Лебедева_История рус_лит_18_век

тых в пределах одной композиционной единицы: каждая глава, как правило, имеет свою собственную изолированную сюжетную основу: в «Любанях» это пашущий крестьянин, в «Чудове» — «систербекская повесть», в «Зайцове» — рассказ крестьянина о бунте крепостных, в «Крестьцах» — воспитательный трактат, в «Хотилове» — «Проект в будущем» и т.д. Иногда в пределах одной главы совмещается по два, редко — по три самостоятельных микросюжета.

Даже в тех случаях, когда эти самостоятельные микросюжеты свя­ заны между собой неким проблемно-тематическим единством, каким является семейно-нравственная тема для глав «Крестьцы» — «Яжелбицы» — «Валдай» — «Едрово», все-таки в чисто сюжетном плане они лишены единства последовательного развертывания общего сюжет- но-тематического мотива. И композиционный прием, при помощи ко­ торого соединены эти разностильные, разножанровые^ полифонически^ в тематическом аспекте фрагменты, тоже выглядит на первый взгляд ~чисто формальным. Перемещение в физическом пространстве дороги от Петербурга до Москвы, от одной почтовой станции к другой пред­ ставляет собой такой же удобный условный композиционный стер­ жень для объединения разнородных локальных сюжетов, что и перепи­ ска стихийных духов с арабским волшебником (характерно, что «Поч­ та духов» Крылова выходила в свет ежемесячными выпусками в том самом 1789 г., в котором Радищев окончательно дорабатывал текст своего «Путешествия» перед его публикацией).

Как правило, местонахождение путешественника в том или ином реальном географическом пункте никак не обусловливает местными реалиями микросюжет, развиваемый в этой главе. Пашущего крестья­ нина путешественник мог встретить где угодно, с крестьянской девуш­ кой Анютой, заступником крепостных Крестьянкиным, дворянином, преподающим уроки нравственности своим детям, он также мог встре­ титься на любой из 24-х почтовых станций между Петербургом и Мос­ квой. Но, разумеется, и из этого общего правила есть свои исключе­ ния. Их представляют такие главы, как «Новгород», где знакомство с купцом новой формации более вероятно, чем в других местах, и где путешественника естественно посещают мысли о древней русской ре­ спублике; да и встреча с автором оды «Вольность» приурочена к Тве­ ри далеко не случайно. На пути от новой столицы самодержавной де­ спотической России к древней столице самодержавно-деспотического Московского княжества^лежат столицы двух не реализовавшихся в на-

350

циональной^ истории альтернативных самодержавию государсхведньщ структур: Новгородская торговая республика и Тверская конституци­ онная "монархия. Обе эти системы на фоне самодержавия могут быть осознанйГкаьГ уважающие «вольность частную».

Таким образом, следует признать, что сюжет «Путешествия» не может быть выведен из тематического материала книги: все разнооб­ разные впечатления путешественника не самоценны, а явно подчинены какой-то иной, высшей цели. Что же касается композиционной струк­ туры «Путешествия», как совокупности глав-станцйй, то и она не мо­ жет быть фактором, определяющим или раскрывающим логику посту­ пательного развития этого высшего смысла. Здесь нам опять прихо­ дится вспомнить о центральной эстетической категории «Путешест­ вия», которая определяет своеобразие каждого уровня поэтики: образе героя-повествователя. Именно с ним связан единый сюжет «Путешест­ вия», что в свое время точно определил Г. П. Макогоненко: «Единым сюжетом «Путешествия» Радищев сделал историю человека, познав­ шего свои политические" заблуждения, открывшего правду жизни, но­ вые идеалы и «правила», ради которых стоило жить и бороться, исто­ рию идейного и, морального обновления путешественника»1. Если от­ влечься от социологизма, характерного для литературоведения 1950-х гг., тонуть мысли исследователя абсолютно соответствует ис­ тине книги: если сюжетом «Путешествия» не является путешествие как таковое, то им может быть только духовный путь. И почти все опорные слова, необходимые для определения этого пути, в формули­ ровке Г. П. Макогоненко присутствуют: «заблуждение», «познание», «правда» — к этому комплексу необходимо добавить только одно сло­ во — «свобода», ибо познание истины и избавление от заблуждения ведет к духовной свободе. Путь познания истины, ведущий к свободе, помещенный в географические координаты дороги от Петербурга до Москвы, и определяет внутреннюю композиционную логику «Путеше­ ствия.

Главы книги отчетливо группируются между собой в проблем­ но-тематические циклы, содержание каждого из которых отражает од­ ну из стадий процесса познания, зафиксированных в посвящении A.M.К. Первый цикл глав, объединяющий впечатления путешествен­ ника на участке пути от «Выезда» до «Спасской полести», можно обозначить словами: «Я взглянул окрест меня» — и увидел, что реаль­ ная действительность не соответствует представлениям о том, какой она должна быть. Почтовый комиссар, который обязан снабжать про-

Макогоненко Г. П. Радищев и его время. С. 443.

351

сзжающих лошадьми, предпочитает спать («София»); дорога, почитае­ мая «наилучшею <...> всеми теми, которые ездили по ней вслед госу­ даря» (30), оказывается «непроходимою» («Тосна»); пашущий в празд­ ник крестьянин заставляет путешественника устыдиться самого себя и усомниться в справедливости закона («Любани»); встреченный по до­ роге друг рассказывает ему душераздирающую историю о том, как он чуть было не погиб, катаясь по Финскому заливу, из-за нежелания на­ чальника исполнить свои прямые обязанности («Чудово»); наконец, в главе «Спасская полесть» путешественник подслушивает ночной раз­ говор присяжного с женою о том, как можно получить чин, снабжая губернатора устрицами, а встреча со случайным попутчиком, бегущим от судебного преследования, убеждает его в том, что в России можно лишиться «имения, чести и жизни» в точности по букве закона, но не совершив никакого преступления.

Сквозным идейным стержнем этого цикла глав становится пробле- м^шсщшшения общего порядка и прав частного человека. ДляРадищева эпохи создания «Путешествия» «насилие над отдельным челове­ ком <...> — свидетельство порочности всей общественной системы в целом и достаточное основание к тому, чтобы суверен-народ отрешил от власти не оправдавшую его доверия администрацию» . Путешест­ венник познает эту истину в споре со своим чудом избежавшим смер­ ти другом Ч. (глава «Чудово») и в размышлении о русской законности, позволяющей отнимать у человека «имение, честь и жизнь» (глава «Спасская полесть»):

<...> старался ему доказать, что малые и частные неустройства в обществе связи его не разрушат, как дробинка, падая в пространство моря, не может возмутить поверх­ ности воды. Но он мне сказал наотрез: — Когда бы я, малая дробинка, пошел на дно, то бы, конечно, на Финском заливе бури не сделалось, а я бы пошел жить с тюленями (41—42).

Возможно ли, говорил я сам себе, чтобы в толь мягкосердое правление, каково ныне у нас, толикие производились жестокости? (47—48).

Сквозным символическим образом, скрепляющим этот цикл глав, является образ-мотив сна, аллегорически выражающий идею умствен­ ного и нравственного бездействия человека. Путешествие начинается для героя своеобразным сном-вопросом:

Един, оставлен, среди природы пустынник! Вострепетал. — Несчастной, возопил я,

— где ты? где девалося все, что тебя прельщало? <...> Неужели веселости, тобою виденные, были сон и мечта? (28).

В результате столкновения со спящим начальством («София», «Чу­ дово») и чувства стыда, испытанного путешественником перед своим

1 Лотман Ю. М. О русской литературе. История русской прозы. СПб., 1997. С. 235.

352

глядя на жизнь «очами природного чувствования», от которых «отъята завеса» заблуждения. Эта точка зрения определяет позицию путешест­ венника в центральном цикле глав ^«Зайцово» — «Медное», который внутренне распадается на две структуры, определяемые своеобразным воплощением «мысли семейной» и «мысли народной» — исследовани­ ем природы частных человеческих связей на уровне семьи и способа социальной организации общества в целом, причем на обоих уровнях путешественник видит одно и то же: рабство и неравенство.

Центральный цикл открывается главой «Зайцово», где Крестьянкин рассказывает путешественнику об убийстве крепостными своего жес­ токого помещика, поводом для которого послужило преступление про­ тив семьи и нравственности, а завершается главой «Медное», где путе­ шественник становится свидетелем продажи крепостных с аукциона — крайнего проявления социального бесправия крестьян и беззакония го­ сударства, основанного на институте крепостного права, по отноше­ нию к своим гражданам. Эти крайние пункты цикла определяют двой­ ное параллельное развитие взаимосвязанных морально-семейной и со­ циально-политической тем. Главы «Крестьцы», «Яжелбицы», «Вал­ дай», «Едрово» посвящены рассмотрению института брака и проблемы воспитания, главы «Хотилов», «Вышний Волочок», «Выдропуск» и «Торжок» — рассмотрению политических основ русской государст­ венности: крепостного права, экономики, сословных привилегий дво­ рянства и государственного регулирования духовной жизни общества (свобода совести, свобода печати).

Оба этих микроцикла организованы по одному принципу: реальные картины бесправия и беззакония обрамлены картинами идеально-дол­ жного состояния нравственности и семьи, государства и общества. Се­ мейный цикл открывается образами идеального воспитателя — крестицкого дворянина, идеальных граждан — его детей и текстом его воспитательного трактата, а завершается образом идеально нравствен­ ной крестьянки Анюты и изложением ее здоровых, естественных пред­ ставлений о семье и браке. В центре же микроцикла дана картина по­ хорон юноши, умершего от венерической болезни и описание государ­ ственно узаконенной системы разврата.

Социальный цикл начинается «Проектом в будущем», доказываю­ щим экономическую невыгоду крепостного землепользования и наме­ чающим перспективу неотвратимого и деструктивного бунта рабов, не могущего принести ничего кроме ужаса и крови:

Загрубелые все чувства рабов, и благим свободы мановением в движение не прихо­ дящие <...>. Таковы суть братия наши, во узах нами содержимые. <...> Прельщен­ ные грубым самозванцем, текут ему вослед и ничего толико не желают, как освобо-

354

диться от ига своих властителей; <...> Они искали паче веселия мщения, нежели пользу сотрясения уз (119—120).

Мнение автора «Проекта в будущем», искреннего друга путешест­ венника, о результатах Пугачевского бунта, которое открывает соци­ ально-политический микроцикл, явно перекликается с мнением «пори­ цателя ценсуры» о свободе, принесенной Великой французской рево­ люцией в духовную жизнь общества, в главе «Торжок», завершающей этот цикл «Кратким повествованием о происхождении ценсуры»:

Ныне, когда во Франции все твердят о вольности, когда необузданность и безнача­ лие дошли до края возможного, ценсура во Франции не уничтожена. <...> Мы чита­ ли недавно, что народное собрание, толико же поступая самодержавно, как доселе их государь, насильственно взяли печатную книгу и сочинителя оной отдали под суд <...>. О Франция! ты еще хождаешь близ Бастильских пропастей (147).

Единственный акт насилия над вольностью частной уничтожает всякую разницу между единодержавной и коллективной деспотией: эту же мысль выскажет через десять лет Карамзин, заметивший, что революционный народ, «сделался во Франции страшнейшим деспо­ том»1. Так путешественник познает истину, открытую Радищевым в «Житии Федора Васильевича Ушакова»: рабство духовное и рабство социальное морут*породить только рабов и деспотов, от перемены по­ зиций которых в социальной структуре общества путем революцион­ ного насилия рабство как таковое не уничтожится.

Положительная программа «Проекта в будущем» и «Краткого по­ вествования о происхождении ценсуры» — политическая свобода всех сословий и свобода книгопечатания, совести, вероисповедания обрета­ ют своеобразное доказательство способом от противного в централь­ ных главах цикла, рисующих крайнюю степень политического и эко­ номического рабства крестьян-месячинников2 (глава «Вышний Волочок») и крайнюю степень злоупотребления привилегиями дворянства

— роскошь придворных (глава «Выдропуск»). Реальный путь преобра­ зования социальной структуры общества — либерализация всех уров­ ней этой структуры: обеспечение политических прав угнетенным за счет сокращения привилегий угнетателей и обеспечение равных шан­ сов на образование, просвещение путем либерализации духовной жиз­ ни в свободе печати. Такой путь открывается сознанию путешествен­ ника перед тем, как он прибывает на станцию «Тверь», чтобы встре­ титься там с автором оды «Вольность».

1Карамзин Н. М. Письма русского путешественника. Л., 1984. С. 209.

2Месячина — система хозяйства, при которой крестьянин не имеет никакой частной собственности, включая отсутствие земельного надела, орудий труда и жилья, а работает за стол и кров только на помещика.

Глава «Тверь» занимает кульминационное положение в компози­ ции книги. В тот момент, когда путешественник встречается с «ново­ модным стихотворцем», он уже проделал путь познания, поднявший его практически до идеологического уровня автора «Путешествия» и «Жития Ф. В. Ушакова», тогда как Радищев, автор оды «Вольность» в главе «Тверь» — это Радищев 1783-го года, года создания оды. И, без­ условно, сталкивая своего героя-единомышленника с собой самим поч­ ти десятилетней давности, Радищев не мог иметь в виду того эффекта, который все исследователи, начиная с Г. П. Макогоненко, приписыва­ ют встрече путешественника с апологетом насильственного революци­ онного переустройства общества, — эффекта мгновенного превраще­ ния героя в революционера под влиянием революционера-поэта.

