Лебедева_История рус_лит_18_век

То вдруг, прельщался нарядом, Скачу к портному по кафтан (41).

Таков, Фелица, я развратен! Но на меня весь свет похож.

Кто сколько мудростью ни знатен, Но всякий человек есть ложь.

Не ходим света мы путями, Бежим разврата за мечтами, Между лентяем и брюзгой, Между тщеславьем и пороком Нашел кто разве ненароком Путь добродетели прямой (43).

Единственное, в чем заключается эстетическая разница образов Фе- лицы-добродетели и мурзы-порока — это их соотнесенность с конк­ ретными личностями державинских современников. В этом смысле Фелица-Екатерина является, по авторскому намерению, точным порт­ ретом, а мурза — маска автора оды, лирический субъект текста — со­ бирательным, но конкретным до такой степени образом, что до сих пор его конкретность вводит исследователей творчества Державина в соблазн усмотреть в чертах этой маски сходство с лицом самого поэта, хотя сам Державин оставил недвусмысленные и точные указания на то, что прототипами для этого собирательного образа вельможи-царе­ дворца ему послужили Потемкин, А. Орлов, П. И. Панин, С. К. Нарыш­ кин с их характерными свойствами и бытовыми пристрастиями — «прихотливым нравом», «охотой до скачки лошадей», «упражнениями в нарядах», страстью ко «всякому молодечеству русскому» (кулачному бою, псовой охоте, роговой музыке). Создавая образ мурзы, Державин имел в виду и «вообще старинные обычаи и забавы русские» (308).

Думается, в интерпретации лирического субъекта оды «Фелица» — образа порочного «мурзы» — наиболее близок к истине И. 3. Серман, увидевший в его речи от первого лица «такой же смысл и такое э$е значение», какое имеет «речь от первого лица в сатирической журна­ листике эпохи — в «Трутне» или «Живописце» Новикова. И Держа­ вин, и Новиков применяют допущение, обычное для литературы Про­ свещения, заставляя своих разоблачаемых и высмеиваемых ими персо­ нажей самих говорить о себе со всей возможной откровенностью»1.

И здесь нельзя не заметить двух вещей: во-первых, того, что прием саморазоблачительной характеристики порока в его прямой речи гене­ тически восходит прямо к жанровой модели сатиры Кантемира, а во-вторых, того, что, создавая свой собирательный образ мурзы в каче-

1 История русской поэзии: В 2 т. Л., 1968. Т. 1. С. 141.

290

стве лирического субъекта оды «Фелица» и заставляя его говорить «за весь свет, за все дворянское общество»1, Державин, в сущности, вос- "пОльзовался ломоносовским одическим приемом конструкции образа автора. В торжественной оде Ломоносова личное авторское местоиме­ ние «я» было не более чем формой" выражения общего мнения, и образ автора был функционален лишь постольку, поскольку был способен воплощать собою голос нации в целом — то есть носил собиратель­ ный характер.

Таким образом, в «Фелице» Державина ода и сатира, перекрещива­ ясь своими этическими жанрообразующими установками и эстетиче­ скими признаками типологии художественной образности, сливаются в один жанр, который, строго говоря, уже нельзя назвать ни сатирой, ни одой. И то, что «Фелица» Державина продолжает традиционно имено­ ваться «одой», следует отнести за счет одических ассоциаций темы. Вообще же это — лирическое стихотворение, окончательно расставше­ еся с ораторской природой высокой торжественной оды и лишь час­ тично пользующееся некоторыми способами сатирического миромоделйрования.

Пожалуй, ивдедао это — становление синтетического поэтического жанра, относящегося к области чистой лирики — следует признать ос­ новным итогом творчества Державина 1779—1783 гг. И в совокупно­ сти его поэтических текстов этого периода очевидно обнаруживается процесс перестройки русской лирической поэзии в русле тех же самых закономерностей, которые мы уже имели случай наблюдать в публи­ цистической прозе, беллетристике, стихотворном эпосе и комедиогра­ фии 1760—1780-х гг. За исключением драматургии — принципиально безавторского во внешних формах выражениях рода словесного твор­ чества — во всех этих отраслях русской изящной словесности резуль­ татом скрещивания высокого и низкого мирообразов была активизация форм выражения авторского, личностного начала. И державинская по­ эзия не была в этом смысле исключением. Именно формы выражения личностного авторского начала через категорию лирического героя и поэта как образного единства, сплавляющего всю совокупность от­ дельных поэтических текстов в единое эстетическое целое, являются тем фактором, который обусловливает принципиальное новаторство Державина-поэта относительно предшествующей ему национальной поэтической традиции.

1 История русской поэзии: В 2 т. Л., 1968. Т 1. С. 141.

291

ское единство более высокого уровня, чем индивидуальный поэтиче­ ский стиль — единственное известное новой русской поэзии до Держа­ вина средство унификации совокупности текстов одного поэта.

Державинские же лирические тексты объединены по двум призна­ кам — индивидуального поэтического стиля и единства "авторский личности, которое равным образом определяет и автобиографизм ли­ рического субъекта, и единство способов воссоздания картины мира в ее вещно-предметном и личностном воплощении. Таким образом, в центр поэтики зрелого Державина выдвигается именно эта проблема — проблема личности, впервые обстоятельно поставленная применитель­ но к творчеству*Державина Г. А. Гуковским.

«В центре того пестрого и реального мира, о котором трактует творчество Державина, — писал исследователь, — стоит он сам, Гав­ рила Романович, человек такого-то чина, образования и характера, за­ нимающий такую-то должность. <...> Лирический герой у Державина неотделим от представления о реальном авторе. Дело, конечно, не в том, был ли Державин в жизни <...> похож на того воображаемого «поэта», от лица которого написаны стихотворения, обозначаемые дан­ ным именем <...>. Существенно то, что стихи Державина строят в со­ знании читателя совершенно конкретный бытовой образ основного персонажа их — поэта <...>, что это не «пиит», а именно персонаж, притом подробно разработанный и окруженный всеми необходШШГИ для иллюзии реальности обстановочными деталями. Этим достигается объединение всех произведений поэта, символизируемое единством его имени»1.

Эта «индивидуальная жизнь, воплощенная в слове» Державина имеет свою внутреннюю градацию. Стихотворения Державина 1780—1790-х гг. и даже те, которые написаны им уже в первом деся­ тилетии XIX в., внутренне группируются в своеобразные тематические и жанрово-стилевые циклы, для каждого из которых актуален ка­ кой-нибудь один уровень проблемы личности, находящий преимуще­ ственное выражение в жанровой структуре, образности и сюжетосложении текстов. Необходимо только четко сознавать, что эти группы текстов отнюдь не являются авторскими циклами (единственный такой

1 Гуковский Г. А. Русская литература XVIII века. С. 414—415.

292

цикл — это сборник «Анакреонтических песен» 1804 г.), но обладают лишь рядом общих признаков, которые можно выявить при сугубо ис­ следовательском подходе — то есть имея в виду всю совокупность державинского лирического наследия.

С этой точки зрения в поэзии Державина можно увидеть _пять уров­ ней воплощения категории личности, которая своим эстетическим смыслом покрывает и принципы конструкции образа персонажа, и формы проявления авторской личности в автобиографическом образе лирического героя, поскольку в русской литературе 1760—1780-х гг. персонаж и объективированный в тексте автор — это эстетические сущности одного порядка. Во-первых, человек в стихах Державина предстает как неотъемлемая часть материального мира реальности. В

Твоем эмпирическом, бытовом и пластическом облике рн вписан в пластическую картину материального мира. Во-вторых, человек в сти- "тах Державина осмыслен как член общества, в контексте своих соци­ альных связей и отношений. В-третьих, в эпоху бурной и богатой ис­ торическими событиями русской жизни Державин осознал человека современником^ ^щоей^исторической эпохи и сумел представить его темперамент и,с)£лад личностикак эпохально-историческое явление. В-четвертых, стихам Державина в полной мере свойственна и всеоб­ щая страсть-его литературной эпохи к национальному самоопределе­ нию характера. Для его выражения он нашел не только традиционные формы использования фольклорных мотивов и жанров, но и вполне оригинальные поэтические способы. Наконец, человек в восприятии Державина в^дупает как элемент лшроздашвд вГ13Шэж,лг- и таким об­ разом, в соотношении с самыми высокими абстракциями понятий­ но-идеологической реальности — космосом^Йременемй вечностььр, бо­ жеством, ^творчеством -— категория личности в лирике Державина ока­ зывается одним из неотъемлемых ^JщлesxQмvJa^ШЩ^Ш^Шьnqиy.ду­ ховной реальности философской картины мира. Каждому из этих уровней приблизительдо соответствует и определенная жанровая структура лирического стихотворения.

