рассказывает о внутренних процессах в первой тюркской империи, приведших к ее распаду: Слова табгачского [= китайского]

хана, без конца дарившего золото, серебро, шелка и парчу, были слад-

74

Кто был «венãром» в период «обретения родины» и в эпохó Святоãо Иштвана?

кими, его богатства были несметны. Сладкими речами и несметными богатствами они прельстили [...] чужеземный народ и, прельстив, приблизили [ê ñåáå]. После чего теперь уже они пришли к чужеземному народу и стали внушать ему дурные мысли [...][Íî òû,] огромный тюркский народ, соблазненный сладкими речами и несметными богатствами, ты погиб! (Перевод и комментарии Арпада Берты). Историк, привыкший к немногочисленным и, как правило, немногословным письменным источникам Центральной и Восточной Европы, или археолог, привыкший замечать лишь сходства и различия между объектами материальной культуры, никогда не смогут до конца проникнуть в исторические события тех лет, в их внутренние причины. И еще меньше они смогут проникнуть в материальные следы, оставшиеся от них, однако они всегда будут с образцовым упорством фиксировать возникновение и изчезновение «народов» или археологических культур. Хотя очевидно, что в истории было немало событий, подобных вышеописанным, – они происходили, однако нам ничего о них не известно. Потому что события, определявшие ход истории, не были замечены жителями больших империй, располагавших письменностью, и не были известны народам, с ними контактировавшим, и также потому, что мы на сегодняшний момент не можем интерпретировать этническую принадлежность археологических находок.

Одежда

Как авторы исторических источников, так и сами исследователи в течение долгого времени считали одежду одним из важнейших выразителей этноспецифики. Исключение – в том числе в данном вопросе – составляет Геродот: еще он заметил, что иногда одежду, характерную для одного народа, может носить также другой народ, в другом месте он отмечает, что люди, носящие одну и ту же одежду, подчас могут говорить на разных языках. Что касается нашего времени, когда во всем мире признают огромное значение народного костюма и многие им интересуются, как показывают современные исследования в данной области, он вряд ли выражает национальную и этнокультурную специфику, подобные утверждения являются следствием романтичес-

75

Чанад Балинт

ких умонастроений XIX века, отмеченного национальным подъемом

èбурным развитием экономики во многих странах; впрочем, он является средством самовыражения определенных групп людей и маркером общественной ситуации.

Óнас нет оснований предполагать, что в древние времена дела обстояли по-другому: материальные памятники Раннего Средневековья во всех концах Евразии однозначно показывают, что одежда не всегда однозначно соотносится с этносом. Лангобард Паулус Диаконус, живший в конце VIII века, несказанно удивился, увидев портрет королевы Теоделинды, написанный в начале VII века, насколько его народ – менее чем за полтора века – изменил стиль одежды. Очень полезно сравнить между собой ранние и поздние аварские костюмы – настолько сильно они друг от друга отличаются – при том, что Аварский Каганат непрерывно существовал с 568 по 803 год. Все знают, сколь велика разница между венгерской одеждой времен обретения родины и венгерской одеждой начала XI века, хотя никто не приписывает эти различия влиянию ассимилированных народов или воздействию переселенцев. Династия Монголов, с 1279 по 1368 годы правившая империей Мин, обязала китайцев одеваться и носить прически по монгольскому образцу. Китайцы, вернувшись в 1368 году к власти в империи Мин, вернулись к прежней, китайской одежде, и тогда уже под запрет попали монгольские имена, одежда и язык – и в течение всего этого времени китайцы остались китайцами!

Очень интересно наблюдать распространение одежды во времени

èв пространстве; в этом плане в Карпатском бассейне есть два источ- ника данных, заслуживающих нашего внимания. Оба они являются достоверными и, подобно предыдущим рассмотренным нами источникам, подтверждают, что одежда не дает четких оснований для разграничения этносов. Всего несколько лет прошло со времени обретения родины, а зальцбургский архиепископ Теотмар уже весной 900 года жалуется папе Иоанну IX, что мораване, подражая венграм, бреют головы, а баварские епископы одеваются по венгерскому образцу (совершенно чуждому для них, показательно, что не только европейская мода получала молниеносное распространение у соседей!). Мы видим то же самое, о чем шла речь выше: одежда и прически у одного и того же народа могут существенно измениться с течением времени, с одной

76

Кто был «венãром» в период «обретения родины» и в эпохó Святоãо Иштвана?

стороны, потому что люди склонны перенимать чужую моду, с другой стороны, потому что явление моды – в один и тот же период! – может распространиться, причем поразительно быстро, среди народов, существенно различающихся по культуре и по происхождению.

Прически

Сопоставительные этнографические исследования считают прическу культурно- и этноспецифичным фактором, но это бросается в глаза и однозначно интерпретируется лишь при сопоставлении отдельных культур, внутри них чувствуются только региональные различия между сравнительно большими группами (например, между жителями Италии, Скандинавии и Иберийского полуострова), но внутри этих групп – на этот раз уже действительно этнические – различия неустановимы. Прически степных народов по сути заметно отличаются от европейских, но их отдельные разновидности (длинные распущенные волосы, коса, бритая голова) уже характеризуют не отдельные этносы, но по всей вероятности только группы этносов, регионы. Естественно, это уже само по себе показательно, например прически аваров отличались от причесок венгров. Об аварах до нас дошло замечательное письменное свидетельство, когда их послы около 557/558 года впервые появились в столице Византии: Со спины их волосы, перевязанные и переплетенные лентами, были очень длинны (это подтверждают археологические находки и памятники живописи). У венгров ситуация была совершенно иная: в одной современной им хронике было написано, что волосы они срезают ножом налысо, с такой прической еще в 1046 году ходил восставший Вата, который «побрил себе голову и отпустил три косицы на языческий манер». Кремонский епископ, ставший в 968 году послом при дворе византийского царя, упоминает о болгарских послах, также постриженных «на венгерский манер». Не лишним будет еще раз напомнить, что некоторые среднеазиатские народы, подобно аварам, отпускали длинные волосы (например, хазары или жители тюрфанского бассейна), некоторые завязывали волосы в хвост (азиатские хунны, западные тюрки), а некоторые, подобно венграм, брили голову (например, восточно-монгольские сиен-пики во II–IVвеке, среднеазиатские хефталиты в V веке или дунайские протоболгары в IX веке).

77

Чанад Балинт

Оружие

Традиция, согласно которой оружие трактуется как один из показателей этноспецифики, восходит к Тациту, в эпоху раннего Cредневековья многие авторы письменных источников, вслед за Вергилием (я воспеваю оружие и героев), считали необходимым характеризовать отдельные европейские народы на основании используемого ими оружия. Современник так описывает народы, восставшие против гуннов после смерти Аттилы: гот, сражающийся с длинной пикой, гепид, неистовствующий со своим мечом, умирающий руг, заколовший себя собственным копьем, пеший суав и лучник-гунн, алан в тяжелом снаряжении и герул в легком. Впрочем, сложно представить, чтобы каждый из перечисленных этносов пользовался только одним видом оружия, это красочное перечисление является либо плодом литературной стилизации автора, либо в нем есть элемент истины, однако в любом случае его не следует стопроцентно принимать на веру. Подобные умонастроения вдохновляли также следующего автора, который проводит параллель между военной тактикой венгров, появившихся в Средней Европе в начале IX века, и военной тактикой бриттов. Это, бесспорно, не имеет ничего общего с реальной действительностью: «разница между ними и бриттами состоит в том, что одни используют метательные ножи, в то время как другие используют стрелы». Впрочем, тенденция к обобщению и упрощению существовала также и в Азии (еще одна причина, по которой показания источников следует рассматривать критически), в 174 году н.э. вождь азиатских хуннов писал китайскому императору, что под его началом «собрались все боеспособные лучники». Трудно поверить, чтобы подданные империи хиунг-ну – включавшей в себя огромное число этносов! – пользовались только или преимущественно данным оружием и все эти люди были для автора источника всего лишь «наименьшим средним арифметическим». В мире не так уж много оружия, и авторы письменных источников не так уж подробно его описывают, чтобы на основе их сообщений однозначно классифицировать этносы.

78

Кто был «венãром» в период «обретения родины» и в эпохó Святоãо Иштвана?

