Лебедева_История рус_лит_18_век

сию оду» (320). Этот конкретный жизненный факт, вызвавший появле­ ние державинской оды, характерно видоизменил ее поэтику, преобра­ зив победный гимн во славу русского оружия в чередующиеся карти­ ны войны и мирной жизни. Ода начинается великолепным осенним пейзажем:

Уже румяна Осень носит Снопы златые на гумно, И роскошь винограду просит Рукою жадной на вино.

Уже стада толпятся птичьи, Ковыль сребрится по степям; Шумящи красно-желты листьи Расстлались всюду по тропам (65).

Осень — пора жатвы и сбора урожая, а жатва — это восходящая еще к древнерусской и фольклорной традиции метафора военной бит­ вы. Поэтому по вполне естественной поэтической ассоциации возника­ ет и батальная картина:

Мужайся, твердый росс и верный, Еще победой возблистать!

Ты не наемник — сын усердный; Твоя Екатерина мать,

Потемкин — вождь, Бог — покровитель; Твоя геройска грудь — твой щит <...> (67).

Совмещение контрастных планов — мирной изобильной осени и жатвы урожая — жатвы лавров военной славы — порождает следую­ щий ассоциативный сюжетный ход — обращение к теме мирной се­ мейной жизни и ожидания героя с поля битвы:

Она к тебе вседневно пишет: Твердит то славу, то любовь, То жалостью, то негой дышит,

То страх ее смущает кровь (68) —

и это контрастное состояние души является личностным психологиче­ ским воплощением главного контраста оды: контраста между мирной тишиной природы и грохотом военной бури. Так личность и история неразрывно сопрягаются в глубинном тождестве через поэтическое мировосприятие автора.

В батальной лирике Державина складываются два типа образов ге­ роев исторической эпохи: поэтически обобщенный собирательный об­ раз Росса — сына отечества, патриота, своеобразная аллегория нацио­ нальной идеи, и индивидуализированно-конкретный, в духе пластиче­ ской портретной образности Державина, стремящегося воссоздать до­ стоверный бытовой облик человека. Среди портретов великих совре-

300

менников, которые рассыпаны по текстам батальных од Державина, обращают на себя внимание стихотворные посвящения А. В. Суворову, чей экстравагантный бытовой облик был как бы специально создан для контрастного поэтического мышления Державина. Бытовая кар­ тинка — Суворов, демонстративно спящий на охапке соломы в рос­ кошном Таврическом дворце — это не только очередной образец де­ ржавинскои поэтики контраста, но и свидетельство ее глубокого соот­ ветствия эпохальному типу мировосприятия. Кажется, что не Держа­ вин, увидев эту картинку воочию, написал свои стихи «Когда увидит кто, что в царском пышном доме // По звучном громе Марс почиет на соломе» (159), а она перекочевала в реальную жизнь из стихов Держа­ вина. Особенно же наглядной, формально проявленной контрастно­ стью отличается портрет Суворова в стихотворении «Снигирь», напи­ санном Державиным на смерть великого полководца, где стихи, вы­ держанные в портретно-бытовом низком или абстрактно-понятийном высоком словесном ключе, чередуются как перекрестные рифмы:

Кто, перед ратью будет, пылая, Ездить на кляче, есть сухари; В стуже и зное меч закаляя,

^ t Спать на соломе, бдеть до зари; Тысячи воинств, стен и затворов

С горстью россиян все побеждать? (222).

Коллективный и индивидуальный образы героев эпохи, Росс и рос­ сийский полководец в батальной лирике Державина, воплощают в себе такую эстетическую универсалию державинскои лирики, как острое национальное самосознание. Его рост был обусловлен громом русских военных побед, и в этом качестве национальное самосознание опреде­ лило официальный идеологический пафос эпохи. Как фундаменталь­ ная основа духовной жизни России, национальное самосознание оказа­ ло свое влияние и на особенности литературы 1760—1780-х гг.: мы уже имели случай говорить о художественных приемах создания наци­ онального характера в беллетристике, стихотворном эпосе, драматур­ гии. В державинских стихах «тайна национальности» открывается и русской поэзии.

не в подборе мужицких слов или насильст­ венной подделке под лад песен и сказок, но в сгибе ума русского, в русском образе^взгляда на вещи»1. Этот «русский ббразТ$згляда на ве-

1 Белинский В. Г. Поли. собр. соч.: В 13 т. М.; Л., 1953. Т. 1. С. 50.

