Лебедева_История рус_лит_18_век

ной ценностью: и самостоятельной, и перспективной, как постепенное становление тех форм и приемов творческой манеры, которые сделали имя Крылова своеобразным синонимом национальных эстетических представлений о жанре басни.

ром комедии. Но подлинный литературный дебют Крылова состоялся в 1789 г., когда он начал издавать сатирический журнал одного автора «Почта духов» — и в этой связи нельзя не обратить внимания на сим­ воличность двух хронологических вех, имеющих отношение к этому дебюту. Крылов родился в 1769 г., когда Новиков начал выпускать свой сатирический журнал «Трутень», а в 1789 г., когда Крылов в сво­ ем периодическом издании подхватил традиции русской сатирической публицистики, озаглавив свой журнал «Почта духов» по аналогии с журналом Ф. Эмина «Адская почта», началась Великая французская революция, и вызванное ею повсеместно, в том числе и в России, бро­ жение умов было далеко не последней причиной того, что издание крыловского журнала было прекращено насильственно: вместо запла­ нированных двенадцати номеров журнала вышло только восемь1.

Как тип периодического издания «Почта духов» Крылова заметно отличается от сатирических журналов 1769—1774 гг. прежде всего тем, что это журнал одного автора, то есть по изначальному замыслу он является целостным произведением, которое издается периодиче­ скими ежемесячными выпусками. В этом Крылов довел до формально­ го логического предела тенденции к редакторской циклизации разно­ родных и разножанровых публикаций, которые (тенденции) намети­ лись в сатирических журналах Новикова, компоновавшего в единое смысловое целое публицистические материалы разных авторов. Кры­ лов же фактически был единственным автором «Почты духов», хотя, как показала М. В. Разумовская, примерно половина писем, входящих в состав журнала, переведены Крыловым с французского, из романов маркиза д'Аржана2.

От обычного повременного издания журнал одного автора (или «периодического издания», как определил его Крылов) отличается еще

1История русской журналистики XVIII—XIX веков. М., 1973. С. 86.; Берков П. Н. Исто­ рия русской журналистики XVIII века. М; Л., 1952. С. 460—461.

2Разумовская М. В. «Почта духов» И. А. Крылова и романы маркиза д'Аржана // Рус­ ская литература. 1978. № 1. С. 103—115.

310

итем, что в нем обязательно присутствует некий сюжетно-композици- онный стержень, позволяющий нанизывать на него и объединять меж­ ду собой разнородные публикации. Таким единым композиционным стержнем в «Почте духов» является мотив переписки: журнал имеет подзаголовок «Ученая, нравственная и критическая переписка арабско­ го философа Маликульмулька с водяными, воздушными и подземными духами», а издатель и автор журнала представлен как своеобразный посредник: будучи секретарем арабского волшебника, он публикует его переписку со стихийными духами.

Вкачестве сюжетной схемы периодического издания Крылов вос­ пользовался характерным приемом русской бурлескной литературы, развивающей сюжет в двух планах повествования — фантастическом

иреальном. Фантастический сюжет «Почты духов» — история своеоб­ разного «повреждения нравов» в Аиде, царстве мертвых античной ми­ фологии. По мифу жена Плутона Прозерпина должна проводить поло­ вину года на земле, со своей матерью Церерой, а половину — в Аиде со своим супругом. И в'первом письме гнома Зора повествуется о том, как Прозерпина вернулась из очередной отлучки на землю совершен­ ной парижской^модницей и, пожелав завести в Аиде модные порядки, послала Зора на землю покупать модные наряды и украшения, а также разыскивать *и доставлять в Аид портных, парикмахеров и ювелиров. Новые порядки в Аиде до такой степени насмешили судей загробного царства — Эака, Миноса и Радаманта, что от смеха они сошли с ума,

иПлутону потребовались новые судьи, желательно честные, на поиски которых отправился гном Буристон. Приключения, встречи и наблюде­ ния Зора 'и Буристона над человеческой жизнью образуют канву, по которой развивается второй, реальный сюжет журнала, объединенный не темой, а мотивом — пожалуй, этот мотив можно определить как типичный жанрообразующий романный мотив путешествия. Именно он позволяет органично соединять разнородный материал наблюдений гномов над жизнью и нравами людей в целостную энциклопедическую картину русских нравов конца XVIII в.

