Лебедева_История рус_лит_18_век

Так абстрактное понятие противного человеческому естеству «самодержавства» конкретизируется в сложной и противоречивой лично­ сти Петра I, в равной мере заслуживающего как благословения, т^к и проклятия. И общий пафос радищевской мысли становится более оче­ видным оттого, что абстрактная идея абсолютизма конкретизируется через образ монарха, который стал своеобразным воплощением идеала просвещенного властителя в новой русской истории.

С точки зрения чисто эстетической «Письмо к другу, жительствую­ щему в Тобольске» интересно тем, что именно здесь намечается столь характерная для радищевской повествовательной манеры трехкомпонентная структура повествования, складывающегося из очерковой пла­ стической зарисовки, выдержанной в традициях бытописательного мирообраза, эмоциональной реакции на увиденное, выраженной интона­ цией напряженно-эмфатической авторской речи, и рационально-анали­ тического начала, поднимающего конкретный эмпирический факт до уровня понятийно-идеологического обобщения в теоретических абст­ ракциях. Ближайшим результатом выработки этой повествовательной структуры, устанавливающей непосредственные причинно-следствен­ ные связи между частным фактом и высокой абстракцией, стал следу­ ющий уровень конкретизации абстрактного понятия самодержавства: осмысление его как универсальной поведенческой модели самого част­ ного, самого личностного, самого эмпирического быта в автобиогра­ фическом произведении «Житие Федора Васильевича Ушакова» (1789), которое было опубликовано за год до «Путешествия из Петер­ бурга в Москву»' и тесно концептуально с ним связано.

святого, обладал изначальной учительной и проповеднической уста­ новкой. Житие должно было воспитывать душу на благом примере святой и безгрешной жизни, или учить добродетели, показывая путь духовного совершенствования, ведущий человека от греха к святости.

Герой Радищева Ф. В. Ушаков, друг юности писателя и его соуче­ ник по Лейпцигскому университету, в традиционные житийные рамки явно не укладывался: обыкновенный русский юноша, умерший в очень ранней молодости от венерической болезни, с традиционным обликом христианского святого никак не совмещается. Но для Радищева образ и биография его друга были заряжены необыкновенной силой дидак-

340

тического воздействия. Дружба с Ф.В. Ушаковым, как считал сам пи­ сатель, определила его жизненную позицию и образ мыслей. Поэтому, в субъективной радищевской системе нравственных координат, част­ ная жизнь обыкновенного человека обрела смысл универсально значи­ мого примера и урока; биография уподобилась житию. Более того: воссоздание образа умершего друга юности послужило Радищеву свое­ образным инструментом самоанализа: воскрешая память того, кто по­ дал «некогда нам пример мужества» и создавая образ «учителя моего по крайней мере в твердости», Радищев тем самым вернулся к истокам формирования собственного характера и образа мыслей: « <...> хочу отверзти последние излучины моего сердца. Ибо нередко в изображе­ ниях умершего найдешь черты в живых еще сущего» (205).

Все эпизоды короткой биографии Ф.В. Ушакова, изложенные в «Житии...»: отказ от перспективы быстрой и блестящей карьеры ради возможности получить образование в Лейпциге, несомненное лидерст­ во в группе русских студентов, страстная жажда знаний и широта ин­ тересов, стойкое мужество перед лицом смерти — все это Радищев склонен истолковывать как проявления одного и того же свойства ха­ рактера своего героя: «твердость мыслей и вольное оных изречение» (210) и «упорное прилежание к учению» (226) объединяются синони­ мичными эпитетами как нравственная и интеллектуальная формы вы­ ражения жизненной позиции «мужа тверда». Характерно, что при об­ щем интеллектуализме образа Ф.В. Ушакова (все его описанные в «Житии...» занятия относятся к области умственной деятельности и жизни) Радищев склонен считать их проявлениями жизни души и сер­ дца: «ибо в душе своей более предуспеть мог, нежели в разуме, скон­ чав жизнь свою тогда, <...> когда разум, хотя собрав посредством чувств много понятий, не имел еще довольно времени устроить их в порядок <...>» (205). Этот неразделимый сплав сердца и разума, эмо­ ционального и интеллектуального начал определяет характерный для агиографии и проповеднической риторики патетический тон жизне­ описания, более всего очевидный в зачине «Жития...», посвящении A.M. Кутузову, другу и соученику Радищева и Ушакова: «Не с удо­ вольствием ли, мой друг, повторю я, воспомянешь о времени возрож­ дения нашей дружбы, о блаженном сем союзе душ <...>. Не возраду­ ешься ли, если узришь паки подавшего некогда нам пример мужества <...>. Воспомяни, о мой друг!» (204—205).

