Аисткам

акта, на который можно было бы сослаться в подтверждение этой дворянской привилегии262. Смысл всех названных установлений достаточно ясен — сохранение в незыблемости крепостнических порядков, однако не будем забывать, что Сенат был лишь “хранилищем законов” и не имел права вводить в них какие-либо новшества. Между тем в 1770-е годы, как будет показано ниже, появлялись законодательные акты и иного рода.

Еще одна важнейшая сфера внимания Екатерины II с первых месяцев ее пребывания у власти — суд и судопроизводство. Императрица, как свидетельствуют документы, отлично понимала необходимость преобразования всей судебной системы и одновременно невозможность его осуществления без тщательной предварительной подготовки, требующей среди прочего и подготовки кадров профессиональных юристов. Причем речь шла не только об изменении системы судебных органов, но и самих принципов судопроизводства, начиная с начальных этапов следствия. Поэтому в центре внимания Екатерины сразу же оказалась проблема применения пыток, за решение которой она взялась весьма энергично. Уже в декабре 1762 г. было велено “в пытках по делам поступать со всяким осмотрением, дабы невинные напрасно истязаны и напрасного кровопролития не было”. Спустя полтора месяца, 29 января 1763 г. следователям было предложено “тех, кои дойдут до пытки”, увещевать при помощи священников, которые, в свою очередь, должны были пройти для этого специальную подготовку. 10 февраля того же года был издан указ “о порядке производства уголовных дел”. В нем выдвигалось требование сократить до месяца следствие и содержание под караулом по уголовным делам, задержанных по гражданским делам или слишком незначительным преступлениям отпускать на поруки, сознавшихся в преступлении не пытать и лишь запирающихся “пытать с осторожностию и разсмотрением”. Не прошло и недели, как новый именной указ повелел действовать более увещеванием, а не пыткой и вовсе запретил ее в приписных городах. В 1765 г. на доклад Сената о находящихся в производстве делах была наложена резолюция: “Дела окончить без пыток в указанный срок”265. Наконец, в 1767*jr. губернаторам был разослан Наказ Екатерины с повелением руководствоваться им в делах, “доходящих до пыток”. Таким образом, вопреки сказанному выше, в данном вопросе Наказ фактически приобрел силу закона. Причем это распоряжение было вновь подтверждено в 1774 г., а в 1782 г. указом Адмиралтейской коллегии его действие было распространено и на военные суды264. Императрица внимательно следила за исполнением этих распоряжений, о чем свидетельствует ее записка к А.А. Вяземскому 1770 г.: “Князь Александр Алексеевич, изволь осведомиться, для чего осмеливаются пытать в противности моей воли и много ли таковых было [от] 1767 года”265.

Обзор преобразований первого этапа реформаторской деятельности Екатерины II был бы неполным без упоминания о начале реформы в области

образования. Уже среди комиссий, созданных императрицей в 1763 г., была и Комиссия по народному образованию в составе Г.Н. Теплова, Г.Ф. Миллера, Ф.Г. Дильтея и др., итогом работы которой явился созданный в 1763—1766 гг. “Генеральный план гимназий или государственных училищ”. Еще ранее, в 1764 г. одним из членов комиссии — Г.Ф. Миллером по словесному распоряжению Екатерины был написан “Проект об учреждении школ в Российской империи”266. Судьба проектов была, однако, той же, что и других, созданных комиссиями этого времени, решение соответствующих вопросов было перенесено в Уложенную комиссию. Образовательная реформа была начата по плану И.И. Бецкого, который, надо полагать, импонировал императрице прежде всего тем, что был целиком основан на новейших просветительских идеях. В 1763 г. Бецкой был назначен директором Сухопутного шляхетского корпуса и президентом Академии художеств, а в сентябре того же года по его проекту был основан Воспитательный дом, причем соответствующий указ включал и ряд составленных Вецким документов, в которых подробно излагались цели нового учреждения и принципы, на которых оно должно было быть основано267. Реально Воспитательный дом в Москве был создан в 1764 г., и тогда же Екатерина утвердила составленное Бецким “Генеральное учреждение о воспитании обоего пола юношества”268. В том же году были открыты училище при Академии художеств и Смольный институт (Общество двухсот благородных девиц), а в следующем — училище при Академии наук и отделение для мещанских девиц при Смольном ин-

статуте. При том, что, конечно, речь шла о ярко выраженном сословном образовании, что, взяв на вооружение теорию “воспитания новой породы людей”, Екатерина стремилась, естественно, не к выращиванию противников режима, а его верных слуг147, создание этих учебных заведений (в 1770 г. был основан Воспитательный дом в Петербурге, а в 1772 г. — Коммерческое училище) стало важной вехой в истории образования в России в целом и началом истории женского образования в частности. Рассмотрение содержания проектов Бецкого, утвержденных императрицей, выходит за рамки данной книги21489. Отмечу лишь, что, как и в случае с другими ее реформами, эта также носила многоцелевой характер. Важным пунктом законодательства о Воспитательном доме было положение о том, что его воспитанники — незаконнорожденные и сироты “подлого” происхождения будут вольными. Таким образом уже практически демонстрировалась возможность освобождения от крепостной зависимости. Но и это не все. В Генеральном плане московского Воспитательного дома, в частности, говорилось: “Известно, что в государстве два чина только установлены: дворяне и крепостные. Но как по привилегиям, жалованным сему учреждению от великодушной и премудрой Самодержицы нашей, воспитанники сии и потомки их вольными пребудут, то они складно составляют третий чин в государстве”. Иначе говоря, основание Воспитательного дома рассматривалось и как шаг по созданию третьего сословия, т. е. по решению одной из важнейших целей екатерининских реформ. Воспитанники Воспитательного дома были должны также способствовать формированию рынка свободной рабочей силы279.

Проблема “третьего чина”, однако, вышла на первый план обсуждения еще до открытия Воспитательного дома в связи с работой Комиссии о коммерции. Одному из ее участников — вездесущему Г.Н. Теплову принадлежит ряд созданных для комиссии проектов, в которых вопрос о “третьем чине” — среди центральных. В них, в частности, подчеркивалась мысль о том, что это сословие должно быть вольным и, более того, что в него должны войти и выкупившиеся на волю крестьяне-ремесленники. В той же комиссии был создан и упоминавшийся выше проект Шаховского, в частности предлагавшего создание привилегированного гильдейского купечества. Реализация данного проекта встретила, однако, сопротивление в рядах самого купечества, и проблема, как и другие, была на время отложена.

Наряду с образованием и в тесной взаимосвязи с проблемой народонаселения рассматривалась и проблема здравоохранения. Указами от 12 ноября 1763 г. Медицинская канцелярия была преобразована в коллегию и на нее были возложены все обязанности, связанные с обеспечением больниц

147Ср.: Белявский М.Т. Крестьянский вопрос в России накануне восстания Е.И. Пугачева. М., 1965. С. 283.

и аптек необходимыми кадрами, их проверкой, наблюдением за качеством применяемых лекарств, распространением медицинских знаний и развитием медицинской науки271. Коллегия подчинялась непосредственно императрице и должна была ежемесячно докладывать ей о своей деятельности.

Подводя итоги рассмотрению реформ Екатерины II первых лет ее царствования, необходимо заметить, что в научной литературе, начиная с Кизеветтера272, утвердилось представление о том, что эти реформы явились прямым продолжением политики ее предшественников и, в частности, Петра III. Соглашаясь в целом с этим представлением, Анисимов замечает, что “именно в эти же годы закладываются те принципы политики, которые были направлены на реформирование власти и общества, что, собственно, и сделало Екатерину II одним из выдающихся реформаторов России”27^. Думается, однако, что такой оговорки недостаточно. Само утверждение, что императрица продолжила реформы своего предшественника, как бы ставит под сомнения степень ее самостоятельности. Между тем понятно, что идейные посылки и практические нужды, которыми руководствовались Екатерина и Петр, во многом совпадали, как совпадали и направления, на которых они действовали. Да иначе и не могло быть. Впрочем, уже первые шаги новой государыни на реформаторском поприще отличаются значительно большей масштабностью, системностью и продуманностью. По существу в эти годы ею был заложен фундамент, создана основа всех тех еще более глубоких преобразований, которые были осуществлены в последующие годы. Велико и значение начального периода царствования с точки зрения выработки и апробирования тактики реформ, накопления опыта государственного управления, знакомства самой императрицы с реальным положением дел в стране, нуждами и настроениями различных групп общества. Впрочем, что касается последнего, то решающее значение в этом смысле имел следующий этап, связанный прежде всего с Уложенной комиссией.

** *

>Уложенная комиссия 1767—1768 гг. — без сомнения, один из наиболее

ярких эпизодов истории России XVIII столетия. Идеи кодификации существующего законодательства и выработки ново- ‘ го свода законов отнюдь не были изобретением Екатерины, но, напротив, практически все ее предшественники осознавали их как наиважнейшую проблему. Не была нова и форма ее решения — путем создания специальной комиссии. Причем за шесть с лишним десятилетий, прошедших со времени создания первой из них, были испробованы и различные их варианты — от чисто бюрократических учреждений, состоявших из назначенных верховной властью чиновников, до органа, составленного из выборных представителей различных социальных групп. По тому же пути пошла при созыве своей

комиссии и Екатерина, однако ее замысел был качественно иным. Прежде всего задуманная ею Уложенная комиссия должна была стать и стала в полном смысле представительным органом, охватывающим все население страны, за исключением крепостного крестьянства и духовенства, и все его регионы. Причем впервые в истории России самые насущные вопросы выносились на открытое общественное обсуждение (отчеты о заседаниях комиссии печатались в гаветах) на столь массовом форуме: в комиссию были избраны 572 депутата, причем лишь 165 из них представляли дворянство. Между тем все депутаты имели равные права и одинаково высокий, закрепленный специальным законодательством статус. Высок был и статус самой комиссии, что ставило ее в совершенно особое положение среди органов государственной власти и резко отличало от подобных комиссий в прошлом. Понятно, что Уложенная комиссия не была задумана как своего рода учредительное собрание, целью которого было бы определение политического строя страны. Функции комиссии были много уже и заключались исключительно в законотворческой деятельности. Комиссия должна была выработать свод законов, но при этом речь шла именно и в первую очередь о тех самых “непременных”, “фундаментальных” законах, которые в совокупности должны были составить то, что в то время воспринималось как конституция государства149. Созданный комиссией проект должен был быть утвержден государыней, следовательно, законодательная власть оставалась в ее руках. Она же своим Наказом определила и направления разработки нового законодательства, а также его важнейшие положения. Но даже с учетом этого вряд ли можно согласиться с Омельченко, что “роль и права депутатов изначально полагались только срвещательными”274. И роль, и права депутатов были в первую очередь связаны с законотворчеством150.

Вопрос о функции комиссии, как она была задумана Екатериной, имеет непосредственное отношение к целям ее созыва, без выяснения которых невозможно определить место комиссии в реформаторских планах

149Понятие “конституция” до появления американской, французской и польской конституций как основного закона государства означало “не что иное, как способ создания, организации, устройства чего-либо”, оно соединяло “принципы, постоянно действующие законы и институты, создающие основу упорядоченного управления в форме монархии, аристократии, республики или их смеси”. Это определение близко к тому, которое Екатерина могла прочитать в Энциклопедии Дидро и Д’Аламбера и у других деятелей Просвещения (см.: Griffiths D.M.

Introduction. Of Estates, Charters and Constitutions // Catherine II’s Charters of 1785 to the Nobility and the Towns. Bakersfield, CA. 1991. P. LII).

150Позиция Омельченко совпадает с еще ранее высказанной точкой зрения И. де Мадариаги

(Madariaga I. de. Russia in the Age of Catherine the Great. New Haven, 1981. P. 141). Представляется, что на оценке обоих авторов сказывается знание ими хода заседаний комиссии и их результатов. Между тем сам же Омельченко пишет, что главной задачей комиссии было “составить полностью новое законодательство” (Омельченко О.А. “Законная монархия” Екатерины II. С. 104). Как это совместить с “совещательными” правами депутатов, не совсем ясно.

императрицы. Дореволюционные историки, как правило, связывали появление у Екатерины идеи Уложенной комиссии с влиянием просветителей, а те из них, кто был настроен по отношению к императрице критически, полагали, что она была движима исключительно тщеславием и желанием пустить пыль в глаза иностранному общественному мнению. Советские историки подходили к этому вопросу с классовых позиций. Так, М.Т. Белявский сперва полагал, что “выработка нового свода законов, удовлетворявшего требованиям тех, кто посадил ее (Екатерину. — А.К.) на престол, и созыв некоего подобия Земского собора должны были укрепить ее положение”. Позднее он высказал мнение, что Уложенная комиссия “должна была не только выработать новый кодекс законов, но и расширить социальную базу абсолютизма, предотвратить опасность социального взрыва, создать иллюзию, будто бы сами выборные подготовили необходимые справедливые законы на благо всех подданных независимо от их сословной принадлежности”275. Еще дальше пошел В.И. Недосекин, считавший, что создание комиссии “явилось следствием обострения противоречий между трудящимися массами и эксплуататорами, с одной стороны, и поместным дворянством и формирующейся буржуазией — с другой”276. Если согласиться с Недосекиным, помня при этом, что идея и инициатива созыва комиссии целиком и полностью принадлежали самой Екатерине, то при

дется признать, что она была не только умна и наблюдательна, но и, видимо, по-настоящему гениальна, ибо задолго до появления историковмарксистов прозревала сущность глубинных исторических процессов. Между тем в действительности суть и степень остроты важнейших конфликтов и социальных противоречий того времени выявились и стали в полной мере известны императрице лишь в ходе заседаний комиссии. Отказавшись в данном случае от сугубо классового подхода, Омельченко полагает, что “создание Комиссии было всецело плодом субъективных моментов политического курса правительства Екатерины II, в наибольшей же степени — самой императрицы”. “Невозможность, — пишет он далее, — детально выяснить истоки такого замысла не позволяет точно представить и наличие ее специальных в этом случае намерений, содержание государственно-политических соображений”277. Соглашаясь с первой частью утверждения Омельченко, замечу, что, хотя до нас действительно не дошел какой-либо документ, в котором бы императрица излагала свои резоны к созданию комиссии, мы имеем достаточно данных, чтобы попытаться их реконструировать.

Наиболее плодотворной представляется мысль Белявского о расширении социальной базы власти, однако его понимание этого явления имеет ряд особенностей. Белявский считал, что “политика на укрепление позиций дворянства сочеталась с уступками другим классам и сословным категориям — купечеству, заводчикам, казацкой старшине, феодализирующейся знати национальных окраин, порой и отдельным категориям государственных крестьян”, однако “все эти уступки делались только в таких размерах и в тех случаях, когда они способствовали интересам абсолютистского государства и не подрывали экономических и политических позиций дворян”27^. Любые уступки, конечно, можно делать только за счет кого-то, в данном случае — за счет дворянства. Экономического и политического его положения они, безусловно, не подрывали, но ослабляли. А делалось все в интересах укрепления государства, “благо” которого почиталось высшей ценностью, а его забота о всех социальных слоях — за обязанность.

Для того чтобы понять, чем в действительности руководствовалась Екатерина, созывая комиссию, надо прежде всего сказать, что идея участия “народа” в выработке законов, принятия законов путем народного волеизъявления была, конечно, инспирирована чтением просветительской литературы. Комиссия должна была выработать “фундаментальные” законы, направленные, как неоднократно декларировала императрица (и она, безусловно, в это верила), на благо всего народа, и, значит, и принимать такие законы должен был сам народ151. По-видимому, Екатерина и не

151Возможно, это и была как раз та доля “республиканского” элемента в рамках самодержавия,

видела никого иного, кто мог бы справиться с такой задачей. Результаты деятельности созданныхнз 1763 г. комиссий ее явно не удовлетворили. И в первую очередь это относится к Комиссии о вольности дворянства. Почему императрица, по словам Троицкого, “внимательно следившая за настроениями тех, кто возвел ее на престол и являлся ее социальной опорой”, не конфирмовала ни Манифест 1762 г., ни доклад комиссии? Вряд ли дело лишь в том, что, как полагал историк, Екатерину не устраивал пункт Манифеста о праве дворян не служить (собственно, центральный в нем). Ведь даже из приводимой Троицким записки Екатерины Н.И. Панину видно, что она была готова подтвердить Манифест^79. И все же не подтвердила. Скорее всего, потому, что вошедшие в состав комиссии высшие сановники империи обнаружили явный консерватизм своих воззрений, и нетрудно было заметить, что их воззрения отражали интересы лишь узкого слоя общества. Екатерина же считала, что законы о дворянстве должны быть частью общего законодательства о сословиях, причем этой сфере законодательного регулирования, как свидетельствует Наказ, отводилось особое место в новой системе законов. Наряду с самодержавием, законы о сословиях должны были составить основу политического строя “законной монархии”. Обретенный за первые 2—3 года царствования политический опыт подсказывал императрице, что, отдав дело создания “фундаментальных” законов в руки узкой группы приближенных, она получит совсем не тот результат, какой желала152. Таким образом, речь действительно шла о расширении социальной базы власти, осуществляющей программу реформ, т. е. по существу — о расширении социальной базