Венгерский гений. Венгры, как они видят себя, Венгрию, свое место в истории и современном мире

Венãерсêий лабиринт

столами великих держав. По одному из многочисленных планов как раз этот канал и представлял бы собой новую венгерско-югославскую границу. Об этом заводилась речь не только за трианонскими столами, но и в позднейший поворотный момент – на Парижской мирной конференции, завершившей Вторую мировую войну. Люди волей-нево- лей размышляли о лимесе4 . Но поскольку лимес, как правило, вещь расплывчатая, то осознание границы порождает некую неуверенность

âотношении собственной самоидентификации, при которой человеку трудно определить собственную принадлежность.

Âбольшинстве случаев он ощущает, будто одной ногой стоит в одном мире, а другой – в другом. И если это положение оказывается длительным, то границы лимеса становятся зыбкими и способны создавать вокруг себя некие характерные малые регионы. В такие регионы превратились Южный край5 и Воеводина.

Сенттамаш не стал пограничным городом, как прочие лежащие вдоль канала городки, села и деревни – Обече, Кула или Овербас6 . Но вопреки этому он ощущал себя пограничным городом и до, и после Трианона. На самом деле венгры, проживающие на узкой полосе вдоль канала и, естественно, на территориях, лежащих южнее от него, были

âэкономическом отношении в худшем положении, чем сербы или немцы. В тех местах, где немецкий элемент населения был выражен значительно, например в близлежащем Овербасе или Куле, были мастерские, мельницы, небольшие фабрики и заводы, которые принадлежали по большей части немецким хозяевам. Поэтому они в силу своего призвания больше путешествовали и вращались в свете. Один-два немецких буржуа даже отправляли своих сыновей в Германию, чтобы они осваивали профессию и учились у лучших мастеров.

Они были подвижными, шли на риск и осмеливались затевать чтото новое. Венгры в большинстве своем с подозрением наблюдали за их ухищрениями. Их больше тянуло к земле, чем к промышленности и ремеслам. Страстное желание иметь свою земельку жило по большей части в тех, кто был безземельным или владел крохотным наделом в четыре-пять хольдов7 . И они мечтали раздобыть побольше. Пределом мечтаний было хотя бы десять хольдов, потому что это уже сулило надежность и безопасность. Урожай продавали сербским купцам, которые, если требовалось, доезжали аж до самой Вены, лишь бы сбыть

391

Ласло Веãель

по лучшей цене то, что скупили и в Бачке, и в Сербии. То есть сербы

âкачестве меньшинства были более приспособленными к жизни. А венгерское большинство, напротив, не было склонно рисковать.

Èсербские купцы, и немецкие ремесленники великолепно владели венгерским. Свое положение меньшинства они превратили в преимущество. Большинство сербов даже не думали о том, что однажды эту территорию присоединят к Сербии. Нечто подобное бродило разве что

âголовах нескольких интеллигентов да политиков. Да и это казалось лишь неясным мечтанием, ведь правящую верхушку в Белграде больше занимала Босния, чем Южный край. Еще перед 1914 годом отторжение Южного края брезжило разве что в отдельных головах.

Из случившегося становится ясно, что перед 1914 годом сербы и немцы были гораздо мобильнее, а значит, обладали и большим богатством, чем венгры, которые все беднели. Историю делает еще гротескнее то, что в этот период все громче звучали, все выше вздымались венгерские национальные мотивы. Ссылки на венгерскую гордость и добродетель сделались необходимой принадлежностью этикета. Венгры из захолустных отдаленных провинций, хотя тоже принадлежали к нации большинства, оказались в невыгодном положении. Попали ли они в невыгодное положение вынужденно? Вряд ли! Скорее они сами загнали себя в невыгодную ситуацию тем, что не распознали в становящемся буржуазным мире веление эпохи и принимали анахронизм за добродетель.

Об этом говорят истории из прошлого моей семьи. Об этом говорили и соседи с нашей улицы, на которой большинство жителей были венгры.

Мой дед по отцу еще перед 1914 годом перебрался из Яношхалмы

âСенттамаш, чтобы расширить свои земельные угодья, и это каким-то образом оставило глубокий след в нашей семейной истории. Отец мой часто приговаривал: наша родня живет в Яношхалме и Мейкуте. Дедушка переселился сюда потому, что здесь земля стоила намного дешевле, а по качеству была лучше. Расстояние по прямой составляет около ста километров, то есть не очень большое, чтобы в пределах одной страны можно было найти какое-то рациональное объяснение такой разнице в ценах. Как рассказывал дед, они приехали на чужбину. Почему же они чувствовали себя чужими?

392

Венãерсêий лабиринт

Я могу найти только одно объяснение: в районе канала венгерская политика уже не чувствовала себя как дома. Она считала эти края чужими, в большей или меньшей степени принадлежащими к балканскому миру, а потому их запустила. Словно существовало некое внутреннее трианонское решение, прежде чем великие державы приняли и утвердили свой декрет. Осознание пограничья – лимеса пустило корни в умах венгров уже тогда, когда эти территории еще относились к Венгрии.

Для меня осиротевший Сенттамаш представляет собой этот символ в мире Южного края. Мы неохотно вспоминаем о символе, ведь он содержит предшествовавшие Трианону события и тайную археологию последующей истории и касается и тех, кто полагает, что эта тема должна быть окончательно снята с повестки дня, и в то же время разоблачает тех, кто избрал сражения вокруг Трианона своим основным занятием, думая, что тем самым они обнаруживают и доказывают, что осознают себя венграми.

Городок рассекает надвое международная автомобильная трасса Е-5. Перед строительством автострады, то есть до конца ХХ века, это была важнейшая дорога с севера на юг для автомобильного сообщения. Если встать спиной к каналу Франца-Иосифа, село обращено к северу, дружелюбная цепь холмов Телечки уже пропадает с видимого горизонта, рельеф начинает понижаться по направлению к югу, и это плавное понижение словно проецирует весь балканский мир. В полосе, тянущейся на север от канала, начинается настоящий добрый и плодородный чернозем Бачки. Деревня в силу своего особенного положения была одним из центров сербского помещичьего сословия. Здесь сидели в своих резиденциях жупаны из знатных фамилий Дундерски и Катянски, управляя своими работниками, состоявшими по большей части из венгерских батраков и поденщиков, которые имели представление о Будапеште разве что на основании семейных легенд и преданий. Никто не удивлялся тому, что хозяева-сербы кутили, развлекались или занимались коммерцией как раз в Пеште или Вене, ведь они-то были связаны с венгерским миром большим числом разнообразных уз, чем неимущая венгерская голь.

Что было присуще этому селению? А то, что за исключением нескольких венгров – мелких землевладельцев, владевших крохотным лос-

393

Ласло Веãель

кутками собственной земли, – экономическое могущество задолго до Трианона находилось в руках сербов. Они были силой, формировавшей общественное мнение, а венгры становились все пассивнее и безропотнее. Таких центров вдоль канала Франца-Иосифа было немало, Сенттамаш был лишь одним из многих, далеко не самым крупным, но тем не менее такие явления проявлялись в нем весьма наглядно.

Âсущности, подобное же положение являлось господствующим во всем Южном крае. Это становится очевидным и из данных инвентаризации, которая была подготовлена югославской государственной администрацией в 1919 году, когда в Бачке провели перепись сведений об имущественном положении жителей перед 1914 годом. Согласно сведениям о численности населения при переписи 1919 года среди жителей Южного края, иначе говоря, уже входившей в состав нового государственного образования Воеводины, 33,5 % составляли сербы, 32,6 % – венгры и 23,7 % – немцы. Из безземельных на долю венгров приходился 41 %, сербов – 32 % и немцев – 18 %. Значит, перед Трианоном в Бачке в наихудшем экономическом положении находились венгры. Именно они представляли собой армию неимущих, поденщиков, батраков и прислуги.

Âто время как в сербском и немецком обществах доминировали среднее и мелкое землевладение, земля, представлявшая собой собственность венгров Южного края, сосредоточилась в руках очень узкой прослойки помещиков, отсюда и непропорционально большое число безземельных крестьян-венгров. Это вроде бы указывает на то, что в среде венгров солидарность была меньше, чем среди сербов и немцев. Венгерская знать здесь получала доход, и здесь проходила ее повседневная жизнь, однако истинная жизнь, как представлялось ей, текла совсем в иных местах. Она жила в мире духовной и культурной имитации, ее существование на самом деле было лишь культурной симуляцией, ведь свою собственную жизнь они не считали подлинной, а потому мечтали

îБудапеште, как героини Чехова – о Москве.

Эти черты свойственны главным образом культуре венгерской элиты, сосредоточившейся в Северной Бачке, которую до нашего времени никто не сумел, прочувствовав дух эпохи, описать достовернее, чем Деж¸ Костолани. Этот слой почти не жил духовной жизнью, их целиком поглощали столь свойственные жизни маленьких городков и про-

394

Венãерсêий лабиринт

винции ревнивая борьба за престиж, желание во что бы то ни стало показать себя лучше других и ссоры по пустякам. Зато в национальной риторике, трескучих напыщенных фразах, чтобы покрасоваться и выставить себя напоказ перед другими, недостатка не было. Родилось венгерское национальное самосознание – без венгров, венгерский национализм – без людей. Лайош Фюлеп называет это плавающее, не имеющее опоры и корней национальное самосознание национальной самонацеленностью. Мир венгерских окраин и был – даже перед Трианоном! – колыбелью, вынянчившей эту национальную самонацеленность.

Национальная самонацеленность была характерной особенностью ощущения своей принадлежности к венграм для той узкой прослойки, громогласной и бесплодной венгерской риторики, которая, хоть и была привязана к этим краям материально, своим имуществом, но духовно жила в ином «истинном» венгерском мире, которого, впрочем, как следует не знала. Эта прослойка окраинных мелкопоместных дворянджентри из числа венгерского меньшинства билась совсем не с теми проблемами, с какими боролся новый класс венгерского среднего дворянства в центре страны, поскольку им не приходилось сталкиваться с теми «ударами бича», которые наносило этому классу стремительное обуржуазивание. Джентри не ощущали перемен в обществе, они скорее жаловались на то, что ничего не меняется. Они не хотели замечать, что они-то и тормозили время. Вот это отчаянное и комичное цепляние за отжившее старое они и именовали венгерской добродетелью.

В прослойках формирующейся сербской и немецкой буржуазии они видели разносчиков особой заразы, и это давало им основания придерживаться шкалы ценностей, носившей выраженный ксенофобский характер. Все чужое они считали антивенгерским. Однако им нече- го было успешно противопоставить этому, ведь свою собственную жизнь они тоже не считали надлежащей и подлинной, так сказать, подлинное осознание себя венграми они надеялись обрести далеко от собственного жизненного поприща, в далеком венгерском мире, в «центре». Кажется парадоксом, но так вышло, что не чужаки, а эта прослойка создала провинциальное, не имеющее корней, но пламенное чувство осознания себя венгром, тот дышащий самообманом собственный образ, который на долгое время стал определяющим при ответе на вопрос «Что представляет собой венгр из венгерского меньшинства?». Упо-

395

Ласло Веãель

минавшаяся Иштваном Бибо тупиковая венгерская политика на венгерских окраинах была мазохистским явлением. Мы можем охарактеризовать ее такими чертами, как провинциальная заносчивость и громогласное битье себя в грудь. Это был конечный пункт тупиковой политики, где подобало стонать и сетовать на венгерскую судьбу. Эти существовавшие до Трианона манера мыслить и умонастроения вновь воскресли в 1930-е годы, после того как нашли опору в политике метрополии, где стали усиливаться ревизионистские стремления.

В Трансильвании и Верхней Венгрии8 , где венгерская культура имела более прочную основу, опираясь на существовавшие много веков систему институтов и социально-культурные традиции, по крайней мере, могла сформироваться и критика этого габитуса. Наиболее ярко и выпукло это выразилось, вероятно, в статьях Шандора Маккаи9 , который требовал «подвергнуть ревизии романтический, сентиментальный, некритический, наивный взгляд на нацию и ее историю». Это была наиболее мощная претензия на то, чтобы венгры на окраинах при раздувании венгерских лозунгов не отрывались от венгерского мира и не выпадали из него, то есть чтобы общества в венгерских меньшинствах соразмеряли шаг с изменениями, происходящими в материнской стране-метрополии и чтобы не становились в противоречиях и перипетиях общественной жизни материнской страны тормозящей, тянущей назад в прошлое ретроградной силой. Но Маккаи не осилил войны с ветряными мельницами, уехал и отдалился от борьбы.

Итак, необходимо увидеть, что еще до окончательного закрепления границ по Трианону выразилось духовное бессилие и беспомощность той прослойки, о которой упоминалось, и упадок сознания своей принадлежности к венграм. Неудивительно, что большинство правящего класса венгерского меньшинства воспользовалось возможностью выбора из двух вариантов и за короткое время массово эмигрировало в материнскую страну. Таким образом, выяснилось, что национальная солидарность, благородная любовь к родной земле и ее бережное сохранение были пустыми словами, которые гроша ломаного не стоят. Поспешное бегство окраинного мелкого дворянства-джентри тут же разоблачило дискурс среднего дворянства о национальном. Разумеется, их нельзя обвинять за решение уехать, ведь никого нельзя заставить пожертвовать своим личным счастьем ради нации и ее сохранения. Им