Вчисло корреспондентов арабского волшебника Маликульмулька входят стихийные духи разной природы; наряду с гномами — духами земли, арабскому волшебнику пишут письма сильфы — духи воздуха Дальновид, Световид и Выспрепар, парящие над землей и наблюдаю­ щие людские нравы. Переписка воздушных духов с арабским волшеб­ ником не имеет внешней ярко выраженной связи с общим сюжетом журнала, но тематика и литературная форма писем сильфов имеет в общей композиции «Почты духов» самостоятельную смысловую на­ грузку.

311

Соответственно разной природе стихийных духов — грубой мате­ риальности духов земли гномов и воздушной бесплотности сильфов, Крылов распределяет между их корреспонденцией уровни отражения реальности. Привилегией гномов является знание всего, что происхо­ дит в земной материальной человеческой жизни. Гномы пишут араб­ скому волшебнику об успехе в покупке модных нарядов и знакомстве с молодым щеголем Припрыжкиным, истории женитьбы которого бу­ дет посвящен целый ряд писем Зора; о посещении праздника именин в доме богатого купца Плутареза и разговорах, слышанных за празднич­ ным столом; о пребывании во французской модной лавке, о книжных лавках, оперных и драматических спектаклях, и тому подобных вещах, в которых легко различимы все характерные тематические признаки русского сатирического бытописания.

Напротив, темы писем сильфов — это высокие идеологические аб­ стракции: рассуждения о краткости человеческой жизни, о свойствах мизантропов, о «некоторых государях и министрах, кои поступками своими причиняли великий вред людям», о честности, меланхолии, глупости и учености переводят материал бытовых зарисовок в план философской рефлексии на уровне абстрактных понятий. В ряде слу­ чаев этот перепад уровней нравоописания от бытового к бытийному подчеркнут последовательным расположением тематически близких корреспонденции: так, письмо IX гнома Зора о знакомстве с Припрыж­ киным, рисующее бытовой облик светского вертопраха-петиметра, не­ посредственно соседствует с письмом X от сильфа Световида, тракту­ ющим «о удивительном сходстве чувств, склонностей и поступок пе­ тиметра и обезьяны».

бытовой и одо-трагедийный идеологический, воспринятые сквозь призму сатирической публицистики 1769—1774 гг., как разные аспек­ ты реализации общей сатирической этико-эстетической установки. Да­ леко не случайно то, что одно из первых писем «Почты духов» — письмо IV от сильфа Дальновида о свойствах мизантропов — подхва­ тывает проблематику одного из самых ярких эпизодов журнальной по­ лемики 1769—1774 гг. — спора о сатире между «Трутнем» и «Всякой всячиной», по ходу которого издатель «Трутня», настаивающий на не­ примиримом отношении не только к пороку, но и к порочному челове­ ку, был обвинен императрицей в отсутствии «кротости и человеколю-

312

бия», то есть в мизантропизме. В этом контексте пламенный панеги­ рик «мизантропу», содержащийся в письме IV от сильфа Дальновида, обретает смысл декларации этико-эстетической позиции Крылова, оп­ ределяющего свое положение в непрерывной цепи традиционной пре­ емственности русской сатиры:

<...>признаюсь, что не только извиняю, но даже хвалю поступки и образ мыслей тех людей, которым дают название мизантропов. <...> Ничто не может быть столь по­ лезно для благосостояния общества, как великое число сих мизантропов; я почитаю их за наставников и учителей рода человеческого. <...> Врожденное людям самолю­ бие управляет с самого почти младенчества их деяниями. Нельзя сыскать лучшего средства к исправлению их погрешностей, как изобразя гнусность тех пороков, ко­ им они порабощены, обращать их в насмешку <...>. Никто не может исполнить сие с лучшим успехом, как мизантроп <...>1.

Теоретическое рассуждение о сатире и сатирике отливается у Кры­ лова в формах речи, предельно приближенных к панегирическому сти­ лю «похвального слова» и тождественных по своей утвердительной установке жанру торжественной оды. Еще более наглядно картину восприятия старших традиций русской литературы являет собой пись­ мо VIII от сильфа Световида, в котором приводится «Суждение о нау­ ках дворянина, живущего в деревне и поверженного в роскошь и негу богача». Здесь воскресает не только аналогичный мотив «Трутня», но и его непосредственный источник: Сатира I Кантемира «К уму своему. На хулящих учение»:

Деревенский дворянин, который провождает всю свою жизнь, гоняясь целую неде­ лю по полям с собаками <...>, почел бы обесчещенным благородство древней своей фамилии, если б занялся когда чтением какой нравоучительной книги <...>. Науки почитает он совсем несвойственным для благородных людей упражнением <...>.

