Лебедева_История рус_лит_18_век

и переживаний путешественника связывает его с просветительской разновидностью жанра; наконец, сосредоточенность повествователя на своей внутренней жизни, деятельности сердца и разума, соотносима с чувствительным путешествием.

Однако реальный жанровый объем радищевской книги не исчерпы­ вается ни национальной одо-сатирической традицией, ни европейской традицией литературы путешествий главным образом за счет того ду­ ховно-интеллектуального мирообраза с четким публицистическим со­ держанием, в котором осуществляется векторный путь духовного и интеллектуального роста героя. Этот третий, основополагающий жан­ ровый оттенок Радищев и обозначил эпиграфом из «Тилемахиды», вы­ несенным на титульный лист книги: «Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй». Обычно литературоведческая традиция ограничива­ ется смысловым истолкованием этого эпиграфа как символического образа двуединства самодержавия и крепостничества1. Нам же хоте­ лось бы обратить внимание на жанровую традицию, с которой стих из «Тилемахиды» ассоциативно связан памятью о своем генетическом ис­ точнике: жанр государственно-политического просветительского вос­ питательного романа, который сопрягает внешний сюжетный рисунок путешествия с его метафорическим изводом духовного пути, процесса самосовершенствования и самопознания.

Г. П. Макогоненко был абсолютно прав, увидев в радищевском «Путешествии» жанровую тенденцию воспитательного романа2. В со­ четании с «тяготением к жанру ораторской прозы, жанру, тесно свя­ занному с церковной проповедью»3 эта тенденция в книге Радищева дает совершенно оригинальный, можно даже сказать единственный, но, тем не менее, закономерный и необходимый пример слияния высокого и низкого мирообразов русской литературы XVIII в. Этот синтез в ра­ дищевском «Путешествии» осуществлен не на микроуровнях литера­ турного процесса, таких, как синтез отдельных стилевых элементов, жанровых констант или типологических образных структур, но на его макроуровне.

В радищевском «Путешествии» объединены ведущие направления русской литературы XVIII в.: высокая профессиональная литература Кантемира, Ломоносова, Сумарокова, Новикова, Фонвизина, адресо­ ванная идеальному просвещенному читателю, и массовая демократиче-

Кулакова Л. И., Западов В. А. А. Н. Радищев. «Путешествие из Петербурга в Москву». Комментарий. С. 34.

2Макогоненко Г. П. Радищев и его время. С. 491—495.

3Кочеткова Н.Д. Радищев // История русской литературы: В 4 т. Л., 1980. Т. 1. С. 717.

360

екая романистика, обращенная к читателю реальному, которому еще только предстоит стать просвещенным в процессе ее усвоения. Этот синтетический характер «Путешествия» особенно важен: если публи- цистико-идеологический аспект значимости книги Радищева в русской литературе сомнению не подвержен и исчерпывающе, хотя и тенден­ циозно, освещен в литературоведении, то ее чисто эстетическая значи­ мость все еще (и совершенно несправедливо) остается на втором пла­ не. А между тем, неразрывная связь идеологии и эстетики в рецепции XVIII в. была залогом восприятия текста именно как эстетически со­ вершенного, и книга Радищева реализует эту связь в той мере после­ довательности и полноты, какая может быть в принципе доступна про­ изведению, не выходящему из рамок изящной словесности.

ного при жизни Радищева текста до сих пор точно не установлено. Диапазон предлагаемых датировок очень велик: Г. П. Макогоненко относит «Дневник» к 1773 г.1; П. Н. Берков и Л.И. Кулакова*^- к началу 1790-х гг.2; Г.Я. Галаган — к 1801 г3. Наи­ более вероятным в этих хронологических рамках представляется нача­ ло 1790-х гг. — не только потому, что эта дата аргументирована наи­ более убедительно, и эту версию поддерживает большинство исследо­ вателей, но и потому, что сюжетная ситуация «Дневника» явно соотне­ сена с исходной ситуацией «Путешествия из Петербурга в Москву», только в обратном смысле. Если путешественник уезжает один, остав­ ляя в Петербурге друзей, о которых тоскует, то герой «Дневника» поки­ нут в Петербурге уехавшими друзьями; с ним наяву сбывается кошмар­ ное сновидение путешественника, посетившее его в главе «Выезд», ср.:

