Лебедева_История рус_лит_18_век

Каламбурный смысл оппозиции главных словесных лейтмотивов «Ябеды» проясняет центральное понятие этой оппозиции: антагони­ стически противостоящие друг другу «слово» и «дело» объединяет своим двойным смыслом понятие «бумага» (и синонимичное ему по­ нятие «письмо» в значении «письменного документа»), постоянно между «словом» и «делом» возникающее, поскольку в качестве текста письмо и бумага воплощают в себе «слово», как судебная же реалия они являются «делом».

В основе сюжета «Ябеды» — судебное разбирательство, и потому понятие «дело» сразу возникает в комедии в двух своих лексических значениях: действие-поступок («Прямиков. Что я не знаю, как за дело мне приняться» — 334) и судебное делопроизводство («Добров. В де­ лах, сударь, ему сам черт не по плечу» — 334). Что касается Прямикова, то в его понимании судебное дело можно решить словесным дейст­ вием, то есть объяснением его обстоятельств на словах. И основное сценическое занятие Прямикова заключается как раз в его непрекра­ щающихся попытках словесного изъяснения своего судебного дела:

П р я м и к о в . Позвольте мне о деле <...> // Но я хотел, сударь, вам прежде изъяс­ нить... (347); Мы можем на словах вам дело объяснить (399); То в кратких я сло­ вах... (400).

Однако на всем протяжении комедии эти попытки упираются в глухую стену безотзывности чистого слова в материальной среде кривосудовского дома-суда, где предпочтительнее материальное же воп­ лощение слова в письменном документе, бумаге. Цитированные репли­ ки Прямикова перемежаются следующими репликами Кривосудова:

К р и в о с у д о в . Мы дело на письме увидеть можем ясно (347); Но мы словесных дел не можем ведь судить (399); Да на бумаге мы... (400).

Так осуществляется следующая ступень дифференциации персона­ жей: вслед за каламбурным словом — речевой характеристикой в дей­ ствие комедии вступает каламбурное слово — действие, которое расподобляет их по способу сценического, действенного проявления: если для Прямикова «дело» во всех возможных значениях этого понятия — прежде всего правое слово, то для Праволова и судейских «дело» и «слово» внятны только в своем профессиональном значении и сугубо материальном воплощении:

И точно так же, как фонвизинская грань каламбурных смыслов со­ здавала в «Недоросле» впечатление абсурда реальности, в равной мере

270

определяемой противоположными значениями одного слова, соединив­ шиеся в «бумаге» абсолютно несовместимые «слово» и «дело» «Ябе­ ды» создают столь же абсурдный образ при помощи знаков препина­ ния, не совпадающих со смысловыми границами фразы:

По замиреньи ж. — В дом отцовский возвратяся Узнал, что ябеда ему в родню вплелася В число покойников: давно его причла И точное его наследье; продала (447).

Очевидно, что подобное изъятие слова из родной ему идеальной сферы высоких понятий и помещение его (слова) в грубо материаль­ ный вещный мир судебного дела способно только скомпрометировать его: овеществленное, а не воплощенное, как в «Недоросле», слово «Ябеды» окончательно утрачивает свою тождественность предмету и обнаруживает тенденцию к агрессивному распространению на те объе­ мы действия, которые до сих пор были заняты воплощенным словом, т.е. говорящим персонажем: не случайно в «Ябеде» таких персонажей практически нет. Нельзя же счесть говорящим Прямикова, которому не дают говорить, или Доброва, который, поговорив в экспозиции ко­ медии, исчезает из действия вплоть до его финала.

Процесс овеществления слова со всей наглядностью развернут в двух явлениях первого, экспозиционного акта комедии. В 6-м явл. До­ брое пытается упросить Кривосудова решить три дела, давно лежащие в Гражданской палате, апеллируя при этом к известной кривосудовской приверженности бумаге и письменному слову:

Это те самые аргументы, на основании которых в первом финале комедии будет решена тяжба Праволова и Прямикова: отвергнув чест­ ное слово Прямикова и присягу двадцати его свидетелей, судьи пред­ почтут бумагу:

Д о б р о в (читает). А как где письменны найдутся документы, Там действовать уже присяги не должны... (444).

