Глава 29. Многие чудеса

Из сказанного должно следовать с очевидностью, что не существует ни общей азиатской модели экономического развития, ни какого-то единого «конфуцианского вызова» Западу.

Безусловно, есть некоторые аспекты культуры, которые являются общими фактически для всех восточно-азиатских стран. Среди них — уважение к образованию, которое в равной степени разделяется японской, китайской, корейской и другими культурами, испытавшими сколько-нибудь заметное влияние конфуцианства. Этот культурный акцент не мог иметь экономического значения сто или даже пятьдесят лет назад, когда нужда в высшем образовании была невелика, но в сегодняшнем технологическом мире прибыльность профессионализма и образованности невероятно возросла. Но хотя рынок побуждает людей вкладываться в образование, гораздо лучше, если дополнительно к тому родители будут следить за тем, чтобы их дети хорошо учились, а правительство будет создавать образовательные учреждения, чтобы учеба была чем-то само собой разумеющимся.

Кроме того, все восточноазитские культуры имеют схожую трудовую этику, которая тем не менее различается от страны к стране по своему происхождению. В Японии она по большей части обязана буддизму, в то время как в Корее и Китае она, преимущественно, берет начало в конфуцианстве(1)*. Все эти общества в том или ином виде смирились с естественностью человека хозяйствующего, а аристократические и религиозные ценности, диктовавшие пренебрежение к коммерции, накоплению и повседневному труду, в значительной степени изжили себя.

Наконец, в большинстве азиатских обществ значимую и активную роль в формировании направления экономического развития играет государство, хотя этот факт и нельзя посчитать универсальной характеристикой азиатского развития. В Восточной Азии существует значительное расхождение в степени и природе государственного вмешательства: от сверхвысокой активности корейского правительства времен Пак Чжон Хи до почти полного нейтралитета британской колониальной администрации в Гонконге. Такие авторы, как Чалмерс Джонсон и Джеймс Фэллоуз, считают государственную промышленную политику сущностью азиатского «экономического чуда». Вместе с тем в странах Восточной Азии экономический успех не связан с уровнем вмешательства государства напрямую, и это свидетельствует о том, что промышленная политика сама по себе не является ключевой определяющей роста. Что, наверное, и впрямь отличает культуру Восточной Азии, так это то, что здесь активно вмешивающиеся в экономику правительства умеют гораздо более успешно, нежели остальные, справляться со своей задачей без разрушительных последствий.

Как бы то ни было, между Японией, Китаем и Кореей существуют большие различия в том, что касается социализированности, — различия, повлиявшие на характер промышленной структуры, практики управления и формы организации каждой их этих стран. Многие американцы и европейцы, полагая, что Тайвань, Сингапур, КНР и другие государства региона стремительно движутся по одному с Японией пути развития, разве что с небольшим отставанием, видят Азию гораздо более однородной, чем она есть на самом деле. И этот взгляд приобрел еще больше сторонников благодаря тем, кто заговорил о коллективном конфуцианском вызове, брошенном Западу Восточной Азией.

Правда, однако, в том, что азиатские страны заняли разные секторы глобальной экономики и наверняка в течение некоторого времени сохранят их за собой. Япония и Корея, с их большими корпорациями, действуя в таких областях, как автомобилестроение, производство бытовой электроники и полупроводников, вступают в прямую конкуренцию с крупными североамериканскими и европейскими фирмами. Напротив, бизнес в этих областях не является сильной стороной большинства китайских обществ, преуспевающих преимущественно в тех секторах, где важна скорее гибкость, чем масштаб. В действительности существуют две соперничающие азиатские экономические культуры: японская и китайская. Каждая в буквальном смысле объединена разветвленной сетью организаций, основанной, что характерно, на обобщенном социальном доверии в Японии, и на семье и родственных связях в Китае. Очевидно, что эти разветвленные сети взаимодействуют друг с другом во многих отношениях, но внутренние цепочки в каждой из них устроены каждая на свой особый манер.

Трудности, с которыми встречаются китайские общества при учреждении крупных частных корпораций с профессиональным управлением, в будущем поставят их перед дилеммой скорее политического, чем экономического характера. Тот факт, что отсутствие крупных профессионально управляемых корпораций создает главные препятствия для роста ВВП, не представляется столь уж очевидным. Те, кто утверждал, что китайский фамилизм является препятствием для экономической модернизации, оказались не правы, и в отсутствие новых технологий, благоприятствующих крупным организациям, обратное доказать будет нельзя. Представляется в той же степени вероятным, что в эру быстрой корпоративной реструктуризации и разукрупнения бизнеса компактные китайские семейные предприятия достигнут больших успехов, чем крупные японские корпорации. Если единственной целью этих обществ является максимальный общий прирост богатства, то им в таком случае нет никакой нужды выходить за пределы относительно компактных семейных предприятий. Канада, Новая Зеландия и Дания разбогатели на сельском хозяйстве, сырье и других низкотехнологических производствах. И нельзя сказать, что они менее счастливы ввиду того, что не имеют собственных хорошо развитых аэрокосмической и полупроводниковой индустрий.

С другой стороны, во многих странах существует уверенность в том, что обзавестись собственными промышленными производствами в «стратегических» секторах — дело хорошее само по себе. Эта их уверенность либо основывается на том мнении, что они лучше рынка знают, какие вложения обеспечат прибыль в перспективе, либо вызвана тем, что они преследуют неэкономические цели — международный престиж или национальную безопасность. Франция и Корея — яркие примеры стран, экономические решения которых находятся под большим влиянием неэкономических задач.

Для развития обществ именно этого типа отсутствие спонтанного стремления к созданию крупных организаций может обернуться самым большим поражением. Если частный сектор не способен сам создавать стратегические производства, государство непременно проявит склонность к вмешательству для продвижения развития в этом направлении. Индустриальное же развитие, прямым спонсором которого выступает государство, приносит с собой все типы рисков, от которых свободны рыночные инвестиции.

Экономическое развитие, опирающееся на государство, станет особенной проблемой для Китайской Народной Республики. Китайская экономика разрывается между старым, неэффективным и вырождающимся государственным сектором (среди прочего, имеющим по легенде самый неэффективный в мире способ производства автомобилей) и новым рыночным сектором, состоящим по большей части из мелких семейных предприятий и совместных предприятий с иностранными партнерами. Чего на данный момент не существует в Китае, так это собственного современного и эффективного сектора крупных частных компаний. Впечатляющие проценты роста ВВП Китая в последние годы (достигавшие 13% в 1992 и 1993 годах) в большой степени обусловливаются развитием капиталистического малого бизнеса и иностранными инвестициями. Такой уровень роста стал возможен благодаря введению рыночных стимулов в совершенно неэффективную командную экономику. На данный момент Китай слишком беден для того, чтобы всерьез обеспокоиться отраслевой структурой экономики: все довольны и тем, что рост идет столь впечатляющими темпами. Перед китайской экономикой стоит множество нерешенных базовых проблем, которым еще только предстоит проявить себя, — таких, как учреждение стабильной системы прав собственности и коммерческого права.

Когда и если Китай, в течение одного или двух поколений, сравняется по доходу на душу населения с Тайванем или Гонконгом, ему суждено встретиться и с проблемами глобального характера. Исследователи, интересующиеся Китаем, знакомы с множеством потенциальных препятствий, способных остановить рост экономики страны в будущем: инфляционное давление, отсутствие инфраструктуры, эффект «горлышка», образующийся из-за слишком быстрого развития, сильное несоответствие в показателях дохода между прибрежными провинциями и центральными районами, а также множество связанных с проблемами окружающей среды часовых бомб, в настоящее время закладываемых и обреченных рано или поздно взорваться. Китай также столкнется и с необходимостью развития крупных современных корпораций с профессиональным управлением. Гонконг или Тайвань могут отказаться от некоторых престижных форм производства, отдав их другим, чтобы ускорить собственное развитие на рыночно ориентированном пути. Но для большого Китая это маловероятно, — отчасти потому, что Китай, как великая держава, никогда не захочет быть навсегда оттесненным с передового края современного промышленного развития. Сами размеры Китая требуют от него создавать сбалансированную экономику, включающую как капиталоемкие, так и трудоемкие секторы. Он не сможет надеяться достичь высокого уровня общего развития, уподобившись тем странам Восточной Азии, чье участие ограничено лишь несколькими конкретными нишами.

Однако поворот от семейного бизнеса к современной корпорации будет представлять для КНР гораздо большую проблему, чем те, с которыми сталкивались Япония или Соединенные Штаты, и государство здесь будет играть гораздо более существенную роль. Минимум того, что необходимо Китаю, — это политическая стабильность, соблюдение базовых правил существования политических институтов и компетентные государственные структуры, не подверженные ни чрезмерной коррупции, ни чрезмерному политическому влиянию извне. Коммунистическому строю Китая так или иначе не хватает ни легитимности, ни, в нарастающей степени, компетентности. Для большинства наблюдателей остается неясным, переживут ли китайские политические институты огромное социально-экономическое давление, созданное бурной индустриализацией, или же к XXI веку Китай перестанет существовать как единое государство. Нестабильный Китай, или Китай, управляемый непостоянным и капризным правительством, не будет благоприятной средой для ведения разумной экономической политики.

Противоречия между Японией и Китаем по части экономической культуры имеют важные следствия и для Японии. С возвышением Японии как сверхдержавы некоторые японцы начали поговаривать о «японской модели», которая должна быть взята на вооружение всеми остальными азиатскими народами или даже народами других частей света(2)*. Конечно же, японцы могут многому научить другие государства Азии (не говоря о конкурентах из Северной Америки и Европы), которые в недавнем прошлом уже достаточно почерпнули из японской технологии и опыта управления.

В том, что касается промышленной структуры, между Японией и другими азиатскими странами так или иначе существует большой зазор, и есть причины думать, что для китайских обществ напрямую перенять японский опыт будет крайне трудно. Например, очень нелегко будет экспортировать в китайское общество систему кейрецу. Китайские фирмы и предприниматели представляются слишком индивидуалистичными, чтобы перенять этот способ кооперации, и в любом случае они располагают своими собственными сетевыми структурами на основе родственных связей. Только будущее покажет, сможет ли облегченное производство быть организовано так же успешно в китайском обществе, как это произошло в Японии или Северной Америке. Китайцам, другими словами, возможно, только предстоит найти свой путь в мире современных экономических организаций.