Эта высокая эмоциональная нота, с которой начинается повество­ вание об уроках ушедшей молодости, задает уровень восприятия цент­ рального композиционного эпизода «Жития...», истории конфликта русских студентов с их куратором, майором Бокумом, который, собст-

341

венно, и стал для Радищева своеобразной лабораторной моделью для исследования проблемы «самодержавства» на уровне быта и факта ча­ стной человеческой жизни.

Майор Бокум, в обязанности которого входила организация быта русских студентов в Лейпциге, и в распоряжении которого находились деньги, отпущенные правительством на их содержание, сразу повел се­ бя как мелкий бытовой тиран. И эта бытовая ситуация, по прошествии времени, дала Радищеву повод для далеко идущих аналогий:

Имея власть в руке своей и деньги, забыл гофмейстер наш умеренность и, подобно правителям народов, возомнил, что он не для нас с нами; что власть, ему данная над нами, и определенные деньги не на нашу были пользу, но на его. Власть свою хотел он употребить на приведение нас к молчанию о его поступках (215).

Очевидно, что радищевская мысль развивается одновременно на двух уровнях: частного быта и идеологического обобщения; при этом частный быт является своеобразной реальной моделью типологической ситуации власти. В мельчайшей ячейке социума — группе людей, свя­ занных иерархическими отношениями «начальник — подчиненный», Радищев видит актуальность тех же законов, которые действуют на са­ мом высоком уровне социальной структуры, в государстве монархиче­ ского типа, определяемом отношениями «властитель — подданные». Все Э2апы развития конфликта Радищев щд.дщ^щ^^Д!Ж^ГЛОМ^^" "ния этой аналогии, постоянно отождествляя.цозицию Бокума с пози-„ циейэт самовластного деспота, а положение студентов — с положением., угнетенного народа:

<...> делали ему весьма краткие представления гораздо кротче, нежели когда-либо парижский парламент делывал французскому королю. <...> Бокум отвергал их толико же самовластно, как и король французский, говоря своему народу: «В том состо­ ит наше удовольствие» (216)

Подобно как в обществах, где удручение начинает превышать пределы терпения и возникает отчаяние, так и в нашем обществе начинались сходбища, частые советования и все, что при заговорах бывает <...> (217).

И, конечно же, не случайна историческая аналогия с французской внутриполитической ситуацией: год публикации «Жития...» — 1789 — год начала Великой французской революции. Объективный ход евро­ пейской истории подтвердил справедливость априорного теоретиче­ ского вывода, сделанного Радищевым из анализа частной бытовой си­ туации: бунт неизбежно рождается из самой тяжести угнетения: «Че­ ловек много может сносить неприятностей, удручений и оскорблений. <...> Не доводи его токмо до крайности. Но сего-то притеснители час­ тные и общие, по счастию человечества, не разумеют <...>» (215).

Бунт студентов спровоцировала пощечина, которую Бокум дал од­ ному из них в ответ на просьбу затопить печь в его комнате. Студен-

342

ты, бывшие все дворянами, решили, что обиженный должен требовать удовлетворения — то есть вызвать Бокума на поединок, а если он от­ кажется, то вернуть ему пощечину. В результате студент Бокума «уда­ рил и повторил удар» (220). Студенты были заключены под стражу, произошло судебное разбирательство, им грозило исключение из уни­ верситета, но все кончилось благополучно «по повелению нашего ми­ нистра» (224): он помирил студентов с куратором, и все осталось как было: «он [Бокум] рачил о своем кармане, а мы жили на воле и не ви­ дали его месяца по два» (224).

