Глава VI Личностные особенности и религиозные взгляды Кантора § 1. Происхождение, личностные особенности, болезнь

Становление теории множеств, ее отнюдь не безболезненное вхождение в математический обиход представляют собой типичный пример научной революции. Я хочу этим сказать, что внедрение теории множеств в математику конца XIX—начала XX вв. представляло собой определенныйпереворотв представлениях ученых, потребовавший от них не просто усвоения конструкции, техники новой теории, а пересмотра многих казавшихся такими очевидными старых понятий: числа, доказательства, норм строгости, природы аксиом, природы математического знания вообще. Некоторых это напугало. Многие от этого отмахивались, желая заниматься «только математикой, а не философией». Вокруг новой теории сразу же создалась атмосфера скандала. Требовалась недюжинная энергия, настойчивость и пламенная вера в свое дело, чтобы утвердить теорию множеств как легальную математическую теорию. Во многом мы обязаны этим самому ее создателю. Именно поэтому личность Георга Кантора привлекает постоянно к себе внимание историков и философов науки. Эту предпоследнюю главу мы в свою очередь также посвятим обсуждению некоторых личностных особенностей создателя теории множеств, отразившихся и в истории ее генезиса, и даже, отчасти, в самом ее содержании.

Георг Кантор родился в 1845 г. в Санкт-Петербурге в семье предприимчивого торговца Георга Вольдемара Кантора и Марии Анны Бем. Семья Канторов происходила, по всей вероятности, из переселенцев из Испании (или Португалии). Родители Георга Вольдемара жили сначала в Дании, а в начале XIX столетия переселились в Россию. В 1834 г. Георг Вольдемар зарегистрировал собственную фирму «Кантор и С^о», которая по неясным причинам к 1838 г. прогорела. Георг Вольдемар работал долгое время брокером на Санкт-Петербургской бирже, а в 1856 г. перебрался с семьей в Германию. Несмотря на все перипетии своей предпринимательской карьеры, Георг Вольдемар оставил семье после смерти значительную по тому времени сумму денег (около полумиллиона марок). В семье Георга Вольдемара было четверо детей, из которых Георг был старшим. Мать Мария Анна Бем происходила из традиционной семьи музыкантов, в частности, ее брат Иозеф Бем был директором Венской консерватории. Георг Вольдемар Кантор был крещен в лютеранской церкви, Анна Мария была католичкой.

Георг Кантор учился в Берлинском университете, где посещал лекции известных математиков того времени К. Вей­ер­штрас­са, Э. Куммера, Л. Кронекера. Под влиянием последних Кантор написал и защитил свою диссертацию и квалификационную работу по проблемам теории чисел. С 1869 г. Кантор постоянно работал в университете города Галле: приват-доцентом, внештатным профессором и, наконец, с 1879 г. профессором. В 1874 г. Кантор женился на Валли Гутман, с которой он имел шестерых детей.

Определяющее влияние на Георга Кантора оказал его отец Георг Вольдемар. Будучи сам глубоко религиозной натурой, он старался воспитать и детей в сознании, что жизнь человеческая зависит прежде всего от его отношений с Богом. Почти каждое письмо отца к юноше Георгу в годы учения наполнено религиозным пафосом. Особенно замечательно в этом отношении письмо к сыну, написанное по поводу конфирмации Георга Кантора. Ввиду значительности этого документа, характеризующего духовную атмосферу, в которой формировался будущий создатель теории множеств, я привожу его полностью:

«Мой дорогой Георг:

Милостью Всемогущего, Творца Вселенной и Отца всех живых тварей, да окажет этот день благодатное влияние на всю твою будущую жизнь. Да будут постоянно и неизменно перед твоим взором те благородные решения, которые ты, без сомнения, принял сегодня в молчании, как некий торжественный обет!.. Будущее жизнии судьба индивидуума лежат скрытыми от нас в самой глубокой тьме. И хорошо, что это так. Никто не знает заранее, в какие невероятно трудные условия и жизненные обстоятельства он может попасть, против каких непредусмотренных ине могущих быть предусмотреннымибедствий и трудностей он должен будет бороться в различных жизненных ситуациях.