396

Венãерсêий лабиринт

можно поставить в вину лишь то, что они опровергли собственные фразы своей жизнью. Другие обвинения им предъявлены быть не могут, ведь, вне всякого сомнения, их принудило бежать сильное давление и неуверенность в будущем, но это в равной степени касалось всех граждан, входивших в национальное меньшинство, и трудно было бы решить, кого это давило и угнетало сильнее всего. Но взвешивание шансов различных классов и прослоек показывает, что принужденные в силу своего социального положения идти в услужение неимущая беднота, поденщики и батраки подвергались наибольшим унижениям, полному пренебрежению их человеческим достоинством. Они должны были принести жертву и остаться. Они и сохранили ложный образ себя самих и собственную честь.

Значительно меньший по масштабам, но похожий по характеру исход повторился и после Второй мировой войны, когда эмигрировала или спаслась бегством та возвышавшая свой голос часть, что попыталась реанимировать дискурс мелкого дворянства-джентри из венгерского меньшинства. Итак, имело место торжественное пышное вступление – и незаметное отступление. Отступавшие не рисковали своими жизнями, своей жизнью вместо них заплатили другие. Первыми ушли те, кто, обладая достаточными материальными ресурсами, менее зрелищно демонстрировал себя при венгерской власти в период венгерского правления в 1941–1945 годах. Тем самым по сути дела на долгое время потеряла почву под ногами и национальная самонацеленность венгерского меньшинства, чтобы возникнуть вновь лишь около 1990 года, то есть после смены общественно-политического строя в Венгрии. Тогда на авансцену вышла тоже не европейская Венгрия, а семейственнопротекционистская, клановая, где каждый, кто у власти – чей-то брат или сват. Потому что тогда полагали, что такое экзотическое явление, как венгерское меньшинство, позволит другим лучше понять их и объяснить, кто они такие.

Мы сами захотели такой язык. Со страху и от отчаяния, от полного незнания, как быть. Потому что другого языка у нас не было. Только посконный язык венгерских деревень – этнографических заповедников.

Новый язык и габитус и не мог родиться, ведь антивенгерские репрессии 1944–1945 годов почти на целое десятилетие сделали невозможным приход национальной альтернативы. Репрессии коснулись как

397

Ласло Веãель

раз того слоя формирующейся буржуазии – инженерно-технической интеллигенции, преподавателей, служащих и чиновников низшего ранга, которые при социалистическом строе могли бы обеспечить непрерывность и преемственность в национальном отношении существования меньшинства.

И лишь почти десятилетие спустя, после полного конвульсий и противоречий периода в режиме Тито, народилась новая прослойка лидеров меньшинства. Практически из ничего. В 1960-е годы, окрепнув материально, они были политическими представителями венгров Югославии. Им выпадала все большая и большая роль в общественной жизни, более того, они вошли в профессиональную и хозяйственную элиту. Благодаря им материальное благосостояние венгерского меньшинства Воеводины пошло на подъем. Качество жизни, а не только уровень жизни, стремительно обогнало качество жизни граждан материнской страны, и их положение в сфере политических прав и свобод личности было гораздо устойчивее. Дело этой элиты осталось незавершенным, и есть диаметрально противоположные оценки того, с каким результатом шла бы их деятельность, если бы ее не прервали развал Югославии и Балканские войны.

Война явилась большим испытанием в жизни венгров Воеводины. В посткоммунистической ситуации им нужно было куда-то возвратиться, но невозможно было знать, куда. Материнская страна тоже вступила в эту фазу неготовой. Национальная идея была чем-то само собой разумеющимся, но никто не знал, какой она должна быть в конце ХХ века. Те, кто годами ссорился с режимом Кадара, выступили на сцену Бачки в качестве новых мессий и потребовали отчитаться в своем венгерском национальном чувстве тех, кто уже примирился с режимом Тито.

Однако факт состоит в том, что перед югославскими венграми открылись новые, прежде невиданные и неизвестные перспективы в 1950-х годах, когда надетый на них ошейник режима Тито был довольно терпимым и толерантным в национальном отношении, тогда, когда на границе Венгрии с Югославией чуть не ежедневно случались вооруженные стычки, а пропагандистская война велась самыми неуклюже-при- митивными средствами.

Будапештское радио по ночам транслировало для югославского венгерского меньшинства особую передачу о том, как надо противостоять

398

Венãерсêий лабиринт

растлевающему режиму Тито. Диктор медленно и с выражением читал текст о Тито – цепном псе мирового империализма, в то время как между строк давал понять, что скоро, уже скоро подойдут освободительные войска.

Венгры Воеводины с карандашом и клочком бумаги в руке слушали эти специальные выпуски. Они слушали, но ничего не записывали. За исключением некоторых коммунистов-фанатиков. Эти потом втайне распространяли пропаганду, пока их большинство тайная полиция не пересажала в кошмарный ГУЛАГ Иосипа Броз Тито и не выслала на остров Голы Оток.

Почему же они слушали эти тайные особые выпуски даже несмотря на все это? – спрашивал я у своего отца, родни и знакомых, когда об этом еще можно было говорить. Из их откровенных признаний выяснилось: они знали, что венгерское радио говорит неправду, но всетаки они слушали передачи серьезно и с чувством долга.

Да почему же? – приставал я к родителям.

Наконец отец проболтался. Потому что кое-где оно все-таки, надо признать, говорило правду, – утверждал он. И в подтверждение своих слов он рассказал историю моего деда по матери. Мой совершенно неимущий дед по материнской линии взял банковский кредит, чтобы приобрести земельный участок, на котором построил на околице деревни хибару из кухни и одной комнатушки. Однако во времена инфляции он не мог оплачивать кредит, на что банк объявил, что выставит его дом на торги. Чтобы хоть как-то погасить задолженность, он отправился во Францию сезонным рабочим и таким образом покрыл кредит и даже скопил кое-каких деньжат, на которые купил несколько хольдов землицы. Во Франции он работал в каком-то садоводческом хозяйстве, где втянулся в профсоюзное движение. Вернувшись домой, он выращивал на своей земле виноград и кое-какие овощи, а еще цветы, которыми моя бабушка торговала на сенттамашском базаре и продавала их зажиточным сербам и немцам. Товар был ходовой, потому что дед вывез с далекой чужбины семена диковинных цветов и специальные познания, которые на родине вернулись к нему в виде неплохих процентов, многократно превышающих затраты. Так что прожиточ- ный минимум для семьи он обеспечил, но жизнь его была нелегкой. Приобретя во Франции рабочий опыт, он приобщился к профсоюзно-

399

Ласло Веãель

му движению, а потом примкнул и к коммунистам. После вступления в Воеводину венгерских войск в 1941 году он из-за своих коммунисти- ческих убеждений был заточен в тюрьму «Чиллаг» в Сегеде, но поскольку в отношении него не смогли доказать ничего серьезного, через полтора года он вышел на волю. Он так ждал партизан, когда они однажды ночью к нему нагрянули. И так его отделали, что он несколько недель не мог пошевелиться. Сербские коммунисты избили венгерского коммуниста, поэтому мы и слушали венгерское радио, хотя оно и говорило неправду.

С тех пор мне больше не доводилось слышать более точного определения для нации. Для того, что такое венгр. И более ужасного тоже. Потому что жуткая вещь – верить в то, что есть что-то еще помимо правды-истины. Потому что неотъемлемой принадлежностью этой веры было то, что венгры сдавали тайной полиции тех венгров, что распространяли пропаганду, услышанную по пештскому радио. Выходит, сербская тайная полиция держала под серьезным колпаком венгров Воеводины. Они внимательно следили, кто, как и насколько лоялен.

Âто же самое время и почти параллельно с этим были созданы институты для венгерского меньшинства Воеводины, то есть во второй половине 1950-х и в конце 1960-х годов венгры Югославии пережили не имеющий себе равных расцвет своих национальных институтов. Были образованы институциональные рамки, необходимые для поддержания и сохранения существования нации, которых до 1918 года даже не существовало, а в последующий период о них и мечтать не смели.

Â1990 году это и стало уязвимым местом. Расцвет и подъем угодили на скамью подсудимых. Ибо в 1960-е годы ускорился процесс сокращения численности венгров Воеводины, то есть стали налицо тенденции к ассимиляции. Поразительно, что ассимиляция усилилась не в эпоху давления, не во времена страха, а позднее, в условиях относительной консолидации, когда страхи уменьшились, а опасность, казалось, миновала. Показатель ассимиляции в 1970-х годах неуклонно полз вверх, в гораздо большей степени, чем в Трансильвании во времена печально знаменитого своей враждебностью к меньшинствам режима Чаушеску.

По мнению отдельных аналитиков, это произошло потому, что венгерская духовная элита эпохи создания институтов проводила нацио-

400