Лебедева_История рус_лит_18_век

исповедовал идеал человека разумного и общественного, то для сенти­ ментализма идея полноты личностного бытия реализовалась в концеп­ ции человека чувствительного и частного. Высшей духовной способ­ ностью человека, органично включающей его в жизнь природы и оп­ ределяющей уровень социальных связей, стала осознаваться высокая эмоциональная культура, жизнь сердца. Тонкость и подвижность эмо­ циональных реакций на окружающую жизнь более всего проявляется в сфере частной жизни человека, наименее подверженной рационалисти­ ческому усреднению, господствующему в сфере социальных контактов

— и сентиментализм стад ценить индивидуальное выш^^обобшещрго и типического. Сферой, где с особенной наглядностью может рас­ крыться индивидуальная частная жизнь человека, является интимная жизнь души, любовный и семейный быт. И сдвиг этических критериев достоинства человеческой личности закономерно перевернул шкалу иерархии классицистических ценностей. Страсти перестали дифферен­ цироваться на разумные и неразумные, а способность человека к вер­ ной и преданной любви, гуманистическому переживанию и сочувст­ вию из слабости и вины трагического героя классицизма превратилась

ввысший критерий нравственного достоинства личности.

Вкачестве эстетического следствия эта переориентация с разума на чувство повлекла за собой усложнение эстетической интерпретации проблемы характера: эпоха однозначных классицистических мораль­ ных оценок навсегда ушла в прошлое под воздействием сентименталистских представлений о сложной и неоднозначной природе эмоции, подвижной, текучей и изменчивой, нередко даже капризной и субъек­ тивной, сопрягающей в себе разные побудительные мотивы и противо­ положные эмоциональные аффекты. «Сладкая мука», «светлая пе­ чаль», «горестное утешение», «нежная меланхолия» — все эти словес­ ные определения сложных чувств порождены именно сентименталистским культом чувствительности, эстетизацией эмоции и стремлением разобраться в ее сложной природе.

Идеологическим следствием сентименталистского пересмотра шка­ лы классицистических ценностей стало представление о самостоятель­ ной значимости человеческой личности, критерием которой перестала осознаваться принадлежность к высокому сословию. Точкой отсчета здесь стала индивидуальность, эмоциональная культура, гуманизм — одним словом, нравственные достоинства, а не общественные доброде­ тели. И именно это стремление оценивать человека вне зависимости от его сословной принадлежности породило типологический конфликт сентиментализма, актуальный для всех европейских литератур.

330

При том. что в сентиментализме, как и в классицизме, сферой наи­ большего конфликтного напряжения остались взаимоотношения лич­ ности с коллективом, индивидуальности с социумом и государством, очевидно диаметрально противоположная акцентировка сентименталистского конфликта по отношению к классицистическому. Если в клас­ сицистическом конфликте человек общественный торжествовал над человеком естественным, то сентиментализм отдал предпочтение есте­ ственному человеку. Конфликт классицизма требовал смирения инди­ видуальных стремлений во имя блага общества; сентиментализм по­ требовал от общества.уважения к индивидуальности. Классицизм был склонен винить в конфликте эгоистическую личность, сентиментализм адресовал это обвинение бесчеловечному обществу.

В литературе сентиментализма сложились устойчивые очертания типологического конфликта, в котором сталкиваются те же самые сфе­ ры личной и общественной жизни, которые определяли структуру классицистического конфликта, по природе своей психологического, но в формах выражения имевшего идеологический характер. Универ­ сальная конфликтная ситуация сентименталистской литературы — вза­ имная любовь представителей разных сословий, разбивающаяся о со­ циальные предрассудки (разночинец Сен-Пре и аристократка Юлия в «Новой Элоизе» Руссо, буржуа Вертер и дворянка Шарлотта в «Стра­ даниях молодого Вертера» Гете, крестьянка Лиза и дворянин Эраст в «Бедной Лизе» Карамзина), перестроила структуру классицистического конфликта в обратном направлении. Типологический конфликт сенти­ ментализма по внешним формам своего выражения имеет характер психологической и нравственной коллизии; в своей глубинной сущно­ сти, однако, он является идеологическим, поскольку непременным ус­ ловием его возникновения и осуществления является сословное нера­ венство, закрепленное законодательным порядком в структуре абсолю­ тистской государственности.

И в отношении поэтики словесного творчества сентиментализм то­ же является полным антиподом классицизма. Если классицистическую литературу в свое время мы имели случай сравнить с регулярным сти­ лем садово-паркового искусства, то аналогом сентиментализма будет так называемый пейзажный парк, тщательно спланированный, но восп­ роизводящий в своей композиции естественные природные ландшаф­ ты: неправильной формы луга, покрытые живописными группами де­ ревьев, прихотливой формы пруды и озера, усеянные островками, ру­ чейки, журчащие под сводами деревьев1.

Об этом подробнее см.: Лихачев Д. С. Поэзия садов: К семантике садово-парковых сти­ лей. Л., 1982. С. 105—121 (гл. «Начало и происхождение пейзажных садов»).

331

Стремление к природной естественности чувства диктовало поиск аналогичных литературных форм его выражения. И на смену высоко-

vму «языку богов» — поэзии — в сентиментализме приходит проза! Наступление нового метода ознаменовалось бурным расцветом прозаи­ ческих повествовательных жанров, прежде всего, повести и ромаца — психологического, семейного, воспитательного. Стремление говорить языком «чувства и сердечного воображения», познать тайны жизни сердца и души заставляло писателей передавать функцию повествова­ ния героям, и сентиментализм ознаменовался открытием и эстетиче­ ской разработкой многочисленных форм повествования от первого ли­ ца. Эпистолярий, дневник, исповедь, записки о путешествии — вот ти­ пичные жанровые формы сентименталистской прозы.

Но, пожалуй, главное, что принесло с собой искусство сентимента­ лизма, — это новый тип эстетического восприятия. Литература, гово­ рящая с читателем рациональным языком, адресуется к разуму читате­ ля, и его эстетическое наслаждение при этом носит интеллектуальный характер. Литература, говорящая на языке чувств, адресуется к чувст­ ву, вызывает эмоциональный резонанс: эстетическое наслаждение при­ обретает характер эмоции. Этот пересмотр представлений о природе творчества и эстетического наслаждения — одно из самых перспектив­ ных достижений эстетики и поэтики сентиментализма. Это — своеоб­ разный акт самосознания искусства_как такового, отделяющего себя от всех других видов духовной деятельности человека и определяющего сферу своей компетенции и функциональности в духовной жизни об­ щества.

тия этого явления в России определяют 1760—1810 гг.

Уже начиная с 1760-х гг. в Россию проникают произведения евро­ пейских сентименталистов. Популярность этих книг вызывает множе­ ство переводов их на русский язык. По словам Г. А. Гуковского, «уже в 1760-х годах переводится Руссо, с 1770-х годов идут обильные пере­ воды Гесснера, драм Лессинга, Дидро, Мерсье, затем романов Ричард­ сона, затем «Вертер» Гете и многое, многое другое переводится, рас­ ходится и имеет успех»1. Уроки европейского сентиментализма, разу­ меется, не прошли бесследно. Роман Ф. Эмина «Письма Ернеста и Доравры» (1766) — очевидное подражание «Новой Элоизе» Руссо. В пье-

1 История русской литературы. М; Л., 1947. Т. 2. 4. 2. С. 35.

332

са)с Лукина, в «Бригадире» Фонвизина чувствуется влияние европей­ ский сентиментальной драматургии. Отзвуки стиля «Сентиментального путешествия» Стерна можно обнаружить в творчестве Н. М. Карамзина.

^поха русского сентиментализма — «век исключительно усердного чтения»1. «Книга становится излюбленным спутником в одинокой про­ гулке», «чтение на лоне природы, в живописном месте приобретает особую прелесть в глазах «чувствительного человека», «самый про­ цесс чтения на лоне природы доставляет «чувствительному» человеку эстетическое наслаждение»2 — за всем этим обозначается новая эсте­ тика восприятия литературы не только и даже не столько разумом, сколько душой и сердцем.

Но, несмотря на генетическую связь русского сентиментализма с европейским, он вырастал и развивался на русской почве, в другой об­ щественно-исторической атмосфере. Крестьянский бунт, переросший в гражданскую войну, внес свои коррективы как в понятие «чувстви­ тельности», так и в образ «сочувственника». Они обрели, и не могли не обрести, ярко выраженную социальную окраску. Радищевское: «крестьянин в законе мертв» и карамзинское: «и крестьянки любить умеют» не столь ^различны меж собой, как это может показаться на первый взгляд.'Проблема естественного равенства людей при их обще­ ственном неравенстве имеет у обоих писателей «крестьянскую пропи­ ску». И это свидетельствовало о том, что идея нравственной свободы "личности лежала в основе русского сентиментализма, но этико-фило- софское ее наполнение не противостояло комплексу либеральных со­ циальных понятий.

Разумеется, русский сентиментализм не был однородным. Ради­ щевский политический радикализм и подспудная острота противостоя­ ния личности и общества, которая лежит в корне карамзинского пси­ хологизма, вносили в него свой оригинальный оттенок. Но, думается, концепцры «двух сентиментализмов», сегодня уже вполне исчерпала себя. Открытия Радищева и Карамзина находятся не только и не столько в плоскости их социально-политических взглядов, сколько в области их эстетических завоеваний, просветительской позиции, рас­ ширения антропологического поля русской литературы. < Именно эта позиция, связанная с новым пониманием человека, его нравственной свободы при социальной несвободе и несправедливости, способствова­ ла созданию нового языка литературы, языка чувства, ставшего объек­ том писательской рефлексии. Комплекс либерально-просветительских

1 Верков П. Н. Проблемы исторического развития литератур. Л., 1981. С. 148.

2 Кочеткова Н. Д. Литература русского сентиментализма. СПб., 1994. С. 160—161.

333

социальных идей перелагался на личностный язык чувства, переходя таким образом из плана общественной гражданской позиции в гран индивидуального человеческого самосознания. И в этом направлении усилия и поиски Радищева и Карамзина были одинаково значимы/ од­ новременное появление в начале 1790-х гг. «Путешествия из Петер­ бурга в Москву» Радищева и «Писем русского путешественника^) Ка­ рамзина лишь документировало эту связь. j

Уроки европейского путешествия и опыт Великой французской ре­ волюции у Карамзина вполне корреспондировали с уроками русского путешествия и осмыслением опыта русского рабства у Радищева. Про­ блема героя и автора в этих русских «сентиментальных путешествиях»

— прежде всего история сотворения новой личности, русского сочувственника. Герой-автор обоих путешествий не столько реальная лич­ ность, сколько личностная модель сентиментального миросозерцания. Можно, вероятно, говорить об определенном различии этих^моделей, но как о направлениях в пределах одного метода. «Сочувственники» и Карамзина и Радищева — современники бурных исторических собы­ тий в Европе и в России, и в центре их рефлексии — отражение этих событий в человеческой душе.

Русский сентиментализм не оставил законченной эстетической тео­ рии, что, впрочем, скорее всего и не было возможно. Чувствительный автор оформляет свое мировосприятие уже не в рациональных катего­ риях нормативности и заданности, но подает его через спонтанную эмоциональную реакцию на проявления окружающей действительно­ сти. Именно поэтому сентименталистская эстетика не вычленяется из художественного целого искусственно и не складывается в определен­ ную систему: она обнаруживает свои принципы и даже формулирует их непосредственно в тексте произведения. В этом смысле она более органична и жизненна по сравнению с жесткой и догматичной рацио­ нализированной системой эстетики классицизма.

В отличие от европейского русский сентиментализм имел прочную просветительскую основу.^Кризис просветительства в Европе не затро­ нул в такой степени Россию. Просветительская идеология русского сентиментализма усвоила прежде всего принципы «воспитательного романа» и методологические основы европейской педагогики. Чувст­ вительность и чувствительный герой русского сентиментализма были устремлены не только к раскрытию «внутреннего человека», но и к воспитанию, просвещению общества на новых философских основах, но с учетом реального исторического и социального контекста. Дидак­ тика и учительство в этой связи были неизбежны: «Учительная, воспи-

334

тательная функция, традиционно присущая русской литературе, осоз­ навалась и сентименталистами как важнейшая»1.