Однако Кривосудов, только что отказавшийся выслушать Прямико­ ва, вдруг отвергает и добровскую ссылку на письменный документ:

Неожиданная страсть Кривосудова к устному слову отнюдь не про­ тиворечит поэтике комедии: она необходима для того, чтобы актуали­ зировать смысл понятия «слово» в устах этой группы персонажей, что и происходит в 8-м явл. I акта, эпизоде даче взятки Праволовым через

271

его поверенного Наумыча. Цель визита Наумыча сформулирована ^м следующим образом: «О деле я два слова // Хотел промолвить вам»(355). Однако все его дальнейшие реплики, эти самые «два сло#а» о деле, суть не что иное, как перечисление вещного состава взятки, посланной Кривосудову в качестве именинного подарка: «В бутылках Эрмитаж», «тут колбасы», «на роброн атлас», «на кафтан тут бархатец косматый» — не только воскрешают в «Ябеде» пластику бытового са­ тирического мирообраза русской литературной традиции, но и обнару­ живают свойство слова быть реальной осязаемой вещью: ведь в винах, колбасах, сырах и мануфактуре важно прежде всего то, что они в дан­ ном случае являются аргументом в пользу правоты Праволова. То же самое овеществление слова повторяется и в 5-м явл. II акта с денеж­ ной взяткой:

К р и в о с у д о в . Приятель дорогой! // Пожалуй, говори с душою мне открытой (376);

П р а в о л о в . Я вам могу служить: я точно эту сумму // Имею, и ее мне некуда де­ вать (379).

Таким образом, приходится признать, что слово, внятное Кривосу­ дову в «изустном переводе» дела, оказывается при ближайшем рас­ смотрении не словом и даже не словом с предметным значением, а просто вещью как таковой. Этот смысл с предельной очевидностью выражен в трех последовательных репликах Наумыча в 8-м явл. I акта:

Что же касается Прямикова, носителя слова — идеи права, то с ним в комедии связан лейтмотив «пустого слова», бесплотного звука, не материализованного ни в какой предметной реалии: именно так воспринимается в плотной материальной среде кривосудовской обите­ ли стремление Прямикова доказать свое право посредством чисто сло­ весных действий:

Лейтмотив чисто словесного действия-поступка, сопровождающий образ Прямикова, особенно очевиден в начале IV акта, где сам герой квалифицирует свое слово как поступок:

272

\ Но известие, принесенное Прямиковым в дом Кривосудова («Се­ нат, // По разным жалобам на вас, вошел в доклад» — 421) — воспри­ нято как «пустое слово» его антагонистами и продолжает оставаться «пустым словом» вплоть до своей финальной материализации в бумаге двух сенатских указов:

Ф е к л а . Какие пустяки! Отколь нанес вестей? (421); Ф е к л а . Чтобы пустых его ты бредней ужаснулся (425); К о х т и н . Как? эта грозна весть от этого пустого//Враля к вам принеслась? (427); Д о б р о в (несет два пакета и отдает их Кривосудову) (454).

Безматериальность чистого слова — звука и смысла, подчеркнута и каламбуром Феклы, еще раз противопоставляющим идиоматически аб­ страктное слово Прямикова («И если вы, сударь, умедлите взять ме­ ры»— 421) и слово-вещь в среде кривосудовского дома («Какие меры брать, аршинны иль саженны?» — 422). В результате весь мирообраз комедии оказывается до такой степени заполнен вещами-предметами и словами-вещами, что для чистого слова в нем практически не остается пространства: не случайно роль Прямикова, потенциально говорящего героя, в говорении никак не реализована — он нем. Слово-бумага и слово-вещь исторгают из своей среды чистое слово, и в этом главная трагедия «Ябеды».

Как очень многие предшествующие и наОсобенности развязки и следующие ей русские комедии, «Ябеда» типология героя-идеолога имеет двойную развязку: первая — внут- в русской высокой комедии ренняя, истекающая из самого действия ко­ медии, вторая — внешняя, спровоцирован­ ная силами, вторгающимися в комедийный мирообраз из-за его

пределов. Первая развязка «Ябеды» — решение Гражданской палаты по делу Прямикова-Праволова (2-е явл. V акта) по своей глубинной сущности является типично трагедийной. В словесной и говорной ма­ терии русской драмы лишение имени равнозначно убийству, а именно это и происходит с Прямиковым в судебном постановлении, на бума­ ге; мало того, лишение имени дополняется и лишением имения:

Д о б р о в. (читает) Богдану ж с сей поры приказом запретить // Чужое прозвище бесправно впредь носить (445); К р и в о с у д о в . Так Праволова вы согласны оправдить? / / Б у л ь б у л ь к и н и П а р о л ь к и н . Согласны. А т у е в. И весьма. Р а д б ы н. Уж так-та-ки и быть (450).