Дворянин, живущий в городе <...>, не лучше рассуждает о науках <...>: «Неужели,

— говорит он, — должен я ломать голову, заниматься сими глупостями, которые не принесут мне никакой прибыли? <...> Разбогател ли хотя один ученый от своей уче­ ности?» (1;64—65).

В пределах одной речевой формы, которую предлагает рефлексия философических писем сильфов, проблема сатиры поднята в своем аб­ страктно-понятийном (тезисном) и конкретно-живописном (аргументальном) типах художественной образности, что заставляет вспомнить об исходном, прототипическом жанре новой русской словесности — синкретической проповеди Феофана Прокоповича, установки которой под занавес века оживают в сатире молодого Крылова, предлагающего в «Почте духов» столь же синкретическую картину русских нравов,

1 Крылов И. А. Сочинения: В 2 т. М, 1984. Т. 1. С. 46—48. Далее тексты Крылова цитиру­ ются по этому изданию с указанием тома — римской, страницы — арабской цифрой в скоб­ ках.

313

реализованную через диалог старших жанровых установок сатиры и оды.

Подхватывая эстетико-идеологический аспект полемики «Трутня» и «Всякой всячины», включаясь в спор подданного с императрицей о характере и допустимых рамках сатиры как средства прямого социаль­ ного воздействия, причем, включаясь в него на стороне подданного, Крылов, естественно, не мог (да и не хотел) избежать его глубокой по­ литической подоплеки — проблемы власти. За 20 лет, прошедших с момента выхода в свет первого номера «Трутня», внутриполитическая обстановка в России изменилась, и Крылов не мог уже позволить себе ни того тона, ни того уровня обсуждения проблемы русской власти, которые позволила принять Новикову эпоха гласности 1769—1774 гг. Однако по естественной ассоциации проблема власти возникает непос­ редственно в контексте рассуждений сильфа Дальновида об обще­ ственной пользе мизантропов:

Если бы при дворах государей находилось некоторое число мизантропов, то какое счастие последовало бы тогда для всего народа! Каждый государь, внимая гласу их, познавал бы тотчас истину. Один мизантроп истребил бы в минуту все те злодея­ ния, кои пятьдесят льстецов в продолжение целого месяца причинили (1;49).

В «Почте духов» есть и своеобразная сюжетная реализация этого общего тезиса — письмо XLV от сильфа Выспрепара «о бытии его в столице Великого Могола» в тот день, когда юный наследник Велико­ го Могола вступил на престол. В письме сильфа изображен молодой повелитель, окруженный льстецами, которые не хотят пропустить к нему писателя, «скитающегося по всей земле под предлогом искания истины» (1;278). Когда же писатель все-таки прорывается к трону Ве­ ликого Могола, он произносит панегирик истине, призывая молодого повелителя любить ее:

«Если государи не любят истины, то и сама истина, с своей стороны, не более к ним благосклонна. <...> Есть, однако ж, такие примеры, что она и коронованных глав имела своими любимцами» (I; 279—280).

Эта речь выслушана молодым монархом вполне благосклонно, од­ нако сразу после нее он удаляется смотреть «забавное, чувствительное и великолепное зрелище» с той же благосклонностью к его устроите­ лю, а итог всему этому сюжету подводит сильф Выспрепар:

<...> а я полетел в свой путь, проклиная подлость льстецов, которые, кажется, в том полагают свою славу, чтоб сердца монархов отвращать от добродетели и загражда­ ют истине путь к престолу» (1;284).

Таким образом, проблема власти тоже распадается под пером Кры­ лова на два уровня: в письме сильфа Выспрепара отчетливо проведена грань между идеальным монархом, образ которого существует только

314

как абстрактное понятие, выраженное в слове писателя, и монархом реальным, образ которого от идеала весьма далек. Этот смысловой разрыв между понятийной и материальной реальностью на уровне проблемы власти становится особенно очевидным оттого, что Крылов облек свое рассуждение о монархе и истине в традиционный условный колорит «восточной повести» — устойчивой литературной формы про­ светительской политической утопии.