«Путешествие»

Отужинав с моими друзьями, я лег в кибитку. <...> Расставаться трудно, хотя на ма­ лое время, с тем, кто нам нужен стал на всякую минуту бытия нашего. <...> Един, оставлен, среди природы пустынник! Вострепетал. — Несчастной, — возопил я, — где ты? <...> Неужели веселости, тобою вкушенные, были сон и мечта? (28).

1Макогоненко Г. Я Радищев и его время. С. 149—163.

2Берков Я Я. «Гражданин будущих времен» // Известия отделения литературы и языка АН СССР. 1949. Т. 8. № 5. С. 401—416; Кулакова Л. И. О датировке «Дневника одной неде­ ли» // Радищев. Статьи и материалы. Л., 1950. С. 148—157.

3Галаган Г. Я. Герой и сюжет «Дневника одной недели». Вопрос о датировке // XVIII век. Сб. 12. Л., 1977. С. 67—71.

361

«Дневник одной недели»

Уехали они, уехали друзья души моей в одиннадцать часов поутру. <...> едва сон сомкнул мои очи, — друзья мои представились моим взорам, и, хотя спящ, я счаст­ лив был во всю ночь <...> (262). <...> как можно человеку быть одному, быть пус­ тыннику в природе! (267).

«Дневник одной недели» целиком посвящен анализу душевного со­ стояния человека, расставшегося с друзьями, в течение их десятиднев­ ного отсутствия. Психологический этюд начинается с упоминания об отъезде друзей, а заканчивается сообщением об их приезде: «Карета остановилась, — выходят, — о радость! о блаженство! друзья мои воз­ любленные!.. Они!.. Они!..» (268). Одиннадцать дневниковых записей, озаглавленных днями недели, дают крайне мало сведений о личности автора и обстоятельствах его жизни. Из них можно установить только то, что он живет в Петербурге и занимает довольно высокий пост в служебной чиновной иерархии: « <...> должность требует моего выез­ да, — невозможно, но от оного <...> зависит благосостояние или вред твоих сограждан, — напрасно» (264). То есть субъект повествования в «Дневнике» — это такая же обобщенная лабораторная модель, как и герой-путешественник, человек вообще, экспериментальная фигура, на место которой может быть поставлена любая индивидуальность.

Но если герой-путешественник наделен единством сердца и разума, то в герое «Дневника» преобладает эмоциональное начало. Препариру­ емое в «Дневнике» чувство неоднозначно. Оно имеет две модифика­ ции: это любовь к друзьям и острое чувство одиночества, в которое она переходит в связи с их отсутствием. Главное в психологическом анализе «Дневника» — доказательство общественной природы по види­ мости самого интимного и частного чувства, поскольку и любовь, и одиночество возможны только в контексте социальных связей человека.

«Дневник одной недели» — это произведение полемическое, и объ­ ектом полемики является воспитательная концепция Ж.-Ж. Руссо, оп­ ровергаемая Радищевым с той же мерой страстности, с какой он разде­ лил его концепцию общественного договора. В общих чертах воспита­ тельная концепция Руссо, изложенная им в романе-трактате «Эмиль, или о воспитании» (1762), сводилась к тезису о губительном влиянии цивилизации и общества на природную доброту человека и доказа­ тельству необходимости его воспитания в одиночестве на лоне приро­ ды; отсюда знаменитый руссоистский призыв «Назад к природе». Не­ трудно заметить, что эта концепция воспитания частного человека на­ сквозь альтернативна идеологии политико-государственного воспита­ тельного романа Фенелона, трактующего о воспитании монарха в про­ светительном путешествии, которое знакомит будущего идеального

362

властителя с примерами разных систем государственности. И по этой концептуальной линии открывается глубокая связь «Дневника» с «Пу­ тешествием», поскольку в последнем Радищев спроецировал идеоло­ гию и методологию воспитательного романа Фенелона на систему со­ циальных связей и эмоционально-интеллектуальный уровень жизни ча­ стного человека.