Таким образом, решением Гражданской палаты Прямиков вычерк­ нут сразу из двух сфер реальности XVIII в.: идеальной, где человек тождествен своему имени, и материальной, где он является обладате­ лем своего имения; следовательно, Богдан Прямиков признан несуще­ ствующим, что функционально равнозначно насильственной смерти.

273

Вторая развязка «Ябеды» тоже давно и справедливо вызывает со­ мнения исследователей в своем благополучии1. Сенатский суд, несмот­ ря на свои традиционные внезапность («Кривосудов. Да как с ним эдак вдруг внезапно, несчастливо» — 456) и громоносность («Криво­ судов. Меня как гром ушиб» — 456), в плотной, насыщенной вещами, материальной среде «Ябеды», не разреженной, как в «Недоросле», са­ мостоятельным мирообразом чистого бытийного слова-звука, оказыва­ ется тоже не более чем «пустым словом» без видимых последствий:

К р и в о с у д о в . <...> осудили нас без всякого суда. // Ну льзя ли по одним доно­ сам лишь злословным (458); Ф е к л а . Как? как? на пустых словах // Сенат уверился? Сенат нас обвиняет? (458).

И хотя два сенатских указа как будто восстанавливают попранную справедливость в финале комедии, призрачность этой гармонии не только ощутима, как в финале «Недоросля» ощутимо подспудное со­ мнение в эффективности бездействующего указа об опеке, но высказа­ на открытым текстом, да еще и устами добродетельного резонера ко­ медии:

Это полная реализация той возможности отнюдь не комедийного исхода действия, которая вскользь намечена уже в финале «Недорос­ ля»: «Г-жа Простакова. Не возможно ль как-нибудь указ поотменить? Все ли указы исполняются? (V,5)».

Нетрудно заметить при этом, что типологически родственными развязками «Недоросля» и Ябеды» увенчаны столь же родственные понятийные структуры действия. Если в «Недоросле» мимолетное фи­ нальное сомнение во всесилии идеального закона соседствует с систе­ матической дискредитацией русской верховной власти в ее бытовом воплощении (тиран-помещик), то в «Ябеде» столь же мимолетное фи­ нальное сомнение в справедливости верховной власти («милостивый манифест» уголовным преступникам) у Капниста оттеняет системати­ ческую дискредитацию русской законности в ее бытовом воплощении (судейский чиновник) и тех законов, которыми он манипулирует, пре­ вращая бытийное общее благо в бытовое личное благосостояние.

Таким образом, Фонвизин и Капнист, каждый со своей точки зре­ ния, но в одной и той же жанровой форме «истинно общественной ко-

1 Битнер Г. В. Капнист // История русской литературы. М; Л., 1947. Т.4. 4.2. С.489; Верков П.К История русской комедии XVIII в. Л., 1977. С. 360.

274

медии» препарируют одну из составных частей двуединого источника русского общественного неблагополучия: высшее благо власти и зако­ на, которое в своей бытовой интерпретации оборачивается своим соб­ ственным каламбурным антонимом: блажью тиранического произвола и судейского беззакония. Подобная метаморфоза строго соответствует стилевой прикрепленности двух значений слова «благо»: положитель­ ного — к высокому стилю, отрицательного — к низкому бытовому просторечию. Эту чрезвычайную близость идеологии и комедии XVIII в. остро почувствовал Вяземский, заметивший мимоходом в своей монографии «Фон-Визин»:

Главные пружины комедии нашей были злоупотребления судей и домашней, то есть помещичьей, власти. И в этом отношении она есть, в некотором смысле, политиче­ ская комедия, если нужно ее обозначить каким-нибудь особенным родом1.