Использование жанровой формы «восточной повести» для создания образа идеального монарха в «Почте духов» пока еще имеет характер традиционного литературного приема, однако уже и в письме сильфа Выспрепара заметен характерный сдвиг акцентов: восточная повесть изображала идеальных монархов как реально существующих, у Кры­ лова же реальный монарх Могол только может стать таковым, если будет любить истину. В этом сдвиге акцентов — предвестие того па­ родийного разворота, который жанр восточной повести приобретет в публицистике Крылова начала 1790-х гг.

Что же касается бытописательных писем гномов, то и здесь мы мо­ жем наблюдать ту же картину усвоения национальной сатирической традиции на всем'протяжении ее развития от Кантемира до Фонвизи­ на. В «Почте духов» постоянно идет игра литературных ассоциаций и скрытых отсылок к творчеству предшественников. Так, весь бытовой сюжет первой части «Почты духов» — история женитьбы петиметра Припрыжкина — выстроен на узнаваемых мотивах и приемах нацио­ нальной сатирической традиции, особенно очевидной в рассказе При­ прыжкина гному Зору об исполнении трех заветных желаний (письмо XVII):

«Поздравь меня, любезный друг, <...> с тем, что я сыскал цуг лучших аглинских ло­ шадей, прекрасную танцовщицу и невесту, а что еще более, так мне обещали при­ слать чрез несколько дней маленького прекрасного мопса; вот желания, которые давно уже занимали мое сердце! <...> О, я только между ими стану разделять мое сердце! <...> Поздравляю тебя, любезный друг, <...> более всего с невестою; я уве­ рен, что ты не ошибся в твоем выборе». «Конечно, — сказал он, — лошади самые лучшие аглинские!» (I; 118).

Подобное выстраивание в один ряд лошадей, танцовщицы, невесты и мопса заставляет вспомнить о таком характерном приеме русской са­ тиры как зоологизация человеческих образов, в полной мере унаследо­ ванном будущим баснописцем от Фонвизина. Характерно, что на стра­ ницах «Почты духов» зоологизация человеческих образов, уподобляю­ щая человека бездушной плоти, получает не только практическое воплощение как художественный прием сатиры, но и теоретическое осмысление в письме X от сильфа Световида, трактующем «о удиви-

315

тельном сходстве чувств, склонностей и поступок петиметра и обезья­ ны»:

Когда обезьяна смотрится в зеркало, тогда, прельщаяся собою, удвоивает она смеш­ ные свои коверкания <...>. Петиметр точно так же, взирая на себя в большое стен­ ное зеркало, представляет те же самые движения и обороты <...>. Итак, в ком мож­ но найти столь совершенное сходство? (1;78—79).

Очевидно, что в этом и подобных ему пассажах положительно-ут­ верждающая интонация философской рефлексии сильфа, аналогичная утвердительной установке ораторской речи в ее тезисной понятийной образности служит целям сатирического отрицания. По своему содер­ жанию образ петиметра — обезьяны, уподобленный животному, стро­ го выдержан в категориях вещно-предметного сатирического мирообраза, служащего целям этической дискредитации объекта описания. Подобная игра утверждения и отрицания свидетельствует о том, что Крылов вполне усвоил не только фонвизинский смеховой прием, но и новиковский способ непрямого выражения этического пафоса в лука­ вой, вибрирующей противоположными смыслами интонации.

Это — своеобразный литературный фокус национальной сатириче­ ской традиции, сводящий в одном мотиве его тематический источник

— Сатиру II Кантемира, где впервые появляется образ щеголя, вертя­ щегося перед зеркалом, его художественную интерпретацию в русле фонвизинского приема зоологизации человеческого образа и его лите­ ратурную перспективу — грядущие крыловские басни об обезьянах («Мартышка в зеркале увидя образ свой...» — И; 102), служащие дока­ зательством морального тезиса: «Таких примеров много в мире: // Не любит узнавать себя никто в сатире» (И; 103).

Таким образом, можно сказать, что Крылов сполна унаследовал традицию национальной сатиры во всех ее вариантах: от чистой жан­ ровой структуры сатиры Кантемира до сложных комбинированных форм одо-сатирического мирообраза в редакторской деятельности Но­ викова и творчестве Фонвизина. Именно по этой линии намечается своеобразие индивидуальной манеры крыловской сатиры. Отсюда — перспектива оригинальных сатирических жанров Крылова, намечаю­ щаяся уже в контексте журнала «Почта духов». Выше мы говорили о перспективе пародийной интерпретации восточной повести. То же са­ мое можно сказать о панегирике.

