Венгерский гений. Венгры, как они видят себя, Венгрию, свое место в истории и современном мире

Дома здесь, в Венãрии – дома во всем мире

В годы, последовавшие за коренным переломом, я устраивал в факультетском клубе семинары-ужины, куда приглашал всех преподавателей, которые в той или иной форме подключились к исследованию постсоциалистического переходного периода, преподаванию или проведению консультаций. Мы регулярно собирались вместе, и кто-нибудь из участников за накрытым к ужину столом отчитывался в своем опыте, за чем следовала интересная дискуссия, в которой не раз схлестывались диаметрально противоположные взгляды.

Новая ситуация вызвала рост интереса не только у преподавателей, но и студентов. Притом что на мой посвященный социалистической системе курс и раньше записывалось немало студентов, обычно гораздо больше, чем на другие семинары, не строго обязательные, а предлагаемые для посещения по выбору студентам, обучающимся в докторантуре. А теперь количество записывающихся ко мне слушателей увеличи- лось в разы по сравнению с тем, что было раньше. По мере того как в 1990-е годы шли вперед, приезжало учиться все больше слушателей из бывших социалистических стран: парочка русских, украинцев, румын, болгар, узбеков и, как и прежде, китайцев. Мне доставляло особую радость, что среди моих студентов было и несколько венгров.

Преподавание всегда требовало большой подготовки, а теперь

èвовсе превратилось в сверхсложную задачу. Политический переворот

èсмена общественного строя означали огромный вызов для всех профессиональных экономистов, специализировавшихся в области компаративной экономики, «советологии» и восточноевропейских исследований. Попадались коллеги, которые бросили эту специальность, потому что видели ее бесперспективной, сомневались, что в будущем смогут применить полученные в этой области знания где-либо еще. А другие, и я в их числе, попытались взяться за работу засучив рукава.

По поводу социалистической системы у меня был уже четко сложившийся и наработанный курс. За ним стояли годы исследований и целая библиотека перелопаченной литературы. По сравнению с этим институты постсоциалистического региона, политическое и общественное устройство и правовая система находились (и находятся сегодня) в состоянии постоянной и стремительной перестройки. Я полностью отдавал себе отчет (и честно говорил об этом своим слушателям), что передаю еще не устоявшиеся знания и материалы. Зато я считал это более полезным, нежели просто безмолвствовать.

181

Янош Корнаи

Транзитология – это, очевидно, только временное занятие. Само слово означает следующее: как только переходный период подойдет к концу, эта своеобразная специальность тоже исчерпает себя. Но если суметь с толком воспользоваться этим случаем, то можно приобрести опыт, который трудно переоценить и который потом можно будет применять в иных целях. История предлагает нам настоящую лабораторию, в которой мы собственными глазами можем наблюдать, как за уникально короткий по историческим меркам период времени происходит великая трансформация. Оглядываясь назад, я жалею не о том, что посвятил часть себя занятиям транзитологией, а скорее о том, что экономическая наука в целом (и даже шире за ее пределами – общественные науки) не использовала в достаточной мере эту фантастически интересную, волнующую и поучительную возможность для исследований.

Когда я начал преподавать экономику переходного периода, я оценивал ситуацию таким образом, что в одиночку не смогу дать исчерпывающий обзор. Я организовал серию лекций, на которые приглашал сведущих в теме корифеев. На лекции приходило много студентов и задавало интересные вопросы. Вместе с тем я неоднократно слышал от студентов

âприватных беседах, что материал не укладывается у них в голове в стройную систему. Каждый лектор приносит в аудиторию свое видение и восприятие, свою исследовательскую методику, свои предвзятые концепции (что совершенно правомерно и так и должно быть), но студенты никак не могут свести воедино эти разнородные элементы и составить для себя целостную картину. Когда контуры перехода начали вырисовываться более ясно, я попытался сам провести по этой теме серию лекций, основанных на единой структуре и однозначно понятном ходе рассуждений. Студенты охотно приняли это изменение. Однако я уже не смог решиться на то, что совершил за десятилетие до этого в своем курсе о социалистической системе; я не переработал в форме книги все свои устно изложенные материалы. Хотя наверняка существовала потребность

âобобщающих монографиях и по теме перехода, однако эта задача выпадает молодому поколению.

Наконец настало время задуматься, что же дальше. В виде предисловия к предстоящей истории я должен сказать несколько слов о существующих в Америке правилах отправки на пенсию. В Америке дискриминация по возрасту запрещена законом. Работодатель может уволить

182

Дома здесь, в Венãрии – дома во всем мире

работника на основании того, что больше в нем не нуждается. Он может поступить так, будь работнику хоть 30, хоть 70 лет. Однако закон не позволяет, чтобы в какой-то определенный час Х, допустим, в возрасте 60 или 65 лет, звенел будильник и работнику сообщали: «Ваше время вышло, пора на пенсию». Старость не может служить основанием для увольнения. К защищенности такого рода для пожизненно назначенных на должность штатных профессоров добавляется еще одна особая привилегия. То, о чем я уже упоминал, когда впервые заговорил об этой своеобразной категории: университет не может расторгнуть контракт с пожизненно назначенным на должность штатным профессором. В конечном итоге выходит, что для этой привилегированной категории, к которой принадлежал и я, нет обязательного пенсионного возраста, в противоположность европейской практике, где такой пограничный возраст есть. Профессор университета сам решает, когда он по собственному почину пойдет на пенсию. Если он захочет, то может оставаться активно работающим до тех пор, пока позволяют его физи- ческие силы.

Существует довольно скромная государственная пенсия, примерно на уровне прожиточного минимума, получать которую имеет право любой гражданин, плативший обязательные взносы на социальное страхование. Помимо этого, на протяжении всего активного периода работы преподавателя университет отчисляет в некоммерческий частный пенсионный фонд специальный пенсионный взнос. Доход от этих вложений получает выходящий на пенсию преподаватель. Гарантированной суммы нет, конечный результат зависит от многих факторов. В первую очередь, от количества лет педагогического стажа и от размера заработка преподавателя в каждый момент времени. А наряду с этим от того, какой портфель был выбран для преумножения накапливающихся отчислений, а также от того, каков был инвестиционный доход от вложений в период перечисления взносов.

Что означает выход на пенсию для американского профессора? Что касается его денежного дохода, тут предлагается широкий выбор: он может забрать всю сумму накоплений сразу, может попросить пенсию в виде пожизненной ренты, может распорядиться, чтобы после его смерти пенсия перечислялась его вдове и т.д. Если преподаватель занимался педагогической деятельностью в течение сорока-сорока пяти лет и при этом последовательно прошел все ступени карьерной лестницы, типич-

183

Янош Корнаи

ной для университетов, то выход на пенсию для него не сопровождается резким падением доходов. И в то же время он приносит облегчение: преподаватель больше не должен тянуть лямку преподавания и участия в административной работе. Если он желает, то может продолжать заниматься исследовательской работой, университет поддерживает его конкурсные заявки. Он имеет право пользоваться университетским кабинетом. Он может при желании оставаться в бурлящей духовной атмосфере университета, ходить в университетскую библиотеку и университетский бассейн, может посещать факультетский клуб, а также пользоваться организованным для университета корпоративным медицинским обслуживанием, в который он также вносил свой материальный вклад. Подводя итог, профессор американского университета теряет очень мало, как в материальном, так и в интеллектуальном плане, зато очень много выигрывает из-за того, что он жестко не связан обязательным выходом на пенсию. Неудивительно, что большинство из них, достигнув определенного возраста, добровольно уходят на пенсию.

Мой случай был совершенно другим. Меня тоже не принуждали выйти на пенсию ни законодательство, ни трудовое соглашение. Но мы с женой должны были заблаговременно продумать, сколько еще мы выдержим двойную нагрузку по мере того, как будем становиться старше. До какого времени вынесем необходимость дважды в год сначала упаковывать вещи, а потом их распаковывать, и переезд туда и обратно? До каких пор сможем улаживать бесчисленную кучу дел и проблем административного характера, связанных с параллельной жизнью в Будапеште и в Кембридже, а также ту лишнюю добавочную работу, которую накладывает на нас необходимость решать множество неотложных дел, возникающих на обоих рабочих местах? Мы не хотели дожидаться, пока какая-нибудь внезапная болезнь вынудит нас принять решение, а хотели провести ликвидацию американской части нашей жизни, пока еще чувствовали в себе достаточно сил для завершения.