Показательным представляется и последовательный интерес рус­ ского сентиментализма к проблемам историзма: сам факт появления из недр\ сентиментализма грандиозного здания «Истории государства Рос­ сийского» Н.М. Карамзина выявляет результат процесса осмысления категории исторического процесса. В недрах сентиментализма русский историзм обретал новый стиль, связанный с представлениями о чувст­ ве любви к родине и нерасторжимости понятий любви к истории, к Отечеству и человеческой души. В предисловии к «Истории государ­ ства Российского» Карамзин сформулирует это так: «Чувство, мы, на­ ше, оживляет повествование, и как грубое пристрастие, следствие ума слабого или души слабой, несносно в историке, так и любовь к отече­ ству дает его кисти жар, силу, прелесть. Где нет любви, нет и души»2. Очеловеченность и одушевленность исторического чувства — вот, по­ жалуй, то, чем сентименталистская эстетика обогатила русскую лите­ ратуру нового времени, склонную познавать историю через ее лично­ стное воплощение: эпохальный характер.

вАлександр Николаевич Радищев — кульuv

Идеологические позиции 'ПЛИШЦИОНная-п^гйГура русской литературы раннего Радищева XVIII в. Его особенное положение в нацио­ нальном литературном процессе традици­ онно мотивировалось с идеологической точки зрения и выражалось ус­

тойчивой формулой: «Радищев — первый русский революционер». ^ Безусловно, Радищев является одним из наиболее последовательных и радикальных политических мыслителей не только своей исторической эпохи, но и всей истории русской общественной мысли нового време­ ни. Однако, это только одна грань облика Радищева-литератора, абсо­ лютизация которой идет в ущерб представлению о нем как о художни­ ке, да и сама природа революционности радищевской идеологии тоже нуждается в более основательных дефинициях.

Радищев как литератор и художник слова является символической фигурой русской литературы XVIII в. в том отношении, что его твор­ чество — это наиболее последовательное и универсальное воплощение неразрывной связи идеологии с искусством слова, основной специфи­ ческой особенности эстетического мышления XVIII в. Радищевская идеология — эстетически значимый фактор его творчества. Эстетика и поэтика Радищева-художника насыщены публицистическим смыслом.

1Кочеткова К Д. Литература русского сентиментализма. С. 28.

2Карамзин Н. М. История государства Российского. СПб., 1833. Т. 1. С. XXI.

335

В этом плане прямой и непосредственной традицией русской словес­ ности, из которой вырастает своеобразие радищевской художествен­ но-публицистической прозы, является сатирическая публицистка 1769—1774 гг., которая выразила основную эстетическую тенденцию русской литературы XVIII в. к взаимоадаптации идеологии (публици­ стики) и эстетики (изящной словесности). Таким образом, факт литера­ турного дебюта Радищева в новиковском журнале «Живописец» (если принять гипотезу, что именно Радищеву принадлежит «Отрывок/путе­ шествия в *** И. Т.») приобретает символическое значение. /

Как эстетическое явление, «Путешествие из Петербурга в Моск­ ву» представляет собою такой же органичный синтез бытового и иде­ ологического мирообразов, что сатирическая публицистика, и лирика Державина, и комедии Фонвизина и Капниста. Но, может быть, имен­ но творчество Радищева особенно наглядно выражает общую тенден­ цию русской литературы XVIII в. к созданию синтетической картины русского мира еще и потому, что, в отличие от Державина, Фонвизина и Капниста, Радищев создал эту картину в повествовательной прозе.

Таким образом, наряду с общей для них всех традицией старших жанров сатиры и оды, Радищев унаследовал и третью, на протяжении всего литературного века как бы маргинальную, традицию романного повествования (демократический роман и «Тилемахида»), актуализиро­ вав ее в преддверии эпохи русского сентиментализма. Этот синтетиче­ ский характер прозы Радищева делает ее связующим звеном нацио­ нальной словесной культуры: как идеолог-мыслитель Радищев являет­ ся не только наследником идеологии XVIII в., но и основоположником перспективного в XIX и XX вв. направления русской общественной мысли; как литератор-художник он стал итоговой фигурой русской эс­ тетической мысли и русской литературы XVIII в.