301

щи» в лирике Державина изначален, и проявляется он весьма многооб­ разно. На эмпирическом уровне мирообраза он связан с вещными при­ метами национального быта: не случайно характерные державинские натюрморты, изображающие накрытый стол, неукоснительно вызыва­ ют эпитет «русский», в равной мере относящийся и к обеду, и к обра­ зу поэта; как в стихотворении «Приглашение к обеду» (1795):

Шекснинска стерлядь золотая, Каймак и борщ уже стоят; В крафинах вина, пунш блистая,

То льдом, то искрами манят <...> Не чин, не случай и не знатность На русский мой простой обед

Я звал, одну благоприятность <...> (157).

Национальная кухня и национально^хл^бд^одьства^созяина по-де- ржавински характерно, сводят в одной лирической эмоции бытописа­ тельный мотив с душевным свойством. Национальные обычаи и нравы

— это из области глубинных основ личности, и Державин это хорошо понимает. В 1798 г., переводя второй эпод Горация «Beatus ille...» («Похвала сельской жизни»), Державин русифицировал свой перевод и позже обратил на это особенное внимание читателя: ода Горация в пе­ реводе русского поэта оказалась «соображена с русскими обычаями и нравами» (344). Русификация имеет двойной, фольклорно-литератур- ный характер: описывая обед крестьянина, Державин разворачивает в бытовой зарисовке русскую пословицу «щей горшок да сам большой»

— и это служит своеобразной ассоциативной отсылкой к творчеству основоположника новой русской литературы — Кантемира, который использовал эту же пословицу в Сатире V («Щей горшок, да сам боль­ шой, хозяин я дома»1):

Горшок горячих, добрых щей, Копченый окорок над дымом; Обсаженный семьей моей, Средь коей сам я господином, И тут-то вкусен мне обед! (207).

Вероятно, глубоко не случаен тот факт, что национальное само­ сознание, органично свойственное эмпирическому мировосприятию Державина изначально, приобретает смысл эстетической категории в переводно-подражательной поэзии позднего периода творчества, когда он пишет стихотворения, объединенные в поэтический сборник 1804 г. «Анакреонтические песни». В этот сборник Державин включил не только свои вольные переводы стихотворений Анакреона и классиче-

1 Кантемир А. Д. Собр. стихотворений. Л., 1956. С. 137.

302

скои древней анакреонтической лирики, но и свои оригинальные тек­ сты, написанные в духе легкой лирики, воспевающей простые радости земной человеческой жизни. Пластицизм древнего мировосприятия был глубоко родствен пластическому мировидению Державина — это и обусловило его интерес к жанру анакреонтической оды.

Общая эстетическая тенденция переводов анакреонтики — это оче­ видная русификация античных текстов. Переводя стихотворения Анак­ реона, Державин насыщает свои переводы многочисленными реалиями и историческими приметами русской жизни: вот как, например, выгля­ дит перевод стихотворения Анакреона «К лире», издавна знакомый русскому читателю по ломоносовскому «Разговору с Анакреоном»:

Поэтому неудивительно, что на фоне «чужого», хотя и очень близ­ кого по типу мировосприятия, рельефнее обозначается «свое» — ощу­ щение своей принадлежности к определенному национальному типу и попытка воспроизведения национального склада характера чисто поэ­ тическими средствами. Так возникает один из лирических шедевров Державина, стихотворение «Русские девушки», в самом своем ритме передающее мелодику и ритмику народного танца, а через обращение к народному искусству выражающее идею национального характера:

На перекрестье аспектов личностного бытия — эмпирического бы­ та и исторического бытия, социальных связей и национального само­ сознания человека в лирике Державина рождается жанр философской оды, соответствующий самому высокому уровню личностного бытия — духовно-интеллектуальному и творческому.

тия времени и исторической памяти (ода «Водопад», 1791—1794), на-

Державин Г. Р. Анакреонтические песни. М, 1987. С. 55.

303

конец, через идею творчества и посмертной вечной жизни человече­ ского духа в творении (ода «Памятник», 1795, стихотворение «Евге­ нию. Жизнь Званская», 1807). И каждый раз в этих антитезах человека

ивечности человек оказывается причастен бессмертию.

Воде «Бог», написанной под явным влиянием ломоносовских ду­ ховных од, Державин создает близкую ломоносовской поэтике карти­ ну бесконечности космоса и непостижимости божества, причем эта картина замкнута в чеканную каноническую строфу ломоносовской торжественной оды:

Светил возжженных миллионы В неизмеримости текут, Твои они творят законы,

Лучи животворящи льют (53).

На фоне этой грандиозной космической картины человек не теряет­ ся именно потому, что в нем слиты материальное и духовное, земное и божественное начала — так поэтика державинского контрастного мировосприятия получдет свое философское и теологическое обосно­ вание:

Ясвязь миров, повсюду сущих,

Якрайня степень вещества;

Ясредоточие живущих,

Черта начальна божества;

Ятелом в прахе истлеваю, Умом громам повелеваю,

Яцарь — я раб — я червь — я бог! (54).

От сознания двойственности человеческой природы рождается державинское убеждение в том, что^тинщй^дел человека — бессмер­ тие духа^оторого не может упразднить конечность1шотиГ<<!Йое Вессмертно бытие; // <...> И чтоб чрез смерть я возвратился, // Отец! в бессмертие твое» (54). Именно эта мысль является внутренне органи­ зующей для всего цикла философской лирики Державина. Следующую стадию ее развития, более конкретную по сравнению с общечеловече­ ским пафосом оды «Бог», можно наблюдать в большой философ- ско-аллегорической оде «Водопад». Как всегда, Державин идет в ней от зрительного впечатления, и в первых строфах оды в великолепной словесной живописи изображен водопад Кивач на реке Суне в Оло­ нецкой губернии:

Алмазна сыплется гора С высот четыремя скалами, Жемчугу бездна и сребра

Кипит внизу, бьет вверх буграми <...> Шумит — и средь густого бора Теряется в глуши потом <...> (107).

304

Однако эта пейзажная зарисовка сразу приобретает смысл символа челЬвеческой жизни — открытой и доступной взору в своей земной фазе и теряющейся во мраке вечности после смерти человека: «Не жизнь ли человеков нам // Сей водопад изображает?» (109). И далее эта аллегория развивается очень последовательно: открытый взорам сверкающий и гремящий водопад, и берущий из него начало скром­ ный ручеек, затерявшийся в глухом лесу, но поящий своей водою всех приходящих к его берегам, уподобляются времени и славе: «Не так ли с неба время льется <...> // Честь блещет, слава раздается ?» (109); «О слава, слава в свете сильных! // Ты точно есть сей водопад <...>» (112).

Основная часть оды персонифицирует эту аллегорию в сравнении прижизненных и посмертных судеб двух великих современников Держа­ вина, фаворита Екатерины II князя Потемкина-Таврического и опаль­ ного полководца Румянцева. Надо полагать, что поэта, чуткого к сло­ ву, увлекла кроме всего прочего и возможность контрастного обыгры­ вания их значащих фамилий. Румянцева, пребывающего во тьме опа­ лы, Державин избегает называть по фамилии, но его образ, возникаю­ щий в оде, весь окутан блеском светоносных метафор, созвучных ей: «как румяной луч зари», «в венце из молненных румянцев» (111). Напротив, Потемкин, блистательный, всемогущий, изумлявший совре­ менников роскошью своего образа жизни, блеском неординарной лич­ ности, одним словом, бывший при жизни на виду, в оде «Водопад» погружен во тьму безвременной смертью: «Чей труп, как на распутье мгла, // Лежит на темном лоне нощи?» (114). Яркая и громкая прижиз­ ненная слава Потемкина, как и сама его личность, уподобляются в оде Державина великолепному, но бесполезному водопаду:

Дивиться вкруг себя людей Всегда толпами собирает, — Но если он водой своей

Удобно всех не напояет <...> (113).

Жизнь же не менее талантливого, но незаслуженно обойденного славой и почестями Румянцева вызывает в сознании поэта образ ру­ чейка, чье тихое журчание не потеряется в потоке времени:

Не лучше ль менее известным,

Аболее полезным быть; <...>

Итихим вдалеке журчаньем

Потомство привлекать с вниманьем? (113).

Вопрос о том, кто из двух полководцев более достоин жизни в памяти потомков, остается для Державина открытым, и если образ Румянцева, созданный поэтом в оде «Водопад», в высшей степени со­ ответствует державинским представлениям об идеальном государствен-

305

ном деятеле («Блажен, когда, стремясь за славой, //.Он пользу общую хранил» — 112), то образ Потемкина, настигнутого внезапной смер­ тью на высшем взлете его блистательной судьбы, овеян проникновен­ ной авторской лирической эмоцией: «Не ты ли с высоты честей // Незапно пал среди степей?» (114). Разрешение проблемы бессмертия че­ ловека в памяти потомков дается в общечеловеческом плане и абст­ рактно-понятийном ключе:

Услышьте ж, водопады мира! О славой шумные главы!