Для нас, в противоположность нашим уходящим на пенсию американским коллегам, прекращение преподавательской деятельности сулило не только облегчение и уменьшение нагрузок, но и большие потери. Переезд на родину означал, что мы выпадем из того ни с чем не сравнимого духовного и культурного бурления, которое значили Гарвард, Кембридж и Бостон. Напрасно мне обещали, что у меня и впредь останется свой кабинет, я смогу пользоваться одной из крупнейших

184

Дома здесь, в Венãрии – дома во всем мире

âмире научных библиотек, обедать в Факультетском клубе и иметь возможность встречаться с прежними собратьями-преподавателями, все это так и останется невостребованными возможностями.

После многих посещений мы решили: пусть 2001/2002 год будет моим последним учебным годом в должности преподавателя в Гарварде, а потом мы окончательно вернемся домой.

ßсообщил студентам на своем курсе, что они последние, кого я учу. Я сохраню в памяти как приятное воспоминание то празднество, которое они устроили для меня в конце последней лекции, и те теплые, проникнутые глубокой человечностью и приязнью слова, которые они, не указав своих имен, написали в официальные оценочные листы нашей кафедры.

Многие пожилые люди с грустью рассказывали мне в Будапеште, что при их уходе на пенсию начальство и коллеги попрощались с ними, устроив довольно-таки безликий и формальный праздник. Я могу с добрым чувством отчитаться в том, каким содержательным и искренне дружеским было то собрание, на котором чествовали меня. Дейл Йоргенсон18 дал высокую оценку моим заслугам в профессиональной и общественной сфере в краткой лекции, которую отличали не только слова признательности, но и столь характерные для Йоргенсона основательность и профессиональная скрупулезная тщательность. Следующий оратор, Эрик Маскин19 , был в то время экономистом не в Гарварде, а в Институте перспективных исследований Принстона. И специально приехал на праздник оттуда. Эрик, уснащая свой рассказ массой юмористических эпизодов, говорил о том, как мы вместе трудились над теорией «мягких бюджетных ограниче- ний» и как мы занимались с нашими общими студентами – группой очень талантливых китайцев. Джеффри Сакс20 рассказал: если он чтонибудь писал и показывал мне, то всегда испытывал страх и трепет, потому что знал, что я строго и беспристрастно оцениваю все, что попадает мне в руки. Важнейшим качеством, которое он выделил

âсвязи с моей работой, было то, что я рассказал правду о мире, в котором царили тирания и ложь. В этом, то есть в уважении к правде, он сравнил меня с Михником и Гавелом. Я ощущал, что это утверждение оказывает мне честь.

После трех моих коллег-экономистов взял слово мой сын Андриш (Андрюша), живший в Бостоне, который с привычным для себя милым

185

Янош Корнаи

юмором рассказал, что, по его собственному семейному опыту, значили

âмоей жизни наука и Гарвардский университет.

Âзаключение выступил и я, наполовину в ироническом ключе, наполовину серьезно. Я не знал, да и не хотел раскрывать, что переживаю трогательный момент в своей жизни. В прозе это трудно выразить, музыка Шуберта может дать почувствовать, как человек может одновременно испытывать счастье и печаль. Меня охватило дивное чувство, что я восемнадцать лет мог жить, учиться и учить, заводить друзей в этой духовной общине. Мысль, что все это я должен оставить позади, причиняет боль.

После празднества следовало прощание за прощанием. Расставание с друзьями. Еще одна короткая прогулка по Бостону, по знакомым улицам и площадям. Ненадолго заскочить ночью на нашу любимую площадь Гарвард-сквер. Еще один беглый взгляд на книги в круглосуточном книжном магазине.