Но если для Фонвизина в комедии власти «Недоросле» главным инструментом анализа на всех уровнях поэтики от каламбурного слова до двойного материально-идеального мирообраза была эстетически значимая категория качества, то для Капниста в комедии закона «Ябе­ де» первостепенное значение приобретает категория количества: еще одно новшество ь каламбурной структуре слова «Ябеды», внесенное Капнистом в традиционный прием. Слово «Ябеды» не только по-фон- визински имеет два разнокачественных значения; оно еще и вполне оригинально по-капнистовски способно во множественном числе озна­ чать нечто прямо противоположное смыслу своей начальной формы (единственному числу).

Разведение значений слова в его количественных вариантах осо­ бенно наглядно проявляется прежде всего в понятийной структуре действия «Ябеды». Коренное понятие, лежащее в основе ее мирообра­ за, — «закон», и в своем единственном и множественном числах оно отнюдь не является самому себе тождественным. Слово «закон» в единственном числе в «Ябеде» практически синонимично понятию «благо» в высшем смысле (добро, справедливость, правосудие):

П р я м и к о в . Нет, права моего ничто не помрачит. // Я не боюсь: закон подпора мне и щит (340); Д о б р о в. Закон желает нам прямого всем добра <...>// И с прав­ дою судей сколь можно примирить (341).

Не случайно в этом своем количественном варианте слово «закон» принадлежит речи добродетельных персонажей, связанных с бытийной сферой духа. «Законами» же во множественном числе оперируют их антагонисты:

1 Вяземский П. А. Фон-Визин. С.203.

275

К р и в о с у д о в . Мы по законам все должны дела вершить (347); Ф е к л а . Зако­ нов столько! <...> Указов миллион! <...> Прав целая громада! (360); К о х т и н. То новенькие я законы приискал // И с делом, кажется, гладенько сочетал (372); К о х - тин. Я предварительный журналец начернил, // С законами его и с делом согласил, // Наипаче же, сударь, с вчерашним общим мненьем (429).

Уже в этих репликах, где понятие «закон» претворяется во множе­ ственное число слова «законы», очевидно противостояние смыслов: ясная однозначность закона — и бесконечная вариативность законов, превращающая их в пластическую массу, послушную субъективному произволу корыстного чиновника. С особенной же наглядностью антонимичность «законов» «закону» проявляется как раз в тех случаях, когда словом «закон» в единственном числе пользуются люди-вещи, воплощение бытового порока:

К р и в о с у д о в . Безумна! Надобно такой закон прибрать, // Чтоб виноватого мог­ ли мы оправдать (361); Ф е к л а . Кого не по словам закона разорили? (423).

Закон, оправдывающий виновного, и закон, разоряющий правого, — это уже не закон, а беззаконие. Чем не аналогия «указу о вольности дворянской» в интерпретации г-жи Простаковой, о которой В. О. Клю­ чевский заметил: «Она хотела сказать, что закон оправдывает ее безза­ коние. Она сказала бессмыслицу, и в этой бессмыслице весь смысл «Недоросля»: без нее это была бы комедия бессмыслиц»1. Пожалуй, это суждение применимо к «Ябеде» едва ли не с большим успехом.

Таким образом, каламбурное слово Капниста в конечном счете ак­ туализирует прежде всего категорию количества, и при стертости ин­ дивидуальных качественных характеристик всех без исключения уча­ стников действия, в условиях унифицированной стихотворной речи всех персонажей, Капнист наконец-то находит сугубо действенный и ситуативный способ расподобления добродетели и порока. Взяв на се­ бя основную смысловую нагрузку в образной системе и мирообразе «Ябеды», категория количественности, выраженная каламбурной игрой словом в его единственном и множественном числах, прорисовывает на фоне традиционной поэтики, унаследованной от «Недоросля», перс­ пективу грядущего резкого своеобразия образных структур «Горя от ума» и «Ревизора»: оппозицию один — все.

Не случайно количественная оппозиция «один — множество» уже сформирована в «Ябеде» противостоянием 'закона-истины и зако- нов-лжи. Это необходимое условие для следующего уровня расподоб­ ления. И если роль Прямикова, «человека со стороны» и жертвы зло-

1 Ключевский В. О. Литературные портреты. М.,1991. С.88.