До этого момента повествования Радищев последовательно выстра­ ивает аналогию между частной бытовой ситуацией и закономерностя­ ми жизни общества в целом. Исход конфликта студентов с куратором оставлен без сравнения с соответствующей социальной ситуацией, без комментариев и без вывода автора. Разумеется, аналогией бунта сту­ дентов на макроуровне социальной структуры является бунт угнетен­ ных подданных, но Радищев вряд ли мог написать об этом открытым текстом в тот год, коГда началась Великая французская революция. Что же касается комментариев и вывода, то основания для попытки их реконструкции^д^ет образная система «Жития...», которое при всей светскости своего содержания генетически и ассоциативно восходит к жанру, ориентированному на сакральный мирообраз.

Центральный эпизод «Жития...» — эпизод с пощечиной, которую обиженный вернул обидчику вдвойне, ассоциативно соотносим с дву­ мя этическими системами: кодексом дворянской чести, в котором по­ щечина является символом оскорбления, смываемого только кровью, и христианским моральным кодексом непротивления злу насилием, где пощечина является своеобразной метафорой зла вообще.

^ В^тексте Радищева кодекс дворянской чести прямо отождествлен с библейской ветхозаветной моралью, требующей на обиду отвечать vV "твнбй Обидой: формула «око за око» (Исход. 21;24) обозначает есте­ ственную жажду мщения, нетерпимую, однако, в гражданском обще­ стве: «От сего рождается мщение, или древний закон «око за око»; за­ кон, <...> загражденный и умеряемый законом гражданским» (219). Это отождествление может быть интерпретировано как своеобразная подсказка и фигура умолчания: если в гражданском обществе нетерпи­ ма ветхозаветная мораль, то, вероятно, действенной должна являться евангельская. Не введенная Радищевым в открытый текст эпизода ци­ тата из Нагорной проповеди Христа прочно укоренена в его ассоциа­ тивном подтексте и неизбежно рождается в сфере рецепции: «Не про­ тивься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую» (Матф. 5;39).

343

В свете евангельской метафоры, которая в своем идеально-перенос­ ном смысле означает этический запрет на умножение суммы социаль­ ного зла местью и насилием, обнаруживается достаточно неожидан­ ный для общепризнанного «первого русского революционера» поворот социальной мысли. Показать неизбежность бунта и проанализировать социальные условия его возникновения — это еще не значит призвать к нему и увидеть в нем единственный путь избавления от тирании. Общие очертания мысли Радищева о том, какие результаты может принести социальный ответ насилием на насилие, с достаточной сте­ пенью достоверности могут быть реконструированы из описанной им лабораторной частной модели общественной закономерности.

На уровне частной бытовой ситуации, которая осуществилась по законам ветхозаветной морали, бунт студентов против куратора закон: чился на редкость безрезультатно: Бокум не утратил своей фактиче­ ской власти, не понес наказания, условия жизни студентов не стали лучше. Единственным итогом происшествия стали три пощечины: в результате мести сумма зла возросла ровно втрое.

Европейская история к моменту создания «Жития...» еще не под­ твердила справедливости радищевских выводов своим объективным ходом — Великая французская революция только началась. Но память о Пугачевском бунте, залившем Россию кровью дворян и крестьян и ничего не изменившем в социальной структуре русского самодержа­ вия, а, напротив, спровоцировавшем ужесточение социально-политиче­ ского угнетения, была еще достаточно свежа. Таким образом, текст «Жития...», последовательно развивающий аналогию между законами социальных отношений на бытовом микроуровне и общественном мак­ роуровне, дает достаточно оснований для предположения о том, что радищевское мнение о продуктивности социального насилия — рево­ люции — не могло быть принципиально отличным от его мнения о продуктивности насилия бытового, хотя на последнем шаге анализа писатель и отказался от второго плана аналогии.

Однако подобное умозаключение отнюдь не означает того, что Ра­ дищев отказывается от борьбы с социальным насилием вообще. На­ против, «Житие Федора Васильевича Ушакова» неоспоримо свидетель­ ствует о том, что писатель вплотную приблизился к осознанию нена­ сильственного и притом абсолютно эффективного пути борьбы с тира­ нией и вот-вот обнаружит силу, способную результативно противосто­ ять всей машине государственного угнетения.

Общее направление публицистической мысли Радищева символи­ чески зафиксировано в движении жанровой структуры его публици­ стически-художественной прозы. От примечания к историко-полити-

344

ческому трактату через эпистолярный жанр к агиографии-автобиогра­ фии радищевские тексты все больше и больше приобретают характер частного документа отдельно взятой человеческой жизни. Постепенная конкретизация идеологического пафоса Радищева от уровня конфликт­ ных абстрактных понятий («самодержавство» — «человеческое естест­ во») до исторического (Петр I — русский народ) и бытового (Бокум — студенты) уровней проявления общей закономерности неизбежно при­ водит писателя к мысли о том, что равносильным противником тира­ нии, истребляющей «вольность частную», является естественный носи­ тель этой вольности — один отдельно взятый свободный частный че­ ловек. Именно эта мысль намечается в заключительных строках «Жи­ тия...», своеобразном реквиеме герою:

Он был, и его не стало. Из миллионов единый исторгнутый неприметен в обраще­ нии миров. <...> Но то скажу справедливо, что всяк, кто знал Федора Васильевича жалел о безвременной его кончине, тот, кто провидит в темноту будущего и уразу­ меет, что бы он мог быть в обществе, тот чрез многие веки потужит о нем (235).

В «Житии Федора ТВасильевича Ушакова» история становления свободного самосознающего человека раскрыта на примере жизненно­ го опыта автору, повествующего о «вожде моея юности» (233), нау­ чившем его чувствовать, мыслить и жить. В «Путешествии из Петер­ бурга в Москву» (1790) эта же самая история будет воспроизведена в обратном соотношении: автор станет ведущим, герой и читатель — ве­ домыми, но смысл ее от этого не меняется. В обоих произведениях ос­ вобождение в мысли и духе предстает необходимым условием и зако­ ном грядущего социального освобождения, и тесная концептуальная близость «Жития...» и «Путешествия...» подчеркнута фактом посвяще­ ния этих текстов одному и тому же человеку — ДРУГУ Радищева А. М. ТСутузову.

действительно, в совокупности своих тезисов посвящение дает своеоб­ разный ключ, которым открывается и образная структура «Путешест­ вия...» и цель, преследуемая его автором:

Я взглянул окрест меня — душа моя страданиями человечества уязвлена стала. Об­ ратил взоры мои во внутренность мою — и узрел, что бедствия человека происхо­ дят от человека, и часто оттого только, что он взирает непрямо на окружающие его предметы (27).

345

Нетрудно заметить, что эта хрестоматийная крылатая фраза четко выстраивает стадиальную последовательность сенсуалистской концеп­ ции познания: ощущение — эмоции — аналитическая мысль. Прошед­ шее время глаголов свидетельствует о том, что сам писатель этот путь проделал. И побудительные причины, заставившие его изложить в сло­ весной форме результаты деятельности «разума и сердца», сформули­ рованы в Посвящении не менее четко и афористично:

Я человеку нашел утешителя в нем самом. «Отыми завесу с очей природного чувст­ вования — и блажен буду». <...> я ощутил в себе довольно сил, чтобы противиться заблуждению; и — веселие неизреченное! я почувствовал, что возможно всякому соучастником быть во благодействии себе подобных. Се мысль, побудившая меня начертать, что читать будешь (27).

Логика процесса познания, намеченная в Посвящении, определила трехкомпонентную структуру повествования, сформировавшуюся уже в раннем творчестве Радищева. Весь событийный, эмоциональный и идеологический материал «Путешествия...» распределен по трем пове­ ствовательным пластам, каждый из которых характеризуется совокуп­ ностью устойчивых признаков художественной манеры: пластическое очерковое бытописание, выдержанное в объективно-сухом, терминоло­ гически точном стиле,;субъективно-лирические и патетические фраг­ менты, создающие общую эмоциональную атмосферу, близкую к ин­ тонационной структуре торжественной ораторской оды, и аналитиче­ ские публицистические размышления, данные в абстрактно-понятий­ ной форме.