И своим бурлескным сюжетом, перелицовывающим в бытовом плане образы обитателей Аида, и прихотливыми комбинациями утвер­ дительной и отрицательной установок как способов сатирической дис­ кредитации порока, и двухуровневым мирообразом русской реально­ сти, совмещающим в себе бытовой и идеологический планы сатиры,

316

«Почта духов» вплотную подводит Крылова к выработке еще одного варианта контаминации жанровых установок сатиры и оды в сложном комбинированном жанре сатирической публицистики. Первые очерта­ ния этого жанра, который впоследствии обретет свое самостоятельное существование, намечаются в письме XI от гнома Зора, побывавшего на именинах у богатого купца Плутареза, где за праздничным столом гости обсуждали карьеру его молодого сына и каждый из них — при­ дворный, военный и судейский чиновник — произнес миниатюрную похвальную речь своему состоянию или занятию:

Богатые одежды, сшитые по последнему вкусу, прическа волос, пристойная санови­ тость, важность и уклончивость <...>, выступка, ужимки, телодвижения и обороты отличают нас в наших заслугах и составляют нашу службу. <...> Военному человеку нет ничего непозволенного: он пьет для того, чтобы быть храб­

рым; переменяет любовниц, чтобы не быть ничьим пленником; <...> обманывает, чтобы приучить свой дух к военным хитростям <...>; словом, военному человеку нужен больше лоб, нежели мозг, а иногда больше нужны ноги, нежели руки <...>. <...> статский человек может производить торг своими решениями точно так же, как и купец, с той токмо разницей, что один продает свои товары по известным ценам <...>, а другой измеряет продажное правосудие собственным своим размером и про­ дает его, сообразуясь со стечением обстоятельств и случая, смотря притом на коли­ чество приращ£ни£ своего богатства (I; 83—85).

При том, что каждая из этих похвальных речей по субъективной установке персонажа является именно панегириком своему занятию и добросовестным простодушным перечислением его выгод, объективно, по самому своему содержанию, этически не достойному похвалы, она выполняет функцию сатирической дискредитации персонажа, раскры­ вающего свою порочную суть в саморазоблачительном высказывании. Это — зародыш жанровой формы «ложного панегирика», весьма про­

ским, драматургом и актером П. А. Плавилыциковым, Крылов начал из­ давать сатирический журнал «Зритель». Именно на страницах «Зрите­ ля» были опубликованы знаменитые «ложные панегирики» Крылова

— «Речь, говоренная повесою в собрании дураков», «Похвальная речь науке убивать время», «Похвальная речь в память моему дедушке», а также восточная повесть «Каиб».

Жанр ложного панегирика в сатире Крылова имеет глубоко симво­ лическое историко-литературное значение. Искусство панегирического красноречия, реализованное в жанре проповеди — Слова Феофана Проко-

317

повича, лежало у истоков новой русской литературы XVIII в., и эта традиция не прерывалась на протяжении всего века: к ней приложили руку и Ломоносов с его «Словом похвальным Петру Великому», и Фонвизин со «Словом на выздоровление <...> великого князя Павла Петровича». В конце века жанр панегирического ораторского слова обретает в творчестве Крылова пародийные функции: каноническую жанровую форму ораторской речи Крылов использует для создания бытового сатирического мирообраза с отрицательной установкой.

Ложные панегирики Крылова, совмещающие в себе апологетиче­ скую интонацию с образом объекта речи, этически недостойного по­ хвалы, представляют собой еще один жанровый вариант бурлеска — извлечение комического эффекта из несоответствия формы и содержа­ ния. Однако этот бурлеск не столь невинен, как ирои-комические поэ­ мы: традиционно и генетически ораторское панегирическое Слово по­ свящалось монарху. Делая героями своих ложных панегириков повес, дураков, петиметров, провинциальных дворян — прямых наследников фонвизинских персонажей, Крылов шутил очень опасно, поскольку на втором ассоциативном плане высокой формы, соединенной с низким содержанием, подспудно присутствовала идея сатирической дискреди­ тации власти даже и при условии, что эта идея в тексте ложного пане­ гирика никак словесно не реализована. Типичным образцом ложного панегирика является «Похвальная речь в память моему дедушке», вы­ держанная в традициях надгробной ораторской речи и поневоле ассо­ циирующаяся со «Словом на погребение Петра Великого» Феофана Прокоповича:

Любезные слушатели! В сей день проходит точно год, как собаки всего света лиши­ лись лучшего своего друга, а здешний округ разумнейшего помещика: год тому на­ зад, в сей точно день с неустрашимостью гонясь за зайцем, свернулся он в ров и разделил смертную чашу с гнедою своею лошадью прямо по-братски. <...> О ком из них более должно нам сожалеть? Кого более восхвалить? Оба они не уступали друг другу в достоинствах; оба были равно полезны обществу; оба вели равную жизнь и наконец умерли одинаково славною смертию (1;359).

Риторические приемы — обращения, восклицания, вопрошения и инверсия, оформляющие внешним интонационным рисунком типич­ ный сатирический зоологизированный образ дворянина, неотличимого от собаки или лошади, порождают в ходе ложного панегирика два па­ раллельно развивающихся мотива. Все деяния Звениголова — героя похвальной речи — так или иначе соотносят его с животными, а ав­ торские оценки этих деяний ставят события жизни героя в контекст всемирно-исторических событий и уподобляют его подвиги подвигам великих героев мировой истории — разумеется, властителей.

318

Так, один из самых ярких эпизодов детства героя — его отношения с собачкой Задоркой, которую отец «дал сыну своему в товарищи», чтобы он не унижал своего высокого рода, общаясь с холопами или детьми бедных дворян:

Звениголов, привыкший повелевать, принял нового своего товарища довольно гру­ бо, и на первых часах вцепился ему в уши, но Задорка <...> укусила его за руку до крови. <...> Сколь сердце в нем ни кипело, ср всем тем боялся сразиться с Задоркою и бросился к отцу своему жаловаться на смертельную обиду, причиненную ему но­ вым его товарищем. «Друг мой! — сказал беспримерный его родитель: разве мало вкруг тебя холопей, кого тебе щипать? <...> Собака ведь не слуга: с нею надобно осторожнее обходиться, если не хочешь быть укушен» (1;362).

С другой стороны, описывая подвиги Звениголова в его зрелой жизни, панегирист уделяет основное внимание его страсти к охоте на зайцев, к которым Звениголов питает такую же непримиримую нена­ висть, как «Аннибал к римлянам» (1;366). Результаты этой охоты — вытоптанные поля, вырубленные леса и вконец обнищавшие крестьяне

— сравниваются панегиристом с подвигами великих полководцев и властителей древности:'

Нерон зажег великолепный Рим, чтобы истребить небольшую кучку христиан. Юлий побил множество сограждан своих, желая уронить вредную для них власть Помпея. Александр прошел с мечом через многие государства, побил и разорил ты­ сячи народов, кажется для того, чтобы вымочить свои сапоги в приливе океана <...>. Те морили людей, дабы приобрести славу, а он [Звениголов] морил их для то­ го, чтобы истребить зайцев (1;367).

На стыке двух противоположных жанровых закономерностей, от одной из которых заимствован стиль, а от другой — типология образ­ ности и содержание, возникает эффект двойной дискредитации: высо­ кий стиль официального панегирика дискредитирован фактом его при­ менения к этически недостойному похвалы объекту, отрицательный смысл образа объекта усилен и подчеркнут несоответствующим сти­ лем: преувеличенная похвала — это всегда насмешка. И само высокое содержание официального панегирика, понятие идеальной власти, то­ же не остается без ущерба, хотя в ложном панегирике оно никак сло­ весно не оформлено и остается только на ассоциативном плане текста.

Если Звениголова сравнение с Ганнибалом, Нероном, Юлием Цеза­ рем и Александром Македонским в принципе неспособно возвысить, то всех перечисленных великих мужей отождествление с непримири­ мым врагом зайцев может только уронить, а заодно с ними — и поня­ тие власти, которое они в своих фигурах и деяниях воплощают.

Так в ложном панегирике, использующем высокую стилевую тра­ дицию русской литературы в пародийно-сатирических целях, обозна­ чаются два уровня сатиры Крылова, делающие его отрицание тоталь-

319