Венгерский гений. Венгры, как они видят себя, Венгрию, свое место в истории и современном мире

От оборонительноãо щита христианства до членства в Европейсêом союзе

Ференц Пульский в 1840 году в связи с регулированием течения Дуная затронул и задачи Венгрии на Балканах. «…Первая и главная задача внешней политики нашей родины, – писал он в своей книге, – добиться влияния над провинциями в нижнем течении Дуная», которые некогда платили налог венгерской короне и чьи названия до сих пор все еще украшают титул короля венгерского. Это та политика, что была у самых великих королей из дома Арпадов, что была у КарлаРоберта Анжуйского и Лайоша Великого, что была у Яноша Хуняди, что всегда множила блеск и величие нашей отчизны… Мир в Европе – пророчил он, – будет лишь тогда, когда наследие Лайоша Великого вновь возвратится к нашей нации, и Венгрия еще раз возвысится и станет тем, чем сделали ее этот король и Матьяш Корвин: лежащей в центральной точке Европы и окруженной снежными пиками, насквозь пересекаемой Дунаем, омываемой морями с двух сторон прекрасной страной – сердцем Европы»57.

Эта страстная мечта, которую можно назвать венгерской имперской идеей, превратилась в конкретную политическую программу в связи с новыми условиями и предпосылками, появившимися в эпоху освободительной борьбы 1848–1849 годов. План немецкого единства, охватывающего австрийско-немецкие провинции, вновь поднял вопрос

îвозможности существования управляемой Габсбургами, но имеющей своим центром Венгрию придунайской империи, куда наряду с Хорватией и Славонией, Трансильванией и Пограничным сторожевым краем входили бы Галиция и Далмация, более того, которая в какой-либо форме притянула бы к себе отпадающие от Османской империи нижнедунайские провинции. Эта дерзкая мысль, которая, кстати, по своим контурам весьма смахивала на позднейший предложенный Кошутом проект конфедерации, но уже без Габсбургов, с развитием событий в оборонительной войне Венгрии за свою независимость очень скоро была снята с повестки дня58 . Однако насовсем она не исчезла. Барон Йожеф Этв¸ш, министр по делам религии и просвещения в правительстве Баттяни, а затем и в правительстве Андрашши, который вместе с Деаком явился автором и создателем идеи дуализма и законов о национальностях и был одним из наиболее глубоких выразителей полити- ческой мысли своей эпохи, до и после Вилагоша, в равной мере мечтал

îтом, чтобы, объединив чехов, поляков, «прочих славян-католиков

301

Иãнац Ромшич

и еще по крайней мере румын», в конце концов все же создать венгерское государство, напоминающее державу Лайоша Великого59 .

Âсистеме аргументов для легитимации венгерской имперской идеи

âравной мере нашли свое место историческая правовая основа, коммерческий интерес, географическая, а точнее, ландшафтно-гидрографи- ческая необходимость и цивилизационный подход. Роль оборонительного щита, обратившаяся к тому времени в совершенно нерелевантный анахронизм, уже не упоминалась. Гораздо больше подчеркивалась роль венгров как посредников между Востоком и Западом, а именно: народ с Востока на Западе, точнее, обратившись в западный народ, выступает проводником и распространителем на Востоке ценностей западной цивилизации. Редактор журнала «Венгерский вестник» Матьяш Рат в конце XVIII века еще полагал, что первоочередная задача – изучение языков восточных народов и посредничество в передаче их культуры Западу. «Таким образом, – писал он, – мы станем словно бы ходатая- ми-посредниками между живущими там, где солнце восходит, и там, где солнце заходит, имея возможность донести до тех, последних, сокровища и науки этих, первых»60 .

Âболее поздние времена, а в особенности в десятилетия экономи- ческого и культурного подъема после Австро-Венгерского соглашения 1867 года, на передний план была выдвинута мысль о связанном воедино с венгерской экспансией продвижении и распространении на Востоке западной культуры. «Восток, – прозвучало во вступительной речи Беньямина Каллаи при избрании его в члены Академии наук в 1883 году, – не может навечно оставаться в недружественной изоляции». Необходимо достижение гармоничной уравновешенности, взаимной передачи, которую «должны взять на себя мы, потому что мы наилуч- шим образом отвечаем этому предназначенью. …Ведущая роль в решении этой задачи принадлежит нам, если мы того захотим»61 .

Âгоды перед Первой мировой войной у венгерского империализма – потому что речь-то идет именно о нем – появилась другая, еще более амбициозная разновидность – так называемый туранизм. Всячески указывая на азиатские корни венгерского народа и тесное родство венгерского языка с наречиями Внутренней Азии, это идейно-политичес- кое течение считало потенциальной целью устремлений для венгерской экономической и культурной экспансии уже не только Балканы,

302

От оборонительноãо щита христианства до членства в Европейсêом союзе

но и обширные азиатские регионы между Каспийским морем и Памиром. В первом номере печатного органа учрежденного в 1910 году Туранского товарищества – начавшего выходить в 1913 году журнала «Туран» – можно прочесть: «На Восток, мадьяр! На Восток в национальной, научной и экономической сфере! …Венгерская нация стоит на пороге великого и светлого будущего, и совершенно точно, что за золотым веком германской расы и славянства последует эра расцвета туранцев. Нас, венгров, западных посланцев исполинской пробуждающейся державы, ожидает великая и трудная, но славная задача – стать духовными вождями и экономическим авангардом шестисот миллионов туранцев». Автором этих строк был ученый-географ и будущий депутат парламента, который позднее станет известен благодаря своей продуманной внешней политике, молодой Пал Телеки62.

Венгерская имперская мысль, желающая контролировать Балканы, а особенно ее туранский вариант, нацелившийся на часть Азии, может считаться лишенной каких бы то ни было реальных оснований, глубоко иллюзорной и страдающей мегаломанией идеей в венгерской полити- ческой мысли. Либо же, цитируя Иштвана Бибо, таким проявлением венгерской оценки ситуации и пониманием своей роли и предназначе- ния, которое «произошло от страдающего чрезмерной избыточностью восприятия реальных сил»63.

«Второй Мохач» и «новое покорение»

Первая мировая война в равной мере похоронила под собой и империю Габсбургов, и историческую Венгрию. Поколениям, настроенным на победу и на национальное величие, после победы пришлось столкнуться с таким поражением, которого ранее они и вообразить себе не могли и которое многие тогда и позднее сравнивали с Мохачем. Поэтому нет ничего удивительного в том, что почти все крупные деятели, определявшие направление духовной и политической жизни первых десятилетий после поражения, подобно элите XVI–XVII веков, устроили самопроверку и составили об этом отчет. Из интерпретаций этого сформировались две крупные и до настоящего времени оказывающие свое воздействие формы метанарратива64 .

303

Иãнац Ромшич

Консервативная элита и ее духовная свита объясняли случившееся частично безучастием, наплевательским отношением и полным неведением держав-победительниц, а также алчностью национальных элит, которая поддерживалась умелой пропагандой, частично – неподготовленностью, мягкотелостью и «недотепистостью» венгерских революционеров, даже больше – на манер немецкого Dolchstolegende – тезиса об ударе в спину (то есть утверждения, будто Германия проиграла Первую мировую войну в результате революции) – «подрывной деятельностью деструктивных движений». «Миротворцы, – провозглашал самый выдающийся политик эпохи, граф Иштван Бетлен, – совершенно не отдавали себе отчета в значимости живущих в бассейне Дуная народов или в их взаимоотношениях», в то время как «признаваемые всеми в качестве союзников чехи, сербы и румыны пустили в ход все для того, чтобы ввести их в заблуждение в этом отношении». Это привело к тому, что на месте Австро-Венгрии, которая веками обеспечивала равновесие власти, противостоя угрозам крупных держав Запада и Востока в равной мере, «создали две увечных страны-обрубка, которые отрезаны даже от элементарнейших условий своего существования, и создали три других нежизнеспособных страны, существованию которых ежеминутно угрожают опасностью взрыва раздирающие их изнутри национальные противоречия и напряженность». Однако при этом они вовсе не позаботились о создании и налаживании новых форм регионального сотрудничества, в равной степени неудовлетворительного и в отношении экономики, и в отношении безопасности. И таким образом, делал свой прогноз Бетлен, можно заранее видеть, что «на малые народы Центральной Европы замахнется либо восточный славянский исполин, либо германская военщина с ее “Дранг нах Остен”, либо оба вместе, стакнувшись друг с другом». За то, что «не были способны создать взаимопонимание между переселенными и переехавшими на их территории новыми поселенцами и их правителями, постоянно натравливаемыми на них извне», венгры, по Бетлену, не несли ни малейшей ответственности65 .