Прощание с Андришем, его женой Аги и детьми – теперь мы увидим их по одному разочку, когда они навестят нас дома. Расстояние особенно усложняет нам возможность наблюдать за тем, как подрастают вступивший в подростковый возраст Мишка и находящиеся в самом обаятельном детсадовском возрасте Дани и Нори.

Мы начинаем разбирать свою квартиру на улице Маунт Оберн, каждую вещь в которую мы раздобывали и расставляли по местам с такой заботой и любовью. Кое-что мы раздарим, кое-что увезем в Будапешт. Ящики и коробки постепенно заполняются. Приходят рабочие-транс- портировщики, укладывают их в контейнер и отправляют в Будапешт.

Сейчас я будто снова отматываю пленку, и мы проигрываем первые дни периода времени, прожитого в квартире на улице Маунт Оберн. Мы опять некоторое время спим на полу на надувных матрасах. Я сколотил временный письменный стол и смастерил книжные полки

âмоем рабочем кабинете, на нем стоит компьютер и дежурные папки. Все время находятся какие-то дела, нужно что-то писать до самого последнего времени. «Стойкий оловянный солдатик», – называет меня Жужа в такие моменты. Мы сняли видеофильм об этих последних днях, одновременно и забавных, и от которых сжималось сердце.

Наконец настает день, и мы отправляемся в Европу. Сначала, по уже сложившейся привычке, в Швецию, где проводим несколько дней с нашей дочерью Юдит и ее девочками, Жофи и Анной. Потом дальше,

186

Дома здесь, в Венãрии – дома во всем мире

на родину в Будапешт, где в аэропорту нас встречают сын Габи и его семья – Тюнде, Юлчи и Томи. Мы знаем и надеемся, что еще вернемся в Кембридж несколько раз. Но это уже будет не то возвращение, как было раньше из года в год, когда мы, пробыв несколько месяцев в Будапеште, приезжали назад в наше американское жилище. Один этап нашей жизни безвозвратно закончился.

В родной домашней среде

Летом 2002 года по приезде в Будапешт мы оказались надолго загружены и связаны переездом. В доме на улице Добшинаи, где мы двадцать восемь лет жили в квартире на четвертом этаже, бесконечные подъемы по лестнице оказались чересчур утомительными. Мы должны были заняться поисками квартиры в доме, где есть лифт. Наконец удалось подобрать в Обуде такую квартиру, какую мы представляли для себя в мечтах. Мы обставили ее так, чтобы она напоминала милые сердцу места из нашего прошлого: в ней находятся купленные в Кембридже мебель, картины и книги, а рядом с ними предметы обстановки и украшения интерьера, и вновь – книги, книги и книги, которые мы перевезли из своей будапештской квартиры.

Кто переезжал когда-нибудь, знает, какой это утомительный процесс. В нашем случае он был особенно труден, ведь мы должны были соединить в нашей новой квартире обе прежние – американскую и будапештскую. И что намного тяжелее физической нагрузки, так это отбор – что нам оставить, что подарить и что окончательно выбросить за ненадобностью. Мы видели, как наши более пожилые американские друзья борются с этой же проблемой, когда из своих просторных домов в пригороде переезжают в меньшие по площади городские квартиры. Теперь и мы познали, каково расставаться с каждой из привычных и полюбившихся вещей – предметом мебели, книгой, старой рукописью. И все-таки переезд, собственно говоря, слу- чился очень вовремя. Договариваться с мастерами о времени и ругаться, когда согласованные сроки срываются, доставать снаряжение, снасти, укрывающие и упаковочные материалы, расставлять по местам целые коллекции книг, дискет и видеокассет – эти и тысячи прочих видов деятельности по переезду настолько поглощали все внимание, что

187

Янош Корнаи

у нас не оставалось времени ностальгировать, снова и снова переживать растравляющее сердце чувство, с которым мы покинули Кембридж.

«Вы что, с ума сошли? Ну зачем вам понадобилось возвращаться, когда за границей у вас было все – и работа, и квартира, и великолепное окружение?» Не раз задавали нам этот вопрос.