Как часто наиболее многообещающие индивидуальности были повергнуты в результате немощного, слабого сопротивления в первой же серьезной схватке, связанной с их вхождением в практическую жизнь. Потеряв мужество, они были после этого полностью истощены, и даже в лучшемслучае они превратились лишь в так называемых поверженных гениев!.. В действительности отнюдьнередкомолодые люди приходят к подобному концу, даже те, которые, по всей видимости,были наделены наиболее обещающими качествами ума и тела и чьи виды на будущее, благодаря способностям и фамильным связям, были в юности также самыми розовыми!

Но им недоставалотоготвердого ядра, от которого все зависит. Теперь, мой дорогой сын!Верь мне, твоемусамому искреннему, истинному и самому опытномудругу—это твердое ядро,которое должно жить в нас, естьистинныйрелигиозный дух. Он открываетсебя намчерезискреннее, смиренное чувство благодарнейшего почтения к Богу, из которого произрастает такжепобедная, неколебимая, твердая вера в Богаи которое сохраняет и утверждает нас на протяжении всей нашей жизни в этом молчаливом и несомненном общении с нашим небесным Отцом!..

Но для того, чтобы предупредить также все другиенесчастья и трудности, которые неизбежно поднимаются против нас в нашем страстном стремлении к успеху всобственной специальности или бизнесе, по причине зависти и клеветы явных или скрытых врагов, для того, чтобыс успехомсокрушить их, необходимо прежде всего получить и усвоить как можно большее количество наиболее фундаментальных разнообразных технических знаний и навыков. В наше время ониабсолютно необходимы, если усердный и честолюбивый муж не желает видеть себя оттесненным своими врагами и вынужденным стоять во втором и третьем ряду.

Для обеспечения различных, исчерпывающих научных и практических знаний; для совершенногоусвоения иностранных языков и литератур; для многостороннего развития ума во многих гуманитарных дисциплинах—и здесь ты всегда должен быть полностью сознательным!—для всего этого предназначен второй периодтвоей жизни, твояюность, начинающаяся как раз сейчас, для того чтобы прежде всегоэкипироватьсебяпосредством всего этогодостоинствами, необходимыми для схваток, которые еще должны прийти. Все, что упущено в этот период или растрачено через скороспелое расточение своей лучшей силы, здоровья и времени, будет, так сказать,промотано,то есть невосполнимо инезаменимопотерянонавеки; так же как и невинность,однажды потерянная, потеряна на веки вечные и невосполнимо...

Я заключаю следующими словами: твой отец или, скорее, твои родители и все другие члены семьи, как в Германии, так и в России и Дании, смотрят на тебякак на самого старшего и ожидают, что ты станешь никакне меньше, чем какой-нибудь Теодор Шеффер¹, и, даст Бог, станешь, может быть, позднеезвездой, сияющейна горизонте науки.

Да даст тебе Бог силу, настойчивость, здоровье, твердый характер и Свои лучшие благословения! Атыпоэтому должен ходить только Его путями. Аминь!

Твой отец»².

Письмо трогает своей любовью, глубокой озабоченностью судьбой сына и искренней религиозностью. Некоторые строки, как справедливо отмечает Даубен ², носят прямо-таки пророческий характер... Две главные темы выделяются в наставлениях отца:религиозное чувствокак центр («твердое ядро») жизни личности иборьба за успех. Причем успешность последней определяется, в главном, первым. Вера и благоговение перед Богом должны быть безусловными—таков постулат, вытекающий из глубокого жизненного опыта Георга Вольдемара. Однако успех и карьера невозможны без большого количества технических знаний, приобретение которых дается настойчивым трудом на заре жизни. Итак, вера и настойчивая борьба за успех... В письме нет темы истины... Она как бы подменена успехом. В чем, впрочем, есть своя скрытая логика, традиционная для протестантской культуры: ведь успех зависит от Бога, как и истина, поэтому успех косвенно свидетельствует и об истине...

Наставления Георга Вольдемара не пропали даром. В душе Георга Кантора на всю жизнь было посеяно семя глубокой веры, привит определенный вкус к мистической жизни. У Георга Воль­де­мара были хорошие отношения со своим старшим сыном, и последний стремился принимать важные решения, только согласовав их с отцом. Два года, проведенные Георгом Кантором в Высшем реальном училище Дармштадта, были обусловлены, конечно, влиянием отца и его надеждами на карьеру сына в качестве инженера. Но в 1862 г. Кантор принимает важное самостоятельное решение: сделать математику своей главной специальностью. Отец поддержал сына. Молодой Георг Кантор был очень благодарен ему за это:

«Мой дорогой папа! Ты можешь представить, как сильно твое письмо порадовало меня; оно определяет мое будущее. Последние дни я пребывал в сомнении и нерешительности; я никак не мог прийти к какому-нибудь решению. Долг и склонность постоянно боролись во мне. Теперь же я счастлив, когда вижу, что ты больше не огорчаешься, что в своем выборе я следую своему чувству. Я надеюсь, что еще принесу тебе радость, дорогой отец, потому что моя душа, все мое "я" живет в моем призвании; то, что человек хочет и способен совершить и к чему его зовет неизвестный, таинственный голос, он осуществит это!..»¹Это внимание к «внут­рен­нему голосу», к глубинным пророческим движениям души было не просто метафорой. Позже мы увидим в биографии Кантора поразительно конкретные воплощения этого внутреннего голоса... Это обостренное внимание к внутренней жизни души было знаком религиозной пробужденности, которой Кантор во многом был обязан наставлениям своего отца.

Другой важный момент, который акцентировал Георг Воль­де­мар,—настойчивоестремление к успеху,—также было отличительной чертой характера Георга Кантора. Мы уже говорили, что вхождение теории множеств в математику во многом было обязано именно настойчивости ибойцовским качествамКантора. В особенности трудно было Кантору бороться с сопротивлением признанных мэтров математики, прежде всего Кронекера. Парадоксально, но здесь Кантору нередко помогала одна его характерная, отмечаемая многими исследователями отрицательная черта: возражения против своей теории он воспринимал как «лич­ные выпады», обусловленные завистью и недоброжелательностью. А поскольку так, то, вообще говоря, всегда как бы оставалась возможность «до­го­вориться», «снять напряжение»... Поэтому даже в случае с Кронекером, где основой противостояния, несмотря на сопутствующие личные обиды, была именно разница самихпониманийприроды математики, Кантор настойчиво пытался убедить своего бывшего учителя в научной легальности теории множеств. 18 августа 1884 г. Кантор обратился к Кронекеру с письмом, где пытался найти почву длянаучногопримирения. Мы уже обсуждали выше ответ Кронекера¹: вежливый, но вполне определенный по своей позиции. Вспомним главные моменты последней. Кронекер подчеркивал, что речь идет отнюдь не о личных амбициях, а о понимании природы математики. Чистая математика должна утверждаться на твердом основаниицелых чисел, спекуляции, связанные с актуальной бесконечностью, понижают нормы строгости в математике, ведут в «болото» произвольных предположений и, что еще хуже, вовлекают математику в бесплодные философские дискуссии. Научную значимость имеют только конкретные математические истины, грубо говоря,только математические формулы, писал Кронекер². «А в Вашей теории,—как бы говорил скрытый за вежливой формой письма подтекст,—нет этих конкретных результатов, а есть только мутные философско-математические рассуждения!..» Высказанный взгляд на математику естьтолько моя вера, подчеркивал Кронекер, но все содержание письма показывало, что эта вера была зрелым плодом богатого, долголетнего профессионального опыта математика. И вот в ответ на это «ис­по­ве­да­ние» научно-философской «веры» Кантор в ответном письме опять начинал объяснения своих конкретных теоретико-мно­жест­вен­ных построений: «Я думаю, что большая часть того, чем я был занят в научном отношении в последние годы, и что я понимаю под учением о множествах, отнюдь не столь сильно, как Вы, вероятно, думаете, противостоит тем требованиям, которые Вы выставляете перед «конкретной» математикой...»³И после долгих, явно обреченных на то, чтобы не быть услышанными, рассуждений Кантор заканчивает неуклюже и навязчиво: «Я был бы рад иметь возможность подробно Вам все это представить, так как я убежден, что после этого конкретная математическая сторона предмета не ускользнула бы от Вас. Это было бы мне тем более желательно, поскольку я вижу в этой области множество еще не решенных вопросов, для ответа на которые, по моему мнению, не обойтись без Вашего математического таланта»¹.