276

стной клеветы в комедийной интриге, насытить самоценным идеологи­ ческим говорением и при этом лишить какого бы то ни было партнера того же уровня, то в перспективе очевидна роль Александра Андрее­ вича Чацкого, «одного» среди «прочих»: при всем своем количествен­ ном виде этот конфликт является, в сущности, качественной характе­ ристикой, что проницательно подчеркнуто И. А. Гончаровым1. Что же касается «всех», погрязших в бездне бытовых пороков, то участь этого множества найдет свое окончательное воплощение в судьбе онемев­ ших и окаменевших в финале «Ревизора» гоголевских чиновников.

Начиная с фонвизинских героев-идеологов, равных своему высоко­ му слову, которое без остатка исчерпывает их сценические образы, в русской комедии XVIII в. неуклонно нарастает потенциальная ассоци­ ативность такого героя евангельскому Сыну Божию, воплощенному Слову, Логосу, неотъемлемым атрибутом которого является его благо и его истинность: «И Слово стало плотию, и обитало с нами, полное благодати и истины» (Иоанн; 1,4). В своем полном объеме эта ассоциа­ тивность воплотится в целой сети сакральных реминисценций, связан­ ных с образом Чацкого и ощутимых настолько, что современники ок­ рестили «Горе от ума» «светским евангелием»2. Из всех же конкрет­ ных воплощений'амплуа высокого героя в русской комедии XVIII в. эта потенциальная ассоциативность особенно отчетливо проявлена в образе Прямикова, в нескольких словесных лейтмотивах, сопровожда­ ющих его в действии комедии.

Прежде всего, в «Ябеде» неизвестно, откуда явился Прямиков в оседлый быт кривосудовского дома; на протяжении всего действия этот вопрос мучит его партнеров: «Софья. Ах, да откуда вы? <...> Где был ты долго так?» (345). Ср. в Евангелии: «Я знаю, откуда пришел и куда иду; а вы не знаете, откуда Я и куда иду» (Иоанн; VIII, 14).

Единственное указание на место, из которого явился Прямиков, но­ сит скорее метафорический, нежели конкретный характер. Уже самый первый вопрос Анны Прямикову: «Да отколь // Принес вас бог?» (343), поддержанный аналогичным вопросом Феклы: «Зачем в наш дом господь занес?» (422), намекает на преимущественно горние сфе­ ры обитания Прямикова. Итак, герой появляется в земном обиталище своих антагонистов, метафорически выражаясь, свыше («Вы от ниж­ них, Я от вышних; вы от мира сего, Я не от сего мира» — Иоанн; VIII,23) и по высшему повелению («Ибо Я не сам от себя пришел, но

1«Чацкий сломлен количеством старой силы, нанеся ей, в свою очередь, смертельный удар качеством силы свежей» — Гончаров И. А. Собр. соч.: В 8 т. М., 1980. Т.8. С.42.

2А. С. Грибоедов в воспоминаниях современников. М.,1980. С.235.

277

Он послал Меня» — Иоанн; VIII,42). В комедии Капниста этот сак­ ральный смысл, сопутствующий образу Прямикова, подчеркнут и бук­ вальным значением его имени: в своем греческом (Федот — Теодот) и русском (Богдан) вариантах оно значит одно и то же: Божий дар, бого­ данный («Бульбулькин. Впрямь, видно, богом дан тебе, брат, сей Фе­ дот» — 404).

Далее, неразрывная атрибутивность понятия «истины» образу Пря­ микова — самый яркий словесный лейтмотив его речи:

П р я м и к о в . Но дело ведь мое так право, ясно так! (335); Но я все правдою при­ вык, мой друг, строчить (339); Я думаю, я прав (339); Но правду открывать вам не запрещено <...>. Когда б вы истину узнали <...>. Я в правости моей на суд ваш по­ лагаюсь (399); Не ябедничать я, а правду говорить <...>. Не брань, а истину... (402).