Да, с тех пор нас окружает много всего такого, что внушает отвращение или вызывает возмущение. Если включить телевизор или радио и начать слушать новости, я очень скоро их выключаю, потому что не могу дослушать до конца, как кого-то бесконечно поливают грязью, разоблачают и изображают разоблачение, у меня уши вянут от резкого тона. Пустые обещания и легковесная, поверхностная информация льются потоком.

Не только в политической жизни, но и в других сферах повседневности я слишком часто сталкиваюсь с невоспитанностью, хамством и бестактностью людей. То меня раздражает нетерпение водителя автомашины, когда он яростно гудит, если ему приходится подождать на светофоре всего секунду после того, как загорелся зеленый, то вызывает досаду невнимательность продавца в магазине или официанта.

Но все же в этом мире я чувствую себя дома. И даже если что-то плохо, то это плохое – хорошо знакомое, домашнее, свое родное. Я в нем ориентируюсь. Я знаю или подозреваю, от чего водитель машины проявляет нетерпение, почему продавец в магазине рассеян и думает не о работе, а занят какими-то своими мыслями.

Была одна такая старая шутка. Венгерская делегация приезжает в Китай. Мао Цзэдун спрашивает членов делегации: «Сколько жителей в Венгрии?» И когда получает ответ, комментирует: «Как вам хорошо! Если вас так мало, значит, все друг друга знают».

В Америке перед профессором Гарвардского университета открываются многие двери, но все же в этой огромной стране я был маленькой, неприметной и никому не известной точкой. Здесь, на родине, все иначе. Здесь я провел уже семьдесят семь лет. Я знаком хотя и не со всеми, но все-таки с очень многими людьми. И пусть я не всем известная звезда, все-таки очень многие знают, кто я такой. Если я попрошу аудиенцию у министра, он наверняка меня примет, если я позвоню главному редактору какого-нибудь издания, мне не придется долго представляться и объяснять, кто я.

188

Дома здесь, в Венãрии – дома во всем мире

Если в плане физического расстояния мы оказались дальше от нашего живущего в Америке сына Андриша и его семьи, то теперь мы настолько же ближе к нашему живущему в Будапеште сыну Габору и его семье. Теперь из Будапешта нам легче добраться до живущей в Швеции Юдит и ее дочек, чем из Кембриджа, не говоря уже о том, что теперь мы вместе стали гражданами Европейского союза. Особенно радостно, что с нашими уже взрослыми внучками и внуками, преподавателем гимназии Юлчи и студенткой университета Жофи, с Анной и Томи мы можем поговорить на более серьезные темы, и я всегда могу рассчитывать на квалифицированную помощь Томи, если у меня возникают какие-то проблемы с компьютером. (Конечно, здесь не имеет смысла думать о компромиссах и взаимных заменах. Отсутствия когото одного из детей и внуков не восполняет то, что легче добраться до кого-то другого из них.)

Мы привыкли к тому, что теперь, если не брать в расчет некоторых краткосрочных случайных поездок, постоянно проживаем в Венгрии. Конечно, мы скучаем по тому, как в прежние годы, когда мы уже по-настоящему уставали от бремени забот на родине, здорово было думать о том, что скоро мы сядем в самолет и оставим за спиной напряжение и все венгерские горести, вновь насладимся безмятежным покоем, мирным уютом и красотой Кембриджа21 . Когда нас начинала точить тоска по тем местам и временам, мы утешались другими мыслями. Наконец мы дошли до того, что ближе к концу лета не должны беспокоиться, когда же начинать паковать вещи, когда приступать к ревизии моих конспектов для лекций. Восемнадцать лет наши часы отсчитывали ритм «полгода – год». Но переезды туда и обратно раздробили течение лет на короткие отрезки. А теперь время течет равномернее.

Ìû äîìà.

Примечания

* Выдержки из моей книги «Силой мысли. Автобиография для наведения порядка» (Будапешт: Озирис, 2005). По просьбе редакторов я внес в текст несколько незна- чительных и во всех случаях носящих технический характер изменений. Эти изменения призваны служить тому, чтобы приведенные здесь размышления и наблюдения были понятны и вне контекста автобиографии. – Примеч. авт.