Кантор дал Кронекеру кличку «господин фон Мере», намекая на известного в XVII в. игрока шевалье де Мере, который оспаривал математические оценки вероятностей, связанных с игрою в кости («парадокс де Мере») ². Насколько «по-боевому» был настроен Кантор в противостоянии с Кронекером, показывает среди других его письмо от 2 января 1885 г. в связи с подготавливаемым в Берлине праздником в честь математика К. Вейерштрасса: «От фрау Ковалевски я получил вчера ответ... Она, по всей видимости, очень боится, что с этим делом [с празднованием юбилея Вейерштрасса. — В.К.] могут быть связаны споры о немецких математиках; этот страх безоснователен; я ответил ей успокаивающим образом. Дело состоит, собственно, в том, что к нашему господину фон Мере я не слишком привязан, и что без нужды я не занимаюсь всякими мелочами, и что он, со своей стороны, опасается вступить со мной в открытый спор, потому что он знает, что я при малейшей возможности выступлю с тяжелейшими орудиями и поражу его вибрирующей стрелой в самое сердце; поэтому для него выгоднее в темноте, подобно некоему кроту, так же, как Вейерштрассу, его почитателям и ученикам, подрывать и мои позиции, и учение о множествах»³.

Стремление к успеху сказывалось также и в желании доминировать в обществе, что отмечают в своих воспоминаниях многие коллеги Кантора. Следуя советам отца, Кантор еще с юности старался познакомиться со многими вопросами гуманитарной культуры, что давало ему возможность свободного общения в обществе. «Более всего любил он, —пишет о Канторе Даубен,—видеть себя окруженным группой слушателей, и он наслаждался, ведя дискуссии по самому разному кругу вопросов, и прерывал их время от времени широковещательными декларациями»¹.

Кантор в высшей степени верил в свою «математическую звезду», в ведущий его внутренний голос. Мы видели выше, что он понимал свою математическую деятельность как некую миссию, врученную ему Высшей Силой. Поэтому ничто: ни сопротивления научного сообщества, ни тысячелетние традиции науки—не могли остановить его. Этотреволюционный напорчувствуется у Кантора почти везде. Достаточно вспомнить еще раз его цитату о континууме. Кантор хотел непременно представить континуум какмножество, т. е. как совокупность точек. Но господствующая традиция понимала его иначе, как некую целостность. Кантор видел в этом ретроградство и малодушие: «Здесь мы видимсредневеково-схоластическое происхождениевоззрения, защищаемого еще и в настоящее время, согласно которому континуум представляет собой некоторое неразложимое понятие или же, как выражаются другие, чистоаприорноесозерцание, которое вряд ли было бы доступным определению при помощи понятий. Всякая арифметическая попытка определения этойтайнырассматривается как незаконное посягательство и с соответствующей энергией отвергается. Робкие натуры испытывают при этом впечатление, как если бы в вопросе о континууме речь шла не оматематико-логическом понятии, а о каком-торелигиозном догмате»². Сегодня мы знаем, что с континуумом все действительно оказалось сложнее... Кантор же твердо надеялся на то, что теоретико-множественнаятехникапозволит представить континуум, как «сложенный» из точек.