«Прогулка в Сарском селе» 1791 г., «Приглашение к обеду» 1795 г.).

Характерной приметой поэтики текстов, в которых человек пред­ стает как обычный земной обитатель, является пластический бытопи-

293

сательный характер поэтической образности. Такое стихотворение мо­ жет быть вызвано к жизни повседневной интимной бытовой ситуацией — дружеской пирушкой в саду:

Краса пирующих друзей, Забав и радостей подружка,

Предстань пред нас, предстань скорей, Большая сребряная кружка! (21),

или лодочной прогулкой по Царскосельскому озеру, окруженному пей­ зажным парком и памятниками русской военной славы, причем сло­ весный пейзаж, возникающий под пером Державина в подобных сти­ хах, имеет характер топографически точного соответствия реальной местности: по стихотворению «Прогулка в Сарском селе» можно уста­ новить точку зрения, с которой поэт воспринимает окружающие его виды:

Сребром сверкают воды, Рубином облака, Багряным златом кровы, Как огненна река; Свет ясный, пурпуровый

Объял все воды вкруг <...> Коль красен вид природы И памятников вид,

Они где зрятся в воды <...> (106).

Пластицизм мирообраза, создаваемого Державиным в реальных формах, красках и звуках материального мира, накладывает свой отпе­ чаток даже и на условно-аллегорические образы, как, например, в шу­ точном стихотворении «Желание зимы», стилизованном под кабацкую песенку, где образ наступающей зимы имеет конкретные бытовые формы — это русская барыня «в шубеночке атласной», лихо катящая

встремительном экипаже:

Вубранстве козырбацком, Со ямщиком-нахалом, На иноходце хватском, Под белым покрывалом

Бореева кума Катит в санях — Зима (60).

Один из главных способов создания эмпирического образа челове­ ка в стихах Державина — это погружШйёГёго в достоверную бытовую среду, окружение изобильными словесно-вещными натюрмортами, на­ поминающими живописные натюрморты фламандской школы, где са­ ми по себе великолепная посуда, фрукты, цветовая гамма накрытого пиршественного стола нейтрализуют ассоциации с сатирическим быто-

294

писанием как средством дискредитации и становятся самоценным эс­ тетическим фактом поэзии:

Гремит музыка, слышны хоры Вкруг лакомых твоих столов; Сластей и ананасов горы,

Имножество других плодов Прельщают чувства и питают; Младые девы угощают, Подносят вина чередой

Иалиатико с шампанским,

Ипиво русское с британским,

Имозель с зельцерской водой (33—34).

Это любование прекрасной вещностью мира, формой и цветом, особенно заметно в позднем творчестве Державина, где эмпирия быто­ вой человеческой жизни уступает место философским размьпплениям о ее скоротечности, но именно это сознание повышает эстетическую ценность мгновенного зрительного впечатления, увеличивает наслаж­ дение эфемерной красотой быта, как в одном из самых поздних стихо­ творений Державина «Евгению. Жизнь Званская» (1807):

*Багряна ветчина, зелены щи с желтком, Румяно-желт пирог, сыр белый, раки красны, Что смоль, янтарь — икра, и с голубым пером Там щука пестрая — прекрасны! (275).

Словесному натюрморту, как средству воссоздания пластически до­ стоверной картины эмпирической жизни, соответствует словесный портрет, столь же пластический и столь же точно соотнесенный^ со рроим живым оригиналом, на чем Державин особенно настаивал в сво­ их «Объяснениях». Так, комментируя оду «Изображение Фелицы», те­ матически связанную с одой «Фелица», он сделал следующее примеча­ ние к описанию внешности Екатерины II: «Сей куплет и следующие два описывают точно изображение императрицы, походку ее, нрав, го­ лос и проч.» (315). Таким образом, совокупность черт физического и ^ нравственного облика Екатерины II: «Небесно-голубые взоры // И по ланитам нежна тень», «тиха, важна, благородна» поступь, «коричные власы», «в очах величие души», «кроткий глас ее речей» (78—79) сливается в воображаемый пластический словесный портрет. В стихах Державина можно найти и точные словесные аналогии известным жи­ вописным полотнам его эпохи. Так, в оде «Видение мурзы» (1783—1784) содержится точнейшее воспроизведение портрета Екате­ рины II работы Левицкого1, а в оде «Тончию» (1801) дан словесный

1 См.: Серман И. 3. Русский классицизм. Поэзия. Драма. Сатира. С. 131;—132.