В «Дневнике» опровергается основной тезис Руссо: человек по природе добр, злым его делает порочная цивилизация и общество; из­ бавь человека от их влияния, и он вернется к своему естественному состоянию доброты. Именно в эту ситуацию социальной изоляции Ра­ дищев ставит своего героя, и психологический анализ «Дневника» до­ казывает с математической неизбежностью обратный результат подо­ бного эксперимента. Добрый и любящий своих друзей герой, лишен­ ный их общества, начинает испытывать злые мстительные чувства. На­ строения дней недели, перетекая от одной эмоции к другой, незаметно преобразуют любовь, самое гуманное из всех человеческих чувств, в состояние, близкое к нейависти:

Жестокие, ужели толико лет сряду приветствие ваше, ласка, дружба, любовь были обман? — <...> ро^рни не едут, — оставим их, — пускай приезжают, когда хотят! приму сие равнодушно, за холодность их заплачу холодностию, за отсутствие отсут­ ствием <...>. Jlyекай забывают; я их забуду... (267).

Дневниковая форма повествования от первого лица, эстетически близкая повествовательной манере записок о путешествии, типологи­ ческая общность образов героев-аналитиков, один из которых преиму­ щественно рационален, а другой эмоционален, взаимодополняющие социальные позиции этих героев, симметрично-зеркальные сюжетные ситуации, в которые помещены герой-странствователь, на время поки­ нувший своих друзей, и герой-домосед, временно покинутый своими друзьями — все эти точки пересечения «Путешествия из Петербурга в Москву» и «Дневника одной недели» позволяют рассматривать их как своеобразную дилогию, двумя разными способами доказывающую один и тот же гуманный сентименталистский тезис: необходимость для человека общежительства.

«Дневник одной недели» в своих эстетических очертаниях довер­ шает методологический образ творчества Радищева как последователь­ ного сторонника сенсуалистской философии и художника-сентимента­ листа. Жанровые формы его художественно-публицистической прозы

— письмо, автобиографические записки, записки о путешествии, днев­ ник; абсолютное преобладание форм повествования от первого лица; типологическая конфликтная ситуация, сводящая в противостоянии ча­ стного человека и социум; патетическая и эмоционально-насыщенная

363

стилевая манера повествования — все это свидетельствует именно о сентименталистских основах радищевского художественного метода. То обстоятельство, что в большинстве своих произведений Радищев сосредоточен на социальных аспектах типологического сентименталистского конфликта и социальных основах эмоциональной жизни чело­ века, позволяет определить своеобразие его творческого метода поня­ тием «социологический сентиментализм».

Однако между социологической и психологической разновидностя­ ми русского сентиментализма больше сходства, чем различия, и мы уже имели случаи убедиться в единомыслии Радищева и Карамзина. В этом отношении «Дневник одной недели» предоставляет еще один убедительный аргумент в пользу мнения о единстве методологических основ творчества социолога-сентименталиста Радищева и психоло­ га-сентименталиста Карамзина, долгое время рассматривавшихся в ли­ тературоведении в качестве эстетических и идеологических антагони­ стов.

Один из аргументов в4 пользу датировки «Дневника одной недели» 1791 г., приводимый П.Н. Берковым, связывает стимул к написанию «Дневника» с публикацией первого из писем русского путешественни­ ка; исследователь обратил внимание на тональное и структурное сов­ падение первых фраз карамзинского письма и радищевского «Дневни­ ка»1, ср.:

Карамзин: Расстался я с вами, милые, расстался! Сердце мое привязано к вам все­ ми нежнейшими моими чувствами, а я беспрестанно от вас удаляюсь и буду уда­ ляться!2

Радищев: Уехали они, уехали друзья души моей в одиннадцать часов поутру... Я вслед за отдаляющеюся каретою устремлял падающие против воли моей к земле взоры. Быстро вертящиеся колеса тащили меня своим вихрем вслед за собою, — для чего, для чего я с ними не поехал?.. (262).