В 1783 г. Радищев мог славить в оде революционное насилие, ти­ раноубийство и казнь тирана на суде. В 1789—1790 гг., после того, как он приложил к «Житию Ф.В. Ушакова» принадлежащий перу его друга трактат о недопустимости смертной казни в гражданском обще­ стве даже для уголовных преступников, Радищев этого сделать не мог. Поэтому встреча путешественника с писателем имеет обратный смысл: достигнув высшей точки своего духовного и умственного освобожде­ ния, путешественник встречается с человеком, находящимся в самом начале того пути, который он уже совершил; отсюда и скептическое восприятие оды путешественником:

Вот и конец, — сказал мне новомодный стихотворец. Я очень тому порадовался и хотел было ему сказать, может быть, неприятное на стихи его возражение, но коло­ кольчик возвестил мне, что в дороге складнее поспешать на почтовых клячах...

(161).

И следующая за «Тверью» глава «Городня» открывает заключи­ тельный цикл, разворачивающийся под девизом: «возможно всякому соучастником быть во благодействии себе подобных». Начиная с «Городни» путешественник все время совершает поступки, свидетельству­ ющие о новизне его жизненной позиции. В «Городне» он предотвра­ щает беззаконную отдачу в рекруты группы вольных крестьян и тем способствует увеличению количества свободных людей в России на несколько человеческих единиц. В «Завидове» пресекает неумеренные претензии проезжего вельможи. В «Клине» принимает сочувственное участие в судьбе нищего слепого певца и т. д. Характерно, что сюжет­ ные ситуации заключительных глав «Путешествия» отчетливо спрое­ цированы на аналогичные ситуации глав начальных: один и тот же че­ ловек, попадающий в одно и то же положение в начале и в конце пу­ ти, ведет себя совершенно по-разному.

356

Так, в главах «София» и «Завидово» возникает один и тот же сю­ жет русских почтовых нравов: самодур-комиссар, раболепствующий перед вельможами и издевающийся над обыкновенными проезжими. Но если в «Софии» путешественник беспомощен перед грубостью не желающего прерывать свой сон комиссара и бесполезно вспыльчив, то в «Завидове» он спокойно и решительно «воспрещает» слуге знатного вельможи «выпрягая из повозки моей лошадей, меня заставить ноче­ вать в почтовой избе» (170).

В главах «София» и «Клин» развивается один и тот же сюжет на­ родной песни как отражения национального характера. Но если в «Со­ фии» грустная песня ямщика повергает путешественника в меланхоли­ ческие мысли о «скорби душевной» народа, звенящей в голосах его песен, то в «Клине» он слушает песню слепого певца в толпе народа, делит народные чувства и добивается своеобразного народного при­ знания и благословения, уговорив певца принять от него милостыню, как от любого, подающего «полушку и краюшку хлеба» (173). К концу своего путешествия, в «Пешках» герой «обозрел в первый раз внима­ тельно» внутренность крестьянской избы, ни разу не остановившей его взора на протяжении всего предшествующего пути, и увиденное заста­ вило его произнести самый патетический внутренний монолог за все время его путешествия:

Звери алчные, пиявицы ненасытные! что крестьянину мы оставляем? то, чего отнять не можем, — воздух. <...> Закон запрещает отъяти у него жизнь. Но разве мгновен­ но. Сколько способов отъяти ее у него постепенно! С одной стороны — почти все­ силие, с другой — немощь беззащитная (176).

И эти же мысли обретают свое развитие в последней главе книги под символическим названием «Черная грязь», где путешественник становится свидетелем церемонии заключения насильственного брака: «Они друг друга ненавидят и властию господина своего влекутся на казнь <...>» (177). Этот образ в контексте всей книги, чередующей «мысль семейную» с «мыслью народной», обретает смысл своеобраз­ ной аллегории тех общественных уз, которыми соединены в России крестьяне и дворяне — таких же нерасторжимых, как брак, заключен­ ный перед лицом Бога, таких же противоестественных, как брак на­ сильственный: «О, горестная участь многих миллионов! конец твой со­ крыт еще от взора и внучат моих...» (178).