Если же Кантор защищал какое-то положение, то убедить его в обратном было почти невозможно. «Ожесточенная защита того, что он однажды посчитал верным, была столь же характерной чертой Кантора, как и та основательность, с которой он стремился проводить свои исследования», —пишут биографы создателя теории множеств¹. Критику теории множеств Кантор во многом воспринимал как заговор, направленный лично против него. Это чувство преследования и заговора было постоянной составляющей канторовского мироощущения. Здесь любопытен эпизод, известный из письма математика Г. Шварца. В 1888 г. К. Вейерштрасс во время каникул пригласил к себе друзей, среди которых были математики Г. Миттаг-Лефлер, С. Ковалевская, Г. Шварц, Г. Хет­тнер и Г. Кантор. Само присутствие Шварца, которого Кантор счи­тал одним из своих противников, было уже раздражающим фактором. Неожиданно посреди общего разговора, без всякого предупреждения, Кантор разразился яростной речью, клеймя виновников того, что в 1885 г. университетский пост в Геттингене достался Феликсу Клейну, а не ему, Георгу Кантору. Вот как пишет об этом событии Дж. Даубен: «Канторовское негодование по поводу предмета, происшедшего три года назад, показывает, как глубоко был он обижен отказом немецких математиков признать его работу и предоставить ему место в одном из высших математических центров. Шварц был частью предполагаемого заговора, имевшего целью изолировать Кантора в Галле и обречь его работы на забвение. Как же еще, спрашивал он, можно было объяснить тот факт, что его квалификация как математика была не замечена, а преимущество было отдано кандидатам очевидно меньших способностей? В этом положении озлобленность, которую Кантор носил в себе, не ослаблялась ходом времени, и неожиданное переживание, обусловленное неприятным соседством, приводило к быстрой и сильной вспышке, которая, как осознали его коллеги, была типичной для его поведения. В поздние годы подобные состояния неустойчивости обычно сменялись более длинными и более серьезными периодами депрессии»¹. Речь шла о развитии глубокой психической болезни. Со временем настойчивость и нетерпение Кантора становятся действительно болезненно обостренными. 1899 г. был для него одним из самых тяжелых. Кантор был изнурен попытками преодолеть антиномии теории множеств, решить континуум-ги­по­те­зу. В этом же году умер младший брат Кантора Константин. Из-за приступа болезни и госпитализации в психиатрической клинике Кантору пришлось отказаться от чтения лекций. В ноябре месяце Кантор пишет два письма в министерство образования, выражая желание отказаться от профессорской должности. При условии сохранения содержания он готов был довольствоваться и должностью библиотекаря. Кантор говорит о своих разносторонних знаниях, пишет о том, что много занимался вопросами литературы и истории, в частности тайных обществ XVI–XVIII вв., упоминает о своих публикациях по так называемой «бэконовской гипотезе» в шекспироведении. В конце первого письма Кантор интригующе заявляет, что располагает такими историческими сведениями о первом британском короле, что, будь они опубликованы, «анг­лий­ское правительство было бы, несомненно, повергнуто в состояние отрезвляющего страха»². Второе письмо заканчивается нетерпеливой просьбой решить вопрос в течение двух (!) дней. В противном случае Кантор, как бывший гражданин Российской Империи, намерен обратиться в представительство России в Берлине с предложением своих дипломатических услуг¹. Никакого ответа на эти запросы Кантора, по-видимому, не последовало.

* * *

Попытки Кантора утвердиться в других, гуманитарных областях науки и университетского преподавания все были безуспешными. К 1885 г. Кантор имел уже очень мало надежд найти взаимопонимание с коллегами-математиками. В особенности тяжелым ударом был для него отзыв статьи из журнала Миттаг-Лефлера «Acta Mathematica» в начале 1885 г. (см. об этом выше). Кантор пытается начать преподавать философию. Об этой истории рассказывает со слов своего друга математика Энестрема Софья Ковалевская (в письме к Миттаг-Лефлеру): «Энестрем вернулся в Хель­сингфорс несколько дней назад и вчера был у меня... Энестрем посетил также Кантора. Последний начал в предыдущем семестре лекции по философии Лейбница. Вначале к нему пришло 25 студентов, но мало-помалу количество их таяло, сначала до 4, потом до 3, потом до 2 и, наконец, до одного-единственного студента. Кантор тем не менее держался и продолжал лекции. Но, увы! В один прекрасный день последний из могикан явился чем-то расстроенный, очень благодарил профессора, но объяснил, что у него так много дел, что он никак не сможет больше посещать лекции. Тогда Кантор, к несказанной радости своей жены, дал торжественное обещание никогда больше не читать лекции по философии!»²

С 1884–1885 г. Кантор занимается «бэконовской гипотезой» в шекспироведении. Кто первый был ее автором, исследователи затрудняются утверждать. Во всяком случае, уже с 1848 г. появляются публикации, содержащие ее изложение. В Германии она становится широко известной с 80-х годов XIX в. Гипотеза состоит, собственно, в том, что за всеми (или некоторыми) произведениями Шекспира отрицается авторство В. Шекспира, человека незначительного, а может быть, и просто вымышленного. Произведения Шекспира были написаны на самом деле знаменитым философом Ф. Бэконом, который по особым причинам своей бурной политической биографии должен был скрывать авторство. В других вариантах этой гипотезы Ф. Бэкон заменяется другими знаменитыми фигурами XVII столетия: Энтони Бэконом, графом Эссекса, ёрлом Саузхэмптона, графом Рутландии Томасом Уолси и др. Этой гипотезе, между прочим, отдали должное в свое время Л. Толстой, Дж. Б. Шоу, М. Твен.

В 1896 г. Кантор издал свое сочинение «Resurrectio divi Qui­ri­ni Francisci Baconi...», посвященное доказательству «бэко­нов­ской гипотезы». Суть этого доказательства состоит вкратце¹в следующем. В одном из стихотворений, написанных на смерть Ф. Бэкона в XVII столетии, последний сравнивается с копьеносцем, по латыни—Quirinus. Кантор считает, что тем самым в стихотворении зашифровано имя Шекспира, т. к. латинское Quirinus можно передать по-английски, как Spear-Swinger или Shaker = Shakespeare.