Эта ассоциативная связь не публиковавшегося при жизни Радищева «Дневника одной недели» с двумя крупнейшими явлениями русской художественной прозы конца XVIII в. подчеркивает глубоко символи­ ческий характер закономерного внутреннего соотношения путешествия по России и путешествия по странам Западной Европы. В тот момент, когда Радищев насильственно исключен из русской литературы, а на его имя и книгу наложен цензурный политический запрет, в литерату­ ру вступает Карамзин, подхватывающий традицию литературы путе­ шествий и самим названием своей первой книги хранящий ассоциатив-

1Верков П. Н. «Гражданин будущих времен». С. 415.

2Карамзин Н. М. Письма русского путешественника. Л., 1984. С. 5.

364

ную память о своем предшественнике. Опубликованное в 1790 г. «Пу­ тешествие из Петербурга в Москву» продолжено начинающейся с 1791 г. публикацией «Писем русского путешественника».

ЭСТЕТИКА И ПОЭТИКА ПОВЕСТВОВАТЕЛЬНОЙ ПРОЗЫ Н.М. КАРАМЗИНА (1766—1826)

Весь творческий путь Николая Михайловича Карамзина как лите­ ратора-художника и даже журналиста замыкается в короткий, чуть бо­ лее чем десятилетний, промежуток времени с 1791 по 1803 г. После этого 23 года жизни Карамзин отдал профессиональной историогра­ фии — созданию 12-томной «Истории Государства Российского». Тем не менее тринадцати лет литературного творчества оказалось доста­ точно для того, чтобы приобрести славу великого писателя, реформа­ тора русской литературы и языка, ознаменовать своим именем целый большой период развития русской литературы.

Влияние Карамзина на своих литературных современников и бли­ жайшее вслед за ним поколение писателей было огромным. Жуков­ ский, Батюшков,* Пушкин, арзамасцы, прозаики 1830-х гг., Гоголь — все они прошли литературную школу Карамзина, признавали испытан­ ное ими влияние Карамзина. И для поколения великих романистов второй половины XIX в. карамзинское творчество продолжало оста­ ваться живым эстетическим фактом: в романе «Бесы» Достоевский, сам в своем раннем творчестве находившийся под сильным влиянием карамзинской художественной прозы \ изобразил Тургенева под име­ нем Кармазинова, засвидетельствовав тем самым актуальность карам­ зинской традиции и для поздней русской литературы XIX в.

И все современники, и литературные потомки, начиная с Белинско­ го, означившего именем Карамзина допушкинский период русской ли­ тературы, видели в Карамзине первооткрывателя и реформатора, со­ вершившего переворот в русской литературе. Так же, как имя Сумаро­ кова стало синонимом понятия «русский классицизм», имя Карамзина неразрывно ^вязшю-О-понятием -«русский.. сентимещализм». В этом смысле год рождения Карамзина-сентименталиста (1766) символичен: Карамзин пришел в русскую жизнь одновременно с проникновением 'первых-^ентименталистских веяний в русскую литературу.

С именем и творчеством Карамзина связана окончательная пере­ ориентация русского эстетического сознания на новые принципы лите-

1 Об этом подробнее см.: Житкова Э. М. Традиции сентиментализма в творчестве ран­ него Достоевского. Томск, 1989.

365

ратурного творчества, новый тип амбивалентных связей между литера^ турой и жизнью, новый характер взаимоотношений между писателем fi читателем, новый тип восприятия художественного текста читательскцм сознанием. В творчестве Карамзина русская литература нового време­ ни сделалась по преимуществу искусством, изящной словесностью, а не формой выражения идеологических тезисов или публицистических деклараций. Именно Карамзин заложил основы русской литературы нового времени как искусства художественного слова и сформировал своими текстами нового читателя, руководствующегося эстетическими критериями в восприятии художественных текстов.