295

эскиз одного из самых знаменитых портретов Державина кисти Сальватора Тончи, где поэт изображен на фоне зимнего пейзажа в мед­ вежьей шубе и шапке:

Одежда белая струилась На ней серебряной волной; Градская на главе корона, Сиял при персях пояс злат; Из черно-огненна виссона, Подобный радуге, наряд С плеча десного полосою

Висел на левую бедру... (56).

Иль нет, ты лучше напиши Меня в натуре самой грубой:

Вжестокий мраз с огнем души,

Вкосматой шапке, скутав шубой, Чтоб шел, природой лишь водим, Против погод, волн, гор кремнистых

Взнак, что рожден в странах я льдистых, Что был прапращур мой Багрим (228).

Так в поэзии Державина на эмпирическом уровне воплощения ка­ тегории личности в один эстетический ряд выстраиваются явления ма­ териального и идеального мира, которые в предшествующей поэзии не могли быть соположены в пределах одного жанра или текста: бытопи­ сательный образ вещного мира, пейзажное описание и пейзажная алле­ гория, духовный облик человека, явленный в его внешности и одежде,

\наконец, произведение искусства, не принадлежащее к словесному ря-

*ду — картина, статуя.

Влирике Державина все эти явления приобретают абсолютное эс­ тетическое равноправие по двум причинам: во-первых, потому что они реальны и имеют существование, а во-вторых, потому, что они стано­ вятся объектом его восприятия и поэтического творчества. Так под пе­ ром Державина Лирическая поэзии перестает моделировать в словес­ ных абстракциях отвлеченную умопостигаемую сущность жизни и на­ чинает изображать мир таким, каким он виден глазу и елышим уху обыкновенного земного жителя — пестрым, разнородным, многоцвет­ ным, многозвучным-—-и единым в своей^зздородности.

ция и авторская позиция, хотя в своем жанровом облике эти стихотво­ рения совсем не обязательно сохраняют черты генетической преемст-

296

венности с жанром сатиры как таковым. Одно из подобных стихотво­ рений, стоившее Державину многих неприятностей при дворе, ода

. «Властителям и судиям», генетически является духовной одой, то есть переложением библейского псалма 81-го. Смягченную редакцию оды ему удалось опубликовать в 1787 г., но в 1795 г., после событий Вели­ кой французской революции, поднеся рукописный том своих стихо­ творений, в состав которого была включена и эта ода, Екатерине II, Державин чуть не попал в руки секретаря тайной полиции по обвине­ нию в якобинстве. Действительно, в контексте европейской истории конца XVIII в. псалом царя Давида, от имени всевышнего обличаю­ щий «земных богов», приобрел острый политический смысл и в назида­ нии земным владыкам, и в гневном обличении их неправедной власти:

Ваш долг есть: сохранять законы, На лица сильных не взирать, Без помощи, без обороны Сирот и вдов не оставлять <...>

Не внемлют! — видят и не знают! Покрыты мздою очеса: Злодействы землю потрясают, Неправда зыблет небеса (61).

Обличительный пафос духовной оды оказался усилен еще и харак­ терным для Державина двоением его лирического субъекта: в обвини­ тельную речь Бога в адрес неправедных владык неожиданно вклинива­ ется человеческий голос, возвещающий уже открытую русской литера­ турой и Державиным в сатирическом и одическом планах истину о том, что царь — тоже человек. Но в духовной оде «Властителям и су­ диям» из нее делается вывод, который в сложившихся исторических условиях конца XVIII в. приобрел характер конкретной угрозы и наме­ ка на казнь Людовика XVI — совершенно вне зависимости от державинских поэтических намерений:

Цари! — Я мнил, вы боги властны, Никто над вами не судья, — Но вы, как я, подобно страстны

Итак же смертны, как и я.

Ивы подобно так падете,

Как с древ увядший лист падет! И вы подобно так умрете,

Как ваш последний раб умрет (61—62).