1 В 1970 году меня пригласили в Болгарию на международную конференцию, которую устраивала Еврокомиссия ООН. Я хорошо помню ощущение гнетущего страха,

189

Янош Корнаи

которое испытывал, когда разрешение на выезд запаздывало. Я получил «окно» в буквальном смысле слова в последний момент, всего за несколько часов до отъезда. – Примеч. авт.

2 В назначенном 6 октября 2009 года новым, досрочно избранным премьер-ми- нистром Греции Йоргосом Папандреу правительстве министром экономики, конкурентоспособности и торгового флота стала 57-летняя Лука Кацели (по сообщению ИТАР-ТАСС).

3 Организация Объединенных Наций, 5 мая 2005 года – Генеральная Ассамблея Организации Объединенных Наций в составе 191 страны сегодня единогласно утвердила кандидатуру Кемаля Дервиша, бывшего министра финансов Турции, занимавшего высокие должности во Всемирном банке, на пост администратора Программы развития Организации Объединенных Наций (ПРООН). Господин Дервиш приступил к исполнению своих обязанностей администратора ПРООН на четырехлетний срок 15 августа 2005 года. По сообщениям информационных агентств, Кемаль Дервиш подал в отставку с поста министра финансов через несколько часов после аналогичного шага министра иностранных дел Исмаила Джема 11 июля 2002 года.

4 Многие в среде интеллигенции употребляли словосочетание «реально существующий» с издевкой или оттенком насмешки. По-моему, это очень удачное определение, и я употребляю его охотно и без кавычек. Социализм реально существовал – и был таким, каким был (а не таким, каким его изначально представляли приверженцы социалистических идей). – Примеч. авт.

5 Нейман Джон фон (Янош Лайош фон Нойман; 3 дек. 1903 г., Будапешт – 8 февр. 1957 г., Вашингтон) – американский математик и физик, родом из семьи венгерских евреев. Оставил труды по функциональному анализу, квантовой механике, логике, метеорологии. Удостоен премии Энрико Ферми. Внес большой вклад в создание первых ЭВМ и разработку методов их применения.

6Вигнер Ен¸ (17 нояб. 1902 г., Будапешт – 1 янв. 1995 г., Принстон) – венгерский

èамериканский физик, в 1967 году стал лауреатом Нобелевской премии вместе с Марией Г¸пперт-Майер (1906–1972) и Хансом Даниэлем Йенсеном (1907–1973) «за развитие теории атомных ядер и элементарных частиц, а также открытие и применение основных принципов симметрии в квантовой механике».

7 Вилмош (Уильям Джон) Феллнер (31 мая 1905 г., Будапешт – 15 сент. 1983 г.,

Вашингтон) – экономист. Учился в университетах Будапешта, Цюриха, Берлина. С 1939 года проживал в Америке, занимался научной и преподавательской деятельностью в Калифорнийском и Йельском университетах, в 1973–1975 годах входил в коллегию советников президента США. Его научные статьи публиковались главным образом в американских журналах.

8Эньеди Илдико (р. 15 нояб. 1955 г.) – венгерский режиссер, наиболее известные

ååфильмы, шедшие в российском прокате: «Мой двадцатый век» (1989) и «Волшебный стрелок» (1994, в нем снялся Александр Кайдановский).

9 Шифф Андраш (р. 21 дек. 1953 г., Будапешт) – венгерский пианист, один из

наиболее выдающихся пианистов своего поколения. Его игра отличается потрясающей техникой и музыкальностью. Международную известность он приобрел после победы на конкурсе имени П.И. Чайковского, проходившем в 1974 году в Москве.

10Ñì.: Саколцаи Аттила. Революция и освободительная борьба 1956 года. Будапешт: Институт 1956 года, 2000.. 92 с. – Примеч. авт.

11Эта шутка рисует немного идиллическую картинку по поводу возможностей эмиграции. Действительно, в это время тот, кому не был запрещен выезд, мог вые-

190