Фольклор и народная традиция

Венгерская этнография только в первый период своего существования, в запальчивой юности, жила надеждами, что она надлежащим образом сможет пролить свет на нашу древнюю историю. В широких кругах мало известен один замечательный факт: наши выдающиеся этнографы еще сто лет назад, в годовщину тысячелетия обретения родины, пришли к заключению, что в историческом аспекте круг компетенции этнографа существенно ограничен. Мало кто обратил внимание, что Ласло Коша и Тамаш Хофер решительно расстались с иллюзиями, будто бы этнографы могут адекватно реконструировать древность. В исследованиях по фольклору, несомненно, выявляется значительное количество древних архетипов, но очевидно также, что ввиду весьма и весьма приблизительной хронологии имеющихся в нашем распоряжении данных, а также ввиду того, что некоторые модели культурно-межэтнических контактов могут быть нам неизвестны, следует чрезвычайно осторожно делать выводы из потенциальных данных об этнологических древностях. В венгерском фольклоре, наряду с элементами восточной традиции, много также черт европейской христианской духовной культуры. При всем том в нем сохраняются исконно венгерские древние черты, это подтверждает предание о Белой лошади и мотив поднятия щита в Гестах Анонима, датированных XIII веком, абсолютно точно эта особенность сформулирована в названии монографии Лайоша Вардьяша: Восточная традиция – западная культура. Таким образом, фольклорные данные могут ориентироваться на исследование специфики венгерского этногенеза, но от них нельзя ожидать этнических «рецептов» или ответа на принципиальные вопросы исторического плана.

Âобласти этногенеза, конкретно в области исследования легенд

îпроисхождении народов, классическими стали работы Рихарда Венскуса, который затрагивает в том числе проблему возникновения этноса. С его точки зрения, осознание народом своего происхождения в каждый конкретный момент базируется на традиции, которую формирует «престижная» группа. В процессе этногенеза другие группы, влившиеся в этнос или стремящиеся занять престижное положение, могут оттеснить эту традицию на задний план или вы-

79

Чанад Балинт

теснить совсем. Согласно модели Венскуса, небольшая группа лиц, оберегающих традицию – которая совсем необязательно идентична правящей группе, – может принять, переработать или попросту присвоить себе традиции иных этносов, если они являются приемлемыми для остальных групп, формирующих этнос. У венгров на ранней стадии существования этноса также сосуществовало несколько традиций: первая была связана с происхождением самого этноса, вторая представляла собой миф о происхождении королевской семьи. Легенда о Чудесном Олене не является ни исконно, ни исклю- чительно венгерской, это вариант классической греческой сказки, которую можно прочитать еще в тексте II века н.э. у Паусания, позже ее заимствовали готы, утигуры и кутригуры, и далее она появляется у средневековых авторов. Впрочем, второй миф о происхождении венгров является оригинальным, это легенда о Туруле, о хищной птице, оплодотворившей во сне древнюю Праматерь, она была связана с правящей династией Арпадов. В двух этих легендах переплелись традиции разных народов, составивших венгерский этнос, кроме того, очевидно существовала также третья легенда: название меча, подаренного около 1056 года матерью короля Соломона, свидетельствует о том, что в кругу династии Арпадов в той или иной форме продолжали сохраняться легенды об Аттиле. Соответственно, возведение своих корней к Турулу и одновременно к Аттиле гармонично функционировало не только в пределах королевской семьи, очевидно, самому летописцу нисколько не мешало то, что для нашего сознания, базирующегося на формальной логике, выглядит противоречивым. Кроме того, заслуживает внимания факт, который особенно подчеркивал Эне Сюч: в 948 году прибывшие в Константинополь венгерские послы, по всей вероятности вельможи высокого ранга, при ответе на вопрос о происхождении венгров упоминают вовсе не Легенду о Чудесном Олене. В тот период этническая традиция начинает расходиться с языковой действительностью: Ласло Дюла совершенно справедливо отмечает двойственность, которая проявилась в экспедиции монаха Юлиана: следуя венгерским преданиям, сперва он направился в район Кубани, где располагалась прародина оногуров, к этникону данного народа восходит наш этноним, употребляемый иностранцами! [hungarus, venger и т.д.],

80