В сочетании этих двух лейтмотивов образа Прямикова, истины и ее высшего происхождения, особенно заметным становится еле улови­ мый призвук сакрального смысла, который сопровождает героя. Целый ряд внутренне рифмующихся реплик и эпизодов комедии на протяже­ нии всего ее действия' поддерживает этот сакральный смысл: первая же характеристика, которую Добров дает Кривосудову, ассоциативно спроецирована на евангельскую ситуацию предательства Иуды («Что дому господин, гражданский председатель, // Есть сущей истины Иуда и предатель» — 335). Здесь нелишне отметить, что эпитет «сущей» от­ носится не к Кривосудову (сущий предатель), а к истине: сущая исти­ на — Логос, воплощенное слово (ср. сквозную евангельскую формулу «истинно, истинно говорю вам», предшествующую откровениям Хри­ ста). «Сущей истиной», преданной Иудой-Кривосудовым, в «Ябеде», без сомнения, является Богдан Прямиков, воплощающий в своем чело­ веческом облике чистую идею права и правды.

Мотив высшей истины возникает и в характеристике Атуева («С ним со сворой добрых псов // И сшедшую с небес доехать правду можно» — 336), в которой каждое опорное слово глубоко функцио­ нально в действии. «Сшедшая с небес правда» — правый Богдан Пря­ миков, которого Праволов собирается «доехать» («Доеду ж этого те­ перь я молодца!» — 372), то есть выиграть тяжбу, что и происходит не без помощи Атуева, получившего взятку «сворой добрых псов» («Праволов (к Атуеву, тихо). Те своры крымских?» — 383), в финале комедии, где в сцене решения суда по иску Прямикова мотив поруга­ ния высшей истины особенно внятен в инверсии этого понятия, при­ мененного к явной лжи Праволова («Кривосудов. Тут правда сущая во всех словах приметна»; «Атуев. Да ведь на истину не надо много

278

слов» — 445), и дополнен номинальным убийством Прямикова: лише­ нием имени и имения1.

И, конечно же, далеко не случайно, что из всех комедий XVIII в. именно «Ябеда» с ее катастрофическим финалом наиболее близко под­ ходит к формальному и действенному воплощению того апокалипти­ ческого сценического эффекта, которым Гоголь закончил своего «Ре­ визора». В одном из промежуточных вариантов текста «Ябеда» долж­ на была кончаться своеобразной «немой сценой», аллегорически изо­ бражающей Правосудие. Таким образом, черновой вариант финала «Ябеды» и окончательный результат работы Гоголя над текстом «Ре­ визора» в одних и тех же текстовых (ремарка-описание) и сценических (живая картина) формах передают одну и ту же идею неизбежной то­ тальной катастрофичности исхода действия, которая осознается в рус­ ской комедиографии со времен Сумарокова в ассоциативной проекции на картину всеобщей гибели в апокалиптическом пророчестве Страш­ ного Суда.

Подводя итог разговору о русской комедии XVIII в., можно отме­ тить, что память о старших жанрах функционирует в ней в структурах, акцентирующих^ еди редуцирующих говорящий персонаж. При всей своей типологической устойчивости он выступает как этически вариа­ тивная и даже, можно сказать, амбивалентная эстетическая категория. Уже эволюционный ряд русской комедии XVIII в. демонстрирует это колебание: от высшего одического взлета (благородный резонер, высо­ кий идеолог, начитанный западник, «новый человек») до низшего са­ тирического падения (болтун-пустомеля, бытовой сумасброд, пети­ метр-галломан). Говорная структура одического идеального персонажа соотносит его образ с евангельским типом образности: Слово, ставшее плотью и полное благодати и истины. Пластический облик наказуемо­ го порока соотносим с визуальной образностью Апокалипсиса, зрели­ щем последней смерти грешного мира в день Страшного суда. И именно в «Ябеде» найдено то понятие, которое выражает эту амбива­ лентность единым словом с двумя противоположными значениями: понятие «благо» и ассоциация «благой вести», с которой начинается (явление Прямикова) и которой заканчивается (сенатские указы) дей­ ствие комедии, расположенное между благом-добром и благом-злом.

Сатирическая публицистика, лиро-эпическая бурлескная поэма, вы­ сокая комедия — каждый из этих жанров русской литературы 1760—1780-х гг. по-своему выражал одну и ту же закономерность ста-

1 См. об этом подробнее: Лебедева О. Б. Русская высокая комедия XVIII в.: Генезис и поэтика жанра. Томск, 1996. Гл. 5. § 3, 5.

279