Ваш светел меч, цветна порфира, Коль правду возлюбили вы, Когда имели только мету,

Чтоб счастие доставить свету (118).

И столь же моралистический общечеловеческий характер имеет комментарий к этой строфе в «Объяснениях»: «Водопады, или силь­ ные люди мира, тогда только заслуживают истинные похвалы, когда споспешествовали благоденствию смертных» (333).

В эволюции жанра философской оды Державина заметна тенден­ ция к конкретизации ее объекта: от общефилософской проблемы (смерть в оде «На смерть князя Мещерского») к общечеловеческим ас­ пектам личностного бытия (ода «Бог») к осмыслению в русле этих проблем конкретных судеб своих исторических современников («Во­ допад»). В творчестве Державина второй половины 1790-х — начала 1800-х гг. наступает момент,,ксшда объект философской лирщц,—J4e- ловек вообще, сливается с ее субъектом — авторам филоеофеко-й-едь^, и она преобразуется в эстетический щ

своей личности и творчестве, о своем месте в^ свдт^j^jsiS№l'SSW&J^" временности и а,шсм^ в стихотворных текстах («Мой истукан», 1794; «Памятник», 1795;^«Ле­

бедь», 1804; «Признание», 1807* «Евщицю. Жи;Шк^

Пора подведения итогов поэтической жизни ознаменована вольным переводом оды Горация «Exegi monumentum...», который Державин со­ здал в 1795 г. под заглавием «Памятник». Это произведение не являет­ ся переводом в точном смысле слова, каким был перевод Ломоносова. Скорее, это вольное подражание, реминисценция, использование обще­ го поэтического мотива с наполнением его конкретными реалиями собственной поэтической жизни, и наряду со стихами, близко переда­ ющими мысль Горация («Так! — весь я не умру, но часть меня боль­ шая, // От тлена убежав, по смерти станет жить», 175), Державин вво­ дит в свой текст конкретную поэтическую самооценку: как таковой,

306

этот мотив тоже является горацианским, но его реалии — это поэтиче­ ская биография Державина:

Что первый я дерзнул в забавном русском слове О добродетелях Фелицы возгласить, В сердечной простоте беседовать о Боге

И истину царям с улыбкой говорить (175).

Этот же мотив — поэтического бессмертия в духе и творчестве — развивается в еще одном вольном переводе из Горация, стихотворении «Лебедь»:

Да, так! Хоть родом я не славен, Но, будучи любимец муз, Другим вельможам я не равен, И самой смертью предпочтусь. Не заключит меня гробница,

Средь звезд не превращусь я в прах, Но, будто некая цевница, С небес раздамся в голосах (251).

Но Державин не бь!л бы Державиным, если бы в осмыслении ито­ гов своей поэтической жизни остановился на уровне общей абстракт­ ной идеи и симврлически-аллегорической образности. Один из позд­ них шедевров поэта — послание «Евгению. Жизнь Званская», которое возникло в результате знакомства Державина с Евгением Болховитиновым, автором «Словаря русских светских писателей», попросившим у Державина сведений о его жизни и творчестве. Державинское стихо­ творение — это своеобразная поэтическая параллель к документаль­ ной биографии Державина, и в нем, как в фокусе, сошлись все харак­ терные свойства державинской лирики — зеркала поэтической лично­ сти и человеческой жизни.

В послании «Евгению. Жизнь Званская» оживает мотив распорядка дня, интерпретированный более широко — как воспроизведение обра­ за жизни, который через совокупность бытовых привычек и ежеднев­ ных занятий может сформировать представление об образе человека. В эту общую композиционную раму органично вмещаются все характер­ ные особенности поэтического стиля Державина: конкретная пластич­ ность мирообраза, реализованная в пейзажных зарисовках и вещных натюрмортах; эмпирический бытовой образ обыкновенного земного жителя, не чуждого простых радостей жизни и контрастирующий с ним своей духовностью возвышенный облик умудренного жизнью фи­ лософа, поэта — собеседника богов на пиршестве духа, летописца славных исторических свершений своей эпохи.