Эта структура повествования особенно очевидна тогда, когда все три пласта представлены в пределах одной композиционной единицы «Путешествия»: целостного фрагмента с внутренним сюжетным един­ ством или главы. По этому принципу выстроена, например, одна из са­ мых первых глав книги — «Любани»:

В нескольких шагах от дороги увидел я пашущего ниву крестьянина. Время было жаркое. Посмотрел я на часы. — Первого сорок минут. — Я выехал в субботу, -г- Сегодня праздник. Пашущий крестьянин принадлежит, конечно, помещику, который оброку с него не берет. — Крестьянин пашет с великим тщанием. — Нива, конечно, не господская (32). <...>

Разговор сего земледельца возбудил во мне множество мыслей. Первое представи­ лось мне неравенство крестьянского состояния (34). <...>.

Углубленный в сих размышлениях, я нечаянно обратил взор мой на моего слугу, ко­ торый, сидя на кибитке передо мной, качался из стороны в сторону. <...> Мне так стало во внутренности моей стыдно, что едва я не заплакал. — Ты во гневе твоем, говорил я сам себе, устремляешься на гордого господина, изнуряющего крестьянина своего на ниве своей; а сам не то же ли или еще хуже того делаешь? (34).

Очевидно, что необходимым эстетическим и композиционным фак­ тором, обеспечивающим возможность последовательного выдержива-

346

ния подобной структуры повествования, является центральное положе­ ние субъекта повествования: единство его личности — необходимое связующее звено структуры. Глазами субъекта повествования увиден пластический облик зафиксированной в «Путешествии» материальной реальности. Эмоциональная атмосфера повествования создана его пе­ реживанием этой картины; идеолого-публицистический анализ являет­ ся продуктом его обобщающей мысли. Все это выдвигает в центр эсте­ тики «Путешествия» проблему героя книги.

сателя Радищева в его книге есть еще и автор-повествователь, его субъект, личность которого принципиально важна в плане ее соотно­ шения с личностью автора, поскольку форма повествования от первого лица является одним из излюбленных литературных приемов видимо­ го отождествления автора-писателя с автором-повествователем.

И радищевское «Путешествие» отнюдь не является исключением в этом смысле. Долгое время литературоведы уверенно отождествляли личность субъекта повествования с личностью Радищева. Мысль о том, что субъектом повествования в «Путешествии» является не ав­ тор-Радищев, а его литературный герой, вымышленный персонаж, впервые высказал Г. П. Макогоненко1, убедительно мотивировав свою точку зрения анализом чисто фактических несовпадений в биографиях Радищева и путешественника, а также совершенно справедливым ука­ занием на то, что в главе «Тверь» описана встреча путешественника с «новомодным стихотворцем», автором оды «Вольность», то есть имен­ но с Радищевым.

В настоящее время тезис QLJЦШШШШШ|JЩЧJЮcтeй автора и пове- \^ U ствователя «Путешествия» можно считать общепринятым "Однако"

""ЛКшрос о степени идеологической и нравственной близости автора и героя до сих пор остается открытым, поэтому представляется необхо­ димым четкое разграничение двух планов повествования радищевской книги: плана автора и плана героя. Тем более это уместно потому, что сам текст «Путешествия» дает для подобной дифференциации совер-

1См.: Макогоненко Г. П. Радищев и его время. М., 1956. С. 434—439.

2См., напр.: Кулакова Л. И., Западов В. А. А. Н. Радищев. «Путешествие из Петербурга в Москву». Комментарий. Л., 1974; Кочеткова Н.Д. Радищев // История русской литературы:

В4 т. Л., 1980. Т. 1.С. 715—716; ЗападовВ.А. Александр Радищев —• человек и писатель // Радищев А. К Сочинения. М., 1988. С. 15—19.

347

шенно объективные основания, поскольку от имени самого писателя («новомодного стихотворца», автора оды «Вольность») в него введены два его произведения: ода «Вольность» и «Слово о Ломоносове». Та­ ким образом, автор в качестве персонажа «Путешествия» приравнен к безымянным «искреннему другу» путешественника, автору «Проекта в будущем» («Хотилов», «Выдропуск») и «порицателю цензуры», автору «Краткого повествования о происхождении цензуры» («Торжок»).

Весь остальной текст «Путешествия из Петербурга в Москву» не исключая и речи встреченных путешественником лиц, следует отно­ сить к сфере сознания и повествования самого героя, поскольку даже чужое слово — рассказ его приятеля Ч. о происшествии на Финском заливе («Чудово»), рассказ Крестьянкина о бунте в крепостной деревне жестокого асессора («Зайцово») и воспитательная речь крестицкого дворянина к своим детям («Крестьцы») — передана словом путешест­ венника в его характерной повествовательной манере. Все эти включе­ ния устной речи других людей в ткань повествования, принадлежаще­ го путешественнику, представляют собой типичный образец «чужого слова», адаптированного повествовательной манерой единого рассказ­ чика.

Исключительное положение категории героя-повествователя, как централизующего начала всей книги, заставляет обратить пристальное внимание на его личность: как правило, личностные свойства персона­ жа, которому автор доверяет повествование, вплотную обусловлены основным авторским замыслом. И здесь принципиальное значение приобретает еще одна фраза радищевского посвящения: «возможно всякому соучастником быть во благодействии себе подобных» (27). В этой связи нельзя не обратить внимания на то, что радищевский герой обладает намеренно стертой индивидуальностью. "У~ него нет имени, основного знака индивидуального облика; неизвестна цель его путеше­ ствия из Петербурга в Москву; в «Путешествии» отсутствует так назы­ ваемая «экспозиция героя» — информация о его внешности, социаль­ ном происхождении, круге знакомств и чтения, семейном положении, этапах жизни, которые он уже прошел к моменту начала повествова­ ния, наконец, предварительный очерк характера и прочие аналогичные сведения.

Кое-что из этого набора признаков индивидуальной личности по­ степенно вьысняется по ходу повествования. Так, в главе «Любани» конкретизируется социальный статус путешественника: служащий бес­ поместный дворянин, не имеющий крепостных; в цикле глав «Кресть­ цы» — «Яжелбицы» — «Валдай» внимательный читатель обнаружит сведения о возрасте и семейном положении путешественника — зре-

348

лых лет вдовец, имеющий детей, старшему из которых вскоре пред­ стоит вступление в государственную службу. Здесь же находятся глу­ хие намеки на бурную и не совсем нравственную жизнь, которую пу­ тешественник вел в молодости. Что же касается внутреннего мира пу­ тешественника, то он разнообразно и широко раскрывается в его на­ блюдениях, эмоциональных реакциях и мыслях: в этом отношении можно отметить широкую разностороннюю образованность и начитан­ ность, наблюдательность, общительность, проницательный аналитиче­ ский ум и т.д.

Но все же этих сведений о личности путешественника и свойствах его характера недостаточно для того, чтобы его образ и облик обрели в сознании читателя ярко выраженную индивидуальность. Все, что чи­ татель узнает о путешественнике по ходу повествования, имеет смысл скорее некоей общечеловеческой комбинации интеллектуальных и нравственных свойств, единства «сердца и разума» в обобщенно-абст­ рактном плане. На фоне эволюции предшествующей радищевской ху­ дожественно-публицистической прозы, конкретизирующейся от абст­ рактно-понятийного мирообраза к биографической и автобиографиче­ ской индивидуальности личности, стертая индивидуальность путеше­ ственника выглядела бы странно и неожиданно, если бы не цитирован­ ная фраза посвящения. «Всякому возможно» то, что произошло с пи­ сателем и происходит на страницах «Путешествия» с его героем. И Ра­ дищев, обращаясь к своему читателю — то есть, к любому человеку, который возьмет в руки его книгу, — делает это через посредника, максимально облегчающего контакт индивидуальности читателя с ав­ тором своей общечеловеческой усредненностью. ^^пгешественник и

^гд_лич1нрсть — это точка, в которой легче всего могут пересечься ин- ^ дивидуальность читателя и индивидуальность автора. За вычетом сво­ их единичных свойств автор-Радищев, путешественник-повествователь и читатель в равной мере являются «всякш», любым человеком, воору­ женным для познания реальности одними и теми же инструментами — глазами и ушами, сердцем и разумом.

Безусловно, подобный тип контакта между автором, героем и чита­ телем Радищев выстраивает с определенной целью. Возможность под­ становки читателя на позицию героя важна ему именно для оптималь­ ного восприятия смыслов книги. И это вплотную подводит нас к та­ ким уровням поэтики «Путешествия», как сюжетосложение и компози­ ция, своеобразие которых также обусловлено центральностью катего­ рии героя-повествователя в системе художественной образности «Пу­ тешествия».

349