Лирике Державина, воспроизводящей социальный облик человека, не в меньшей мере чем другим жанровым разновидностям его поэзии, свойственны контрастность и конкретность поэтики. Его сатирическая ода.жВельможа» (1794) — одно из наиболее крупных и последователь­ но выдержанных в обличительных тонах стихотворений сатирического

297

плана — при всей своей кажущейся обобщенности имеет совершенно точный адрес. При том, что в оде не названо ни одно имя, у современ­ ников не могло быть ни малейшего сомнения относительно того, в чей адрес целит державинское обличение недостойного царедворца:

Не украшение одежд Моя днесь муза прославляет, Которое в очах невежд,

Шутов в вельможи наряжает (137).

Сатирический образ типичного царедворца, озабоченного более всего собственным покоем и удовольствием, имеет собирательный, как и в «Фелице», смысл. Но эта собирательность, так же, как и в «Фелице», складывается из характеристических примет многих известных Державину царедворцев. Во всяком случае, картина передней, в кото­ рой посетители терпеливо дожидаются пробуждения вельможи и при­ ема, написана Державиным с натуры:

А там израненный герой, Как лунь во бранях поседевший <...>

Атам — вдова стоит в сенях И горьки слезы проливает <...>

Атам — на лестничный восход Прибрел на костылях согбенный Бесстрашный, старый воин тот <...>

Атам, — где жирный пес лежит, Гордится вратник галунами, — Заимодавцев полк стоит,

Ктебе пришедших за долгами (139—140).

В«Объяснениях» к оде «Вельможа» упомянуты князь Потем­ кин-Таврический и граф Безбородко, в приемных которых, надо пола­ гать, Державину не раз приходилось наблюдать такие картины. Но и в сатирической оде «Вельможа» очерчена необходимая для Державина сфера контрастности. Антитезису недостойному вельможе, чей об­ раз подан в сатирико-бытовых тонах, противопоставлен тезис — образ подлинного вельможи, достойного, доблестного, добродетельного — то есть носителя высших духовных ценностей:

Осел останется ослом, Хотя осыпь его звездами;

Где должно действовать умом, Он только хлопает ушами (137) —

Хочу достоинствы я чтить, Которые собою сами Умели титлы заслужить

Похвальными себе делами (137).

298

И этот образ-тезис тоже конкретен: последние строфы оды, обра­ щенные к истинному герою современности в глазах Державина, конча­ ются стихом: «Румяна вечера заря», которую поэт откомментировал так: «Стих, изображающий прозвище, преклонность лет и славу Ру­ мянцева» (327). Так в сатирической лирике Державина создается об­ разная летопись его исторической эпохи, галерея портретов его живых современников, личности и дела которых, как это было ясно уже при их жизни, станут достоянием русской истории. И это подводит нас к следующему аспекту личности в творчестве Державина — воплощен­ ной в людях и делах большой истории его эпохи.

шении крупных исторических событий — военных побед и территори­ альных приобретений — эпоха царствования Екатерины II была бур­ ной и насыщенной. Она породила таких великих полководцев, как По­ темкин, Румянцев^ Суворов, озвучена победным громом чесменских и кагульских пушек, ознаменована взятием Измаила, осадой Очакова, присоединением Крыма, знаменитым переходом русских войск через Альпы. Естественно поэтому, что одическая батальная лирика занима­ ет в творчестве Державина значительное место. Это такие его крупные стихотворения, как: «Осень во время осады Очакова» (1788), «На взя­ тие Измаила» (1790), «На победы в Италии» (1799), «На переход Аль­ пийских гор» (1799), «Фельдмаршалу Александру Васильевичу Суво- рову-Рымникскому...» (1795), «Снигирь» (1800).

В этих патриотических гимнах Державин, создавая более эмоцио­ нальный, чем исторический образ события, идет от собственной реак­ ции, своего^виденияи понимания. Это эмоциональное впечатление, Откладываясь на историческое событие, трансформирует его по зако­ нам индивидуального стиля мышления, делает большую историю фак­ том повседневной жизни человека, одним из аспектов личности самого Державина и любого человека его исторической эпохи. Может быть, особенно очевидна эта державинская способность интимно переживать грандиозные исторические события своей эпохи в оде «Осень во время осады Очакова», имеющей любопытную творческую историю. Ода бы­ ла написана для племянницы князя Потемкина, В. В. Голицыной, чей муж находился под стенами осажденной крепости, под командой По­ темкина и, как заметил Державин в «Объяснениях», «Автор, не имея тоже известия о наших войсках, между страхом и надеждой послал ей

299