И над всей этой великолепной в своей пластической вещности и высоком духовном пафосе картиной заката поэтической жизни звучит

307

изначальный державинский «глагол времен, металла звон» — мысль о скоротечности земной жизни и земной красоты, мысль о всесокрушаю­ щем времени и всепоглощающей смерти, избежать которой ничто не может: «Разрушится сей дом, засохнет бор и сад, // Не воспомянется нигде и имя Званки» (279). Единственное, что не подвержено тлену — память, и в памяти потомства Державин, чей индивидуально-биогра­ фический человеческий облик нераздельно сливается с образом лири­ ческого субъекта послания, останется жить своим бессмертным поэти­ ческим вдохновением. Такой смысл имеет заключительное обращение автора послания к его адресату, некогда внимавшему звукам лиры поэта:

Ты слышал их — и ты, будя твоим пером Потомков ото сна, близ Севера столицы, Шепнешь в слух страннику, в дали как тихий гром: «Здесь Бога жил певец, Фелицы» (279).

Отвечая на просьбу Евгения Болховитинова о доставке ему сведе­ ний о своей жизни и творчестве, Державин написал:

«Ктр вел его на Геликон И управлял его шаги?

Не школ витийственных содом: Природа, нужды и враги».

Объяснение четырех сих строк составит историю моего стихотворства, причины оного и необходимость...»1.

Хотя ни в этих поэтических строчках, ни в прозаической приписке к ним нет слов «поэзия» и «жизнь», объединенных знаком равенства, смысл высказывания именно таков. В этом свойстве лирики Держави­ на полноценно представлять личность поэта, служить зеркалом его ду­ ховного облика и эмпирического образа, соответствовать своими исто- рико-биографическими реалиями истории державинской эпохи и био­ графии Державина-человека — главное завоевание Державина для русской поэзии в целом. Это и есть то самое единство личности поэта, обеспечивающее единство его поэтического наследия, объединяющее тексты Державина не столько категорией стиля или жанра (хотя как более частное единство, и единство индивидуального стиля, и единст­ во жанровой структуры в лирике Державина вполне актуальны), сколько категорией авторской личности, фактом принадлежности его творческой системе.

По стихам Державина можно реконструировать все основные со­ бытия его жизни. Пусть ццэхич©б«*я^бисщрафия, явленная в стихах Державина, имеет пока что еще внешний, событийно-эмпирический ха-

1 Державин Г. Р. Сочинения: В 9 т. СПб., 1871. Т. 6. С. 169—170.

308

рактер: в сфере духовной жизни лире Державина подвластен пока только темперамент мысли. Его эмоции ярки и определенны, но изо­ лированы одна от другой и не составляют в своей совокупности целостн6й*"картины эмоциональной жизни, личности. Однако без этого эм­ пирического уровня единства жизни и поэзии, которого Державин до­ стиг в своем творчестве, намного превысив поэтические достижения своих предшественников и современников, русская поэзия не подня­ лась бы до важнейшего открытия лирики русской романтической шко­ лы. Автопсихологизм Жуковского, Батюшкова, Баратынского — это следующий шаг поэзии вслед за автобиографизмом Державина. Орга­ ническое же слияние автобиографизма и автопсихологизма осуществи­ лось в лирике Пушкина. Так определяется место Державина в истории русской поэзии: он_— связующее звено национальной поэтической традиции, переходнаяфигура на пути от рациональной лирики к поэ­ зии «чувства и сердечного воображения».

"Резкие стилевые перепады в лирике Державина, постоянно манипу­ лирующего в своих единых лирических текстах элементами высоких и низких жанрово-стилевых структур, вызывают ощущение своеобраз­ ной пародийности его лирики по отношению ко всей предшествующей поэтической традиции. Разумеется, в строгом смысле слова поэзию Державина пародийной назвать нельзя, хотя одна из эстетических фун­ кций пародии в литературном процессе — а именно, функция преодо­ ления ставших штампами жанрово-стилевых соответствий, ей свойст­ венна. Пародийным в чистом виде, то есть отрицающим все предшест­ вующие идеологические и эстетические ценности, является творчество И. А. Крылова, произведшего тотальную ревизию высоких жанров ли­ тературы XVIII в.

ПАРОДИЙНЫЕ ЖАНРЫ В ТВОРЧЕСТВЕ И. А. КРЫЛОВА (1769—1844)

Творчество Ивана Андреевича Крылова четко распадается на две приблизительно равных в хронологическом отношении, но противопо­ ложных по своим этико-эстетическим установкам периода. Крылов-пи­ сатель XVIII в. — это тотальный отрицатель, сатирик и пародист; Крылов-баснописец века XIX, хотя он и унаследовал национальную традицию понимания басни как сатирического жанра, все-таки утверж­ дает своими баснями моральные истины, поскольку от природы басня является утвердительным жанром (апологом). При этом творчество молодого Крылова в XVIII в. обладает двойной историко-литератур-

309