Немецкое Шекспировское общество не сочло подобное доказательство убедительным и в том же 1896 г. вообще постановило не рассматривать более «бэконовскую гипотезу». Кантор, следуя своей обычной манере, не скупился на резкие высказывания в адрес Общества. Исследователи не считают невозможным даже, что где-то к 1899 г. Кантор мог быть исключен из членов Шекспировского общества ².

Как бы то ни было, в 1900 г. Кантор опять выступил с публикацией по шекспировскому вопросу, где утверждал уже, что, вероятно, и сам Ф. Бэкон был такой же «фигурой прикрытия», какой раньше считался В. Шекспир... Кантор собрал большую библиотеку ценных книжных раритетов, содержащую первые издания Бэкона и Шекспира. Желая популяризовать «бэконовскую гипотезу», Кантор давал публичные лекции на эту тему. Математик Г. Ковалевски посетил подобную лекцию в Лейпциге. Вот как он описывает свои впечатления: «Кантор всегда брал с собой уйму литературы, целую бельевую корзину... Так как в действительности он не владел английским, то допускал в английских цитатах такое самодельное произношение, что это звучало довольно странно. Как всем одержимым подобной идеей, ему казалось, что его преследуют различные люди, которые, как он считал, боялись его аргументов. До такой степени он был убежден в своем мнении, что его утверждения имеют значение для мировой политики и что именно поэтому ему хотят зажать рот»¹.

Кантор пытался поднять также и другие «проблемы авторства», доказывая, например, идентичность Герлицера Шумахера и знаменитого немецкого философа и теософа Якова Беме. На эту тему он сделал, в частности, доклад в своем университете в Галле в 1900 г. Кантор занимался, кроме того, историей тайного общества розенкрейцеров, которое он считал силой, существенно повлиявшей на мировую политику и историю в XVI и XVII веках. Впрочем, В. Пуркерт и Г. Илгаудс, из книги которых я цитировал многие факты, связанные с канторовским вариантом «бэконовской гипотезы», считают, что эти исторические штудии Кантора носили достаточно болезненный характер. Эти же авторы выделяют в канторовских занятиях по вопросу об истинном авторстве и любопытную тенденцию, которую они считают «реакционной»: «Она состоит в утверждении, что простой человек из народа не способен на такие значительные духовные достижения [как, например, драмы Шекспира или теософия Беме. —В.К.]»². Другими словами, Кантор считал, что гении возникают, так сказать, «не на пустом месте», а всегда связаны с определенными историческими традициями, как духовными, так и генетическими...

В отношении психической болезни Кантора было принято счи­тать, что ее причиной являются в основном трудности, связанные со становлением теории множеств, как объективного характера — трудности решения самих математических проблем, так и субъективного — особенности личного восприятия своих неудач Кантором.

Однако анализ сохранившихся записей в Психиатрической лечебнице в Галле подтверждает, скорее, последнее. И. Граттан-Гин­нес, занимавшийся этим в 60-х годах, пишет: «Все приступы начинались неожиданно, обычно осенью, и представляли собой различные фазы возбуждения и экзальтации; они оканчивались также неожиданно следующей весной или летом, и за ними иногда следовал период, который мы сегодня называем депрессивной фазой. Во времена Кантора это рассматривалось как исцеление, и его обычно отсылали домой, где он часами сидел в молчании и без каких-либо признаков эмоций»¹. В результате консультаций с врачами-психиатрами Граттан-Гиннес приходит к выводу, что причины болезни Кантора были, скорее, внутреннего характера: «Бо­лезнь Кантора исходно носила эндогенный характер и, вероятно, являла собой некоторые формы маниакальной депрессии: экзогенные факторы, такие, как трудности в его исследованиях и столкновения в Университете в Галле, по всей вероятности, играли малую роль в генезисе приступов, много меньшую, чем хлопок, вызывающий лавину. Таким образом, он страдал бы от приступов, даже если бы он стремился к обычной обывательской карьере»².

Последний раз Кантор был помещен в клинику в Галле 11 мая 1917 г. Он постоянно просил семью забрать его домой, но его так и не отпустили. Смерть наступила 6 января 1918 г., вероятно, от сердечной недостаточности.