Одним из ранних литературных трудов Радищева был перевод трактата французского историка и философа-просветителя Г.-Б. де Мабли «Размышления о греческой истории, или О причинах благоден­ ствия и несчастия греков» (1749), напечатанный в 1773 г. Мабли был одним из наиболее радикальных последователей социально-политиче­ ской доктрины Ж.-Ж. Руссо, сторонником и пропагандистом его кон­ цепции происхождения государственной власти в результате обще­ ственного договора и принципиальным противником доктрины просве­ щенного абсолютизма. Таким образом, сам выбор сочинения Мабли для перевода на русский язык свидетельствует об общем направлении социально-политической мысли Радищева. Но Радищев не ограничил­ ся просто переводом трактата Мабли: в ряде случаев, переводя на рус-

336

ский язык французские социально-политические термины, он делал к ним пояснительные примечания.

Одним из выразительных примеров самостоятельности обществен­ ной Цысли Радищева является перевод понятия «despotism» (необходи­ мо заметить, что Мабли различал две формы абсолютной власти — монархию и деспотию). На русский язык Радищев перевел его терми­ ном <1(самодержавство», что соответствует другому социально-полити­ ческому термину — «автократия», обозначающему крайнюю степень произвольности абсолютной власти, и снабдил следующим поясни­ тельным примечанием:

Самодержавство есть наипротивнейшее человеческому естеству состояние. <...> Ес­ ли мы живем под властию законов, то сие <...> для того, что мы находим в оном выгоды. Если мы уделяем закону часть наших прав и нашея природныя власти, то дабы оная употребляема была в нашу пользу; о сем мы делаем с обществом безмол­ вный договор. Если он нарушен, то и мы освобождаемся от нашея обязанности. Не­ правосудие государя дает народу, его судии, то же и более над ним право, какое ему дает закон над преступниками. Государь есть первый гражданин народного об­ щества}.

Это — квинтэссенция теории общественного договора Руссо, объ­ ясняющего преиехождение государственной власти сугубо человече­ скими, и притом социальными причинами — необходимостью реали­ зации естественных прав для каждого члена общества. На фоне тради­ ционной русской доктрины происхождения царской власти от Бога, предлагавшей видеть в социальной структуре самодержавного государ­ ства модель божественного вселенского порядка2, теория обществен­ ного договора сама по себе была и радикальной, и возмутительной, и политически опасной.

Однако Радищев усугубил силу воздействия политической мысли крайне эмоциональной формой ее изложения: две превосходные степе­ ни в структуре эпитета «наипротивнейшее» подчеркивают патетику радищевского стиля изложения. Это — характерная черта поэтики всей его прозы. Темперамент мысли, глубокая эмоциональная насы­ щенность манеры изложения социополитических тезисов сообщают прозе Радищева подлинный пафос: мысль становится переживанием, переживание представляет «осердеченную идею», и все вместе в рав­ ной мере адресуется и к уму, и к сердцу читателя.

1Радищев А. Н. Сочинения. М., 1988. С. 198. Курсив автора. В дальнейшем тексты Ради­ щева цитируются по этому изданию, с указанием страницы в скобках.

2Об этом подробнее см.: Лотман Ю. М Очерки по русской культуре XVIII века // Из ис­ тории русской культуры. Т. 4 (XVIII — начало XIX века). М., 1996. С. 27—58.

337

И первый уровень этой конкретизации предлагает «Письмо к другу, жительствующему в Тобольске по долгу звания своего», датированное «Санктпетербург, 8 августа 1782 года» (отдельное изд. — СПб., 1790).

Письмо обращено к другу юности Радищева СИ. Янову, его соу­ ченику по Пажескому корпусу и Лейпцигскому университету. По своей форме это — типичное частное дружеское письмо, и по его вводным фразам естественно было бы ожидать от него и соответству­ ющего содержания, то есть сообщений о частной жизни человека, на­ ходящегося в длительной разлуке с другом: « <...> ты охотно, думаю, употребишь час, хотя единый, отдохновения твоего на беседование с делившим некогда с тобою горесть и радовавшимся о твоей радости, с кем ты юношеские провел дни свои» (199).

Однако Радищев делится с другом не сердечными тайнами и не подробностями своей частной жизни: письмо посвящено торжествен­ ному открытию в Петербурге памятника Петру I работы скульптора Фальконе. Композиционно письмо отчетливо распадается на две части. В первой, имеющей очерковый характер, Радищев подробно описыва­ ет торжественное открытие монумента и его внешний вид:

Все было готово, тысячи зрителей на сделанных для того возвышениях и толпа на­ рода, рассеянного по всем близлежащим местам и кровлям, ожидали с нетерпением зрети образ того, которого предки их в живых ненавидели, а по смерти оплакивали (200).

Статуя представляет мощного всадника на коне борзом, стремящемся на гору кру­ тую, коея вершины он уже достиг, раздавив змею, в пути лежащую и жалом своим быстрое ристание коня и всадника остановить покусившуюся (201).

Эти наблюдения очевидца, зафиксированные с суховатой прото­ кольной точностью фактографа, периодически перемежаются фикса­ цией эмоциональной реакции зрителей и чередуются с риторическими всплесками в авторской манере повествования:

И се слезы радости орошают ланиты. О Петр! <...> Признание наше было бы сво­ боднее, и чин открытия изваянного твоего образа превратился бы в чин благодарст­ венного молебствия, каковое в радости своей народ воссылает к Предвечному Отцу (200—201).

Эти эмоциональные всплески выполняют в повествовании двоякую функцию: с одной стороны, они поддерживают доверительную интона­ цию частного письма, обращенного к другу, которая дает своеобраз-

338

нйй камертон восприятия с самого начала текста; с другой стороны, именно причина и природа сложных эмоций, которые вызваны торже­ ствам открытия монумента, подготавливает переход ко второй, анали­ тической части письма, содержащей оценку личности Петра и его роли

врурской истории.

Ёэтой второй части Радищев полемизирует с Руссо, который в своем трактате «Общественный договор» отказал Петру в праве назы­ ваться великим государем на основании того, что его реформы имели подражательный характер. Через 10 с лишним лет это же самое мне­ ние, генетически восходящее к Руссо, и с той же оппозиционной инто­

нацией повторит в своих «Письмах русского путешественника» Н. М. Карамзин: «Всего же более не люблю его [французского историка П.-Ш. Левека] за то, что он унижает Петра Великого <...>, говоря: «его, может быть, по справедливости не хотят назвать великим умом: ибо он, желая образовать народ свой, только что подражал другим народам»1.

Радищевская мысль гораздо сложнее. Анализируя причины, по ко­ торым монарх может «быть назван великим, он выстраивает вокруг имени и памяти Петра I огромный исторический контекст: Александр Македонский, «разоритель полусвета», сыноубийца Константин, Карл I, «возобйГовЬтель Римской империи», папа римский Лев X, «по­ кровитель наук и художеств», «доброй Генрих IV, король француз­ ский» и «Людвиг XIV, тщеславный и кичливый» (102) — все они вош­ ли в историю с эпитетом «Великий», независимо от того, были ли они созидателями или разрушителями — совершенно очевидно, что Ради­ щев подбирает исторические аналогии, исходя именно из этих основа­ ний. Таким образом получается, что монарх может быть велик и как разрушитель, и как созидатель — и в этом смысле Петр I заслуживает эпитета «великий» вдвойне. Для Радищева он велик «различными уч­ реждениями, к народной пользе относящимися», победой над швед­ ским королем Карлом XII, тем импульсом, который он дал «столь об­ ширной громаде» России (203). Но Петр для Радищева велик и тем, что он был «властным самодержавцем, который истребил последние признаки дикой вольности своего отечества».

Окончательный итог деятельности Петра I, великого цивилизатора и великого деспота, имеет характер оценки не столько личности Пет­ ра I, сколько его статуса абсолютного монарха:

И я скажу, что мог бы Петр славнее быть, возносяся сам и вознося отечество свое, утверждая вольность частную; но <...> нет и до скончания мира примера, может быть, не будет, чтобы царь упустил добровольно что-либо из своей власти, сидя на престоле» (203).

1 Карамзин Н. М. Письма русского путешественника. Л., 1984. С. 253.

339