нам Западной Европы (Германия, Швейцария, Франция и Англия) с мая 1789 по сентябрь 1790 г. Таковы крайние даты «Писем», обозна­ ченные в их тексте, но, вероятно, не совсем соответствующие реаль­ ной хронологии карамзинского путешествия.

«Письма...» — это оригинальная модификация популярного в сен­ тиментализме всех европейских литератур жанра записок о путешест­ вии, комбинирующая одновременно два типа повествования и две жанровых разновидности путешествия. О том, что одним из образцов путешествия для Карамзина было «Сентиментальное путешествие по Франции и Италии» Л. Стерна, создавшее успех жанру и давшее имя методу, свидетельствуют многочисленные упоминания имени Стерна, прямые и скрытые цитаты из его романа, своеобразное паломничество по следам литературных героев Стерна, совершенное путешественни­ ком во французском городе Кале. Ориентация на чувствительное путе­ шествие стерновского типа предполагала интроспективный аспект по­ вествования: такое путешествие совершается не столько по дорогам в реальном географическом пространстве, сколько по «ландшафту моих воображений», по тайным закоулкам чувствительной души.

С другой стороны, «Письма...» писались не без влияния образцово­ го географического путешествия XVIII в. — «Писем об Италии» Шар­ ля Дюпати, которые также неоднократно упомянуты на их страницах. Уже сама эпистолярная форма карамзинского путешествия свидетель-

366

ствует о том, что Дюпати был для него определенной точкой отсчета в цоисках формы повествования, аспекта мировосприятия и миромоде- л^рования. В последнее время Ю. М. Лотман ввел в европейский лите­ ратурный контекст произведений, с которыми карамзинские «Письма» эстетически соотносимы, еще два образца этого жанра: роман Ж.-Ж. Бартелеми «Путешествие юного Анахарсиса в Грецию» и «Фи­ лософские (Английские) письма» Вольтера: «оба текста связывали пу­ тешествие с поисками идеалов истинного просвещения, оба создавали образ искателя мудрости, оба были проникнуты верой в прогресс ци­ вилизации»1. Эти два образца жанра путешествия акцентируют в ори­ ентированных на них карамзинских «Письмах...» их философско-пуб- лицистический аспект и жанровый оттенок воспитательного романа.

Вследствие синтеза различных традиций европейской литературы путешествий в произведении Карамзина отчетливо наметился универ­ сализм жанровой структуры его варианта записок о путешествии.

* Скрещивание традиций чувствительной, географической и философ- ско-публицистической разновидностей жанра путешествия способство­ вало органичности синтеза субъективного (эмоционального), объектив­ ного (описатеЛьйЬго) и рационально-аналитического аспектов повест­ вования. Наложение же двух форм повествования от первого лица — записок о путешествии и эпистолярия как бы удвоило субъективный, подчеркнуто личностный характер повествования.

И записки о путешествии, и эпистолярий дают образ действитель­ ности, пропущенной сквозь призму индивидуального восприятия, ко­ торое окрашивает в тона субъективной индивидуальной мысли или эмоции любой факт реальности, превращая его из самоцельного объек­ та в факт индивидуальной частной жизни, подчиненный логике ее са­ мораскрытия. Таким образом, Карамзин, выбирая для своих записок о путешествии эпистолярную форму и демонстративно адресуя свои «Письма...» (вообще-то обращенные к любому читателю, который возьмет в руки его книгу) своим друзьям, недвусмысленно выстроил иерархию эстетических ценностей своей интерпретации жанра.

Как это повелось от самых ранних повествований о русских стран­ никах нового времени, буквально начиная от российского матроса Ва­ силия Кориотского, странствующего по «европским землям» в поисках просвещения, личность героя (независимо от того, обладает он функ­ цией повествователя или нет) подчиняет себе весь эмпирический мате-

1 Лотман Ю. М., Успенский Б. А. «Письма» Карамзина и их место в развитии русской культуры // Карамзин К М. Письма русского путешественника. Л., 1984. С. 577.

367

риал такого путешествия, становясь центральной эстетической катего-/ рией текста и определяя его сюжетосложение и композицию. / Таким образом, в «Письмах...» выявляются два своеобразных нерв­ ных узла, принципиально важных для эстетики и поэтики этого произ­ ведения.Во-первых, это структура повествования, складывающаяся, как нетрудно заметить, примерно аналогично трехкомпонентной ради­ щевской повествовательной4 структуре, из объективно-очеркового, эмо­ ционально-выразительного и аналитико-публицистического пластов мировосприятия, воссоздающих в своей взаимосвязанности сенсуалистскую модель процесса познания. Во-вторых, это особенности чисто художественной структуры текста, выстроенного совершенно новатор­ ским способом субъективно-личностной централизации повествования на

новом уровне соотношения автора-писателя с героем-повествователем.

Очерковый пласт повествования «Писем...» настолько разнообразен и сообщает такое количество фактических сведений и подробностей о людях, быте, искусстве, истории, культуре, социальной структуре и со­ временном образе жизни'стран Западной Европы, что в литературове­ дении сложилась традиция интерпретации основного замысла и задачи «Писем...» как информационные в первую очередь1.

За полтора года своего пребывания за границей Карамзин видел множество европейских городов: Кенигсберг, Берлин, Лейпциг, Дрез­ ден, Лозанну, Берн, Женеву, Страсбург, Лион, Париж, Лондон; осмот­ рел крупнейшие европейские музеи; посетил множество достопримеча­ тельных мест, овеянных воспоминаниями живших там о великих лю­ дях (фернейский замок Вольтера, Эрменонвиль — последнее приста­ нище Ж.-Ж. Руссо и т. д.), совершил паломничество по следам литера­ турных героев (Веве — Кларан — Мельери, место действия романа Ж.-Ж. Руссо «Новая Элоиза»; трактир в городе Кале, в котором оста­ навливался Йорик, персонаж «Сентиментального путешествия» Стерна и т.д.); совершал восхождения на швейцарские Альпы, любовался Гриндельвальдскими глетчерами и Рейнским водопадом в Рейхенбахе, познакомился практически со всеми знаменитыми европейскими со­ временниками-писателями, философами, учеными.

Весь огромный материал личных впечатлений от знакомств и встреч, восхищение произведениями искусства и великолепными пей­ зажами, размышления о сути европейской цивилизации и законах го­ сударственного устройства европейских стран, анализ фактов их исто­ рии на фоне современной политической злобы дня и практическое зна­ комство с четырьмя типами национального характера — все это созда-

1 См.: Гуковский Г. А. Русская литература XVIII века. С. 512.

368

До документальную основу «Писем русского путешественника», ставiikx для русских читателей XVIII—XIX вв. энциклопедической картинбй жизни европейских стран на рубеже столетий. Материал личных впечатлений органично дополнен в «Письмах...» неисчерпаемой книж­ ной эрудицией Карамзина. Знакомство путешественника с любым пи­ сателем, философом, общественным деятелем неизменно обнаружива­ ет широкую осведомленность о его произведениях, а описание очеред­ ного города или знаменитого ландшафта основано не только на собст­ венном зрительном впечатлении, но и на фундаментальной начитанно­ сти в просветительской литературе — в очерковом повествовательном пласте книги Карамзиным используются известные путеводители, справочники и географические путешествия конца XVIII в.

Однако при том, что фактические сведения на первый взгляд зани­ мают в «Письмах...» доминирующую позицию, они не являются само­ ценным фактором повествования. И главное свидетельство этому — лейтмотивный повествовательный сюжет «Писем...»: ненавязчивое, но неуклонное стремление Карамзина к фиксации неразрывной связи между внутренней жизнью чувствительной души и внешней жизнью объективного мира;г воспринимаемого и переживаемого этой душой.

Колокольчик зазвенел, лошади помчались... и друг ваш осиротел в мире, осиротел в

369