Последний композиционный элемент «Путешествия» — «Слово^о Ломоносове», введенное в повествование как авторский текстТадищеТваГ^Сзшт) о Ломоносове» закончено Радищевым в 1788 г.), — вновь соотносится с посвящением А. М. К. и по своей общей идее, и по ком­ позиционной функции. В «Слове о Ломоносове», которое явилось ре-

357

зультатом радищевских размышлений о путях формирования выдаю­ щейся личности и ее роли в истории, в образной структуре похвальной речи развивается тот же тезис, который в предельно обобщенной фор­ ме высказан в посвящении: «Се мысль, побудившая меня начертать, что читать будешь» (27). «Слово о Ломоносове тоже является поясне­ нием причин, заставивших Радищева написать свою книгу, и изложе­ нием той роли, которую писатель предназначил ей в русской духовной культуре:

Не достойны разве признательности мужественные писатели, восстающие на губительство и всесилие для того, что не могли избавить человечества от оков и плене­ ния? <...> Первый мах в творении всесилен был; вся чудесность мира, вся его красо­ та суть только следствия. Вот как понимаю я действие великия души над душами современников или потомков; вот как понимаю действие разума над разумом (190).

Пройдя путь духовного освобождения сам, проведя по этому пути своего героячтутешественника и тем доказав его безусловную резуль­ тативность, Радищев предлагает пройти его и читателю — и в этом, а не в социальном насилии, он видит залог демократизации обществен­ ной жизни. Может быть, главная мысль «Путешествия» высказана ге­ роем книги в главе «Выдропуск» — «Но чем народ просвещеннее, то есть чем более особенников в просвещении, тем внешность менее дей­ ствовать может» (128). Следовательно, залогом твердого различия ви­ димости и сущности, лжи и истины, которое является непременным условием невозможности социального обмана, насилия и принужде­ ния, для радищевского героя, исповедующего культ «вольности част­ ной», становится наличие как можно большего количества отдельно взятых просвещенных свободных людей. Чем больше таких единиц, тем уже основание тоталитарной пирамиды; при накоплении критиче­ ской массы свободных просвещенных людей тоталитарная пирамида теряет основания для существования и рушится без всякого социаль­ ного насилия.

Насколько Радищев и его герой были в этом мнении правы, свиде­ тельствует русская история XX в.: не уничтоженный, но преобразован­ ный революцией 1917 г. тоталитарный государственный строй не вы­ нес демократизации общественной жизни и свободы печати, породив­ ших критическую массу «особенников в просвещении». Понятно поэ­ тому, что умная императрица Екатерина II имела все основания усмот­ реть в Радищеве «бунтовщика хуже Пугачева»: ведь по большому сче­ ту пугачевский бунт ничего не смог сделать с русским самодержавием, радищевская же книга, породившая огромную традицию русской за­ прещенной социально-политической литературы вплоть до Солжени-

358

цына, представила несравненно более реальную, хотя и в отдаленной исторической перспективе, опасность.

Возвращаясь к проблеме композиции «Путешествия», необходимо отметить ее очевидную цикличность, обеспеченную перекличкой сю­ жетов, тем, образов и идей начальных и финальных глав, а также ло­ гический характер, который выявляется в четкой проекции основных тезисов посвящения на крупные композиционные элементы книги, по­ следовательно развивающие модель познания в образной структуре повествования. Следовательно, приходится признать, что композиция «Путешествия» обладает всеми признаками риторической композиции, исключительно продуктивной в старших жанрах русской литературы XVIII в.: проповеди, сатире и торжественной оде, традиции которых очевидно актуальны для всех уровней поэтики «Путешествия» — от типологии бытовой и идеологической художественной образности до двойной отрицательно-утвердительной этической установки книги в целом и включения жанровых образцов оды («Вольность») и пропове­ ди («Слово о Ломоносове») в сам ее текст. И помимо констатации фак­ та всесторонней преемственности Радищева по отношению к нацио­ нальной литературной традиции, это обстоятельство заставляет заду­ маться о проблеме жанрового своеобразия «Путешествия из Петербур­ га в Москву», тем более, что сам Радищев позаботился о том, чтобы читатель (и исследователь) осознал эту проблему: оставив свою книгу без жанрового подзаголовка, он взамен снабдил ее значимым эпигра­ фом, почерпнутым из поэмы В. К. Тредиаковского «Тилемахида».

доточенность на тайных изгибах и закоулках чувствительной души; та­ кое путешествие можно было написать, не выходя из собственного ка­ бинета. Напротив, просветительское путешествие целиком погружено в стихию объективного: географические, этнографические, культурные и социальные реалии, описанные в нем, составляют его главную по­ знавательную и просветительскую ценность. Очевидно, что радищев­ ское путешествие в какой-то мере соотнесено с обеими этими тради­ циями: внешний композиционный стержень книги — дорога от Петер­ бурга до Москвы, восходит к традиции путешествия географического; огромная роль объективного впечатления как источника размышлений

359