Роль «международной жидомасонской закулисы и плутократии», о которых обычно оперировавший рациональными аргументами Бетлен не писал, «разоблачил» среди прочих иезуит Бела Банга. Эти два направления явились теми, кто, как можно прочесть в книге этого хрис-

304

От оборонительноãо щита христианства до членства в Европейсêом союзе

тианско-демократического идеолога, изданной в 1920 году, «уготовали нам распад, разложение и участь европейской колонии, а в виде средства для этого усмотрели, как и в России, социал-демократическую революцию. После беспримерного кровопролития в течение четырех лет с четвертью падчерица либерализма – социал-демократия – всетаки вырвала из немецких рук оружие и помешала ей и в том, чтобы она сумела бы защитить своими катящимися назад ордами хотя бы свои собственные границы, измочалила и разметала армию, подвергла террору благонамеренную, но пассивную по своей природе буржуазию

èутопила в кровавом море пролетарской революции малую толику чудом оставшихся у страны ценностей»66 .

Âпротивоположность этому, объясняющая схема, которую создала оппозиционная режиму Хорти элита, основывалась на убеждении, что распад монархии и внутри нее – исторической Венгрии по сути соответствовал общей тенденции в развитии европейских государств и наций. Для того чтобы такого вообще не произошло, потребовались бы федерализация империи, а внутри Венгрии – создание национальных автономий. В духе этой концепции написал и опубликовал свою книгу, посвященную распаду империи Габсбургов, эмигрант Оскар Яси – министр по делам национальностей в правительстве Каройи в 1918 году. «Распад монархии Габсбургов и создание на ее обломках новых национальных государств, – аргументировал в своей книге Яси – профессор университета Оберлин, США, – по сути своей представляли собой тот же самый процесс, который во многих других государствах Европы привел к превращению в государства тех народов, которые признавали

èобъявляли своими общий язык и культуру. Те же основные причины, которые повлияли в направлении единства в государствах, гомогенных с точки зрения национального состава, при этнографической мозаике “лоскутной” империи Габсбургов проявили свое воздействие в направлении распада. …Монархия потерпела фиаско на том психологическом факте, что… не сумела создать взаимности между различным опытом, чувствами и воззрениями отдельных народов»67 .

Ласло Немет также истолковывал случившееся как органичное, то есть логическое развитие событий истории. «Монархию Габсбургов, – так он сформулировал свою мысль в лаконичной и безапелляционной форме, – развалил национализм в его крайнем проявлении – в форме

305

Иãнац Ромшич

принципа самоопределения народов. Как только этот принцип из XIX века полностью овладел нашими национальностями, Венгрия больше не могла сохраниться в ее прежней форме, причем готовность пойти на уступки взорвала бы ее так же точно, как и нетерпение»68 .

Эде Ормош, один из сторонников партии Яси и в этом отношении «альтер-эго» Белы Банга, только левого толка, был в меньшей степени фаталистом. Он видел причину в узколобой венгерской национальной политике последних пятидесяти лет: «Никто не может отрицать: непосредственная причина состоит в нашем поражении в мировой войне. Но это была лишь сакрализация обвинительного приговора за грехи наших предков. …То, что национальности бежали из-под обломков разваливающейся страны, что румыны, словаки, сербы захотели освободиться от венгерского владычества… имело причиной дворянскую, антинародную, шовинистическую, барскую политику Венгрии, которая внушила всем национальностям отвращение и ненависть к венгерскому владычеству»69 .

В том, что в силу экономических причин и по причине безопасности в равной степени необходимо заменить структуру мелких антагонистических государств региональным сотрудничеством, сходились оба больших лагеря со всеми их многообразными направлениями – начи- ная от консерваторов, далее по порядку – либералов и демократов, и кончая народниками. Однако по вопросу о том, когда и в какой форме должна создаваться такая конфедерация, мнения отличались. Консервативный правительственный фланг считал первым шагом по возможности наиболее полную ревизию венгерских границ и отводил Венгрии

âфедерации или конфедерации, которая должна была создаваться после этого, руководящую и направляющую роль, в крайнем случае, роль «первой среди равных». Таким образом, территориальное приращение

â1938–1941 годах, которое, принимая во внимание имеющуюся данность, могло считаться этнически корректным, считалось лишь первым шагом, за которым должно было последовать восстановление Венгрии эпохи святого Стефана с модернизированной внутренней структурой, то есть приноравливаясь к потребностям национальностей. В системе аргументов, на которой покоилась эта будущая картина, центральное место отводилось исторически сложившемуся культурному превосходству венгров и их вытекающему отсюда цивилизаторскому предназна-

306

От оборонительноãо щита христианства до членства в Европейсêом союзе

чению, а также выдающимся политическим организаторским способностям и опыту государственно-административного управления. Эта теория насквозь пронизывала существовавшие во время войны проекты правительственных факторов так же точно, как и публицистику одного из наиболее ярких представителей той эпохи писателя Шандора Мараи. Он писал в своей изложенной на бумаге «летучей заметке» 1942 года по поводу «вопроса о воспитании нации»: «Созданная войной ситуация отвела венграм ведущую роль в бассейне Дуная. Да, мы верим в то, что единственная историческая возможность жизни для венгров – сознательно брать на себя и требовать себе ведущую культурную и экономическую роль. …Венгры означают ту уравновешивающую силу в Юго-Восточной Европе, от полезного и благотворного воздействия которой на других не может отказаться никакая новая конфигурация власти в Европе. …Никто не может отрицать, что есть особая венгерская миссия, важнейший смысл которой в том, что в рамках внутригосударственной жизни Венгрии она дает всем проживающим здесь национальностям свободно проявлять свои способности и таланты. Мысль святого Стефана создала на этой земле такие возможности для гармоничной и взаимодополняющей реализации потенциала живущих здесь народов, которые наряду с венгерским интеллектуальным водительством обеспечивают нации в бассейне Дуная ведущую роль и по своим качествам. …И еще неопровержимый исторический факт: Венгрия была на протяжении столетий восточным оборонительным бастионом для западной христианской образованности, но неоспоримая реальность также и то, что эта западная христианская образованность в Юго-Восточной Европе и сегодня живее всего сияет во всем своем блеске в границах исторической Венгрии. …По нашему убеждению, у двух наций будет чрезвычайно важная роль в новой, обновляющейся в духовном и материальном очищении соревнования, по каче- ствам Европе: у венгров – в Юго-Восточной Европе и у французов – в Западной»70 .

Имперская идея, задумывающаяся об империалистической экспансии за пределы Карпатского бассейна, в период между двумя мировыми войнами отошла на задний план. Однако она не исчезла полностью. В первую очередь, она продолжает жить среди членов Туранского товарищества. Эта организация, в формулировке ее «верховного вождя»

307

Иãнац Ромшич

Ен¸ Чолноки, стремилась к тому, чтобы «венгерский народ… вновь сделать столь же могучим, каким он был во времена короля Матьяша», то есть «восстановить заново державу Иштвана Святого и короля Матьяша». Имперскую идею, существование которой поддерживали туранисты и иже с ними, из партий эпохи Хорти подхватили и взяли под свое покровительство партия нилашистов – «Скрещенные стрелы» Ференца Салаши, – а потом движение хунгаристов. «Объединенные древние земли Хунгарии», о которых говорилось в принятой партией «Воле нации» в 1935 году в качестве программы-воззвания «Цель и требования», охватили бы не только Венгрию в границах до 1918 года, но и «протянувшись до краев на побережье Адриатики», еще и Далмацию с Боснией. Позднее, когда в 1943 году Салаши поделил Европу на «жизненные пространства», он уже причислил всю «груду осколков всяких народов» Юго-Восточной Европы к жизненному пространству для хунгаристов, то есть «Карпатско-Дунайскому». Его он понимал как «взятый во всей своей полноте центральный регион великого европейского пространства», который представляет собой «врата на Восток» и «порог… для тех, кто держит путь с Востока на Запад»71 .

Ревизионистские программы левой оппозиции режиму следовали этническому, точнее этнографически-националистическому принципу. «Мы не стремимся ни к чему иному, кроме как к этнографическому округлению страны72 и к эффективной защите зарубежных венгерских меньшинств», – так формулировал Рустем Вамбери73 в 1928 году ревизионистскую программу буржуазных радикалов. Ревизия, как писал либерал Микша Феньо в 1935 году, не может быть не чем иным, как «присоединением обратно к Венгрии населенных венграми или венгерским большинством территорий»74 . То же самое находим у Ласло Немета: «Есть гораздо более священный лозунг, чем единая в своей целостности Венгрия – это единый в своей целостности венгерский народ». «Венгерский народ вместо венгерского государства. Вот та мысль, через которую венгерский писатель может вновь приклониться к увольняющему его коллективному»75 . Ревизионистскую программу, базирующуюся на этническом принципе, интеллектуальная элита левых убеждений с внезапной и необъяснимой симпатией связала с основанным на полном равноправии сотрудничестве народов региона. В связи с этим они часто ссылались на созданный семьюдесятью пятью годами

308

От оборонительноãо щита христианства до членства в Европейсêом союзе

ранее кошутовский проект конфедерации. «Дунайская конфедерация: иного пути нет», – заявлял в 1937 году Имре Ковач76 , в то время как Деж¸ Сабо грезил об альянсе государств всего огромного региона от Балтийского моря до Черного (Союз восточноевропейских государств)77 .

После Второй мировой войны продолжался начавшийся после Трианона процесс переоценки венграми восприятия себя самих. Новая политическая элита исходила из понимания ситуации и истолкования своей роли, существовавших у народнической и левой оппозиции в промежутке между двумя мировыми войнами, и пыталась применить его в новых условиях. Имре Ковач, генеральный секретарь Национальной крестьянской партии (НКП), готовясь заключить новое соглашение о мире, подытоживал эту точку зрения следующим образом: «Требовать тысячелетних границ – это шовинизм, и тот, кто этого требует, не только шовинист, но и выступает против народа и демократии, и это как вредоносный элемент нужно выкорчевать из политики и из общества. Но не будет шовинизмом говорить о том, что венгры хотели бы создать свое собственное национальное государство, но таким образом, чтобы новое национальное государство покрывало бы границы венгерского этноса»78 . Разрыв с государственным принципом святого Стефана, историческими границами и различными планами грандиозной ревизии, а также принятие последствий понимания нации в куль- турно-языковом аспекте получили классическое и более широкое, охватывающее исторические, социологические и политические перспективы выражение в эссе Иштвана Бибо, написанных в 1946 году79 .

Державы – победительницы Второй мировой войны не приняли во внимание ни одну точку зрения: ни «великовенгерскую» позицию консервативных кругов периода между двумя мировыми войнами, ни «маловенгерскую», отстаивавшуюся левыми партиями, ставшими после войны правительственным фактором. Вместо этого они восстановили границы 1920 года. После 1947–1948 годов погрузился в забвение и проект Дунайской конфедерации. Продвижение сотрудничества стран Восточной, Центральной и Юго-Восточной Европы не совпадало с интересами победившего Советского Союза, который в этом регионе занял позицию гегемона. То, что ревизионистские идеи развеялись как дым, а планы конфедерации сели на мель, вдобавок дополнилось внут-

309

Иãнац Ромшич

ренней советизацией страны, которая на высшем уровне тоже направлялась из Москвы. Это последнее обстоятельство провозвестило еще более нерадостное будущее, чем в 1920 году. Многие из деятелей старой элиты выбрали эмиграцию, другие были казнены, Иштвана Бетлена вывезли в СССР. Один из тех, кто остался на родине и чей голос мог быть слышен, Дьюла Секфю, «король историков» эпохи Хорти и с 1946 года посол Венгрии в Москве, предсказывал приход «нового покорения», напоминавшего времена турецкого ига. В своем размышлении – подведении итогов 1947 года «После революции» – он писал: «То обстоятельство, что Дунайская низменность и лежащие на ней государства стали соседями Советского Союза, поставило их в такую же ситуацию, в какой оказались и пограничные государства севернее и южнее СССР. Сегодня Венгрия вошла в ту протянувшуюся от Финляндии до Болгарии линию, которая охватила и побежденных, и сидевших за столом мирных переговоров в ряду победителей чехов, поляков, румын и югославов. Различие между победой и поражением прежде всего заключается в том, что все мы – соседи Советского Союза и поэтому попали под его политическое, экономическое и социальное влияние. …Из всего этого легче всего сделать вывод по поводу той линии поведения, которой мы должны придерживаться сегодня и завтра. Мы не можем говорить о политике качелей между двумя могущественными соседями, потому что у нас один-единственный сосед – Советский Союз; землям Германской империи, от века бывшей у нас с Запада, пока судьба судила хаос и бесформенность, за которыми последуют разделение и подпадание хотя бы некоторых частей под влияние Советского Союза. Но мы не можем и продолжать мечтать дальше о роли моста между Западом и Востоком. Не только потому, что этот «Восток» в своем распространении на Запад уже прокатился через наш градус долготы, но и потому, что мы – всего лишь крохотная скромная точка на том шве, который, пролегая с севера на юг, соединяет друг с другом эти, как можно выразиться, два континента. Кстати, Советский Союз придает большое значение прямым связям с каждой из стран и в этой сфере тоже не нуждается в посредничестве. Так что мы можем сдать «мост» в утиль – туда, где уже давным-давно покоятся многие бессмысленные, порожденные гигантизмом, неосуществимые фразы из нашего политического прошлого. Единственный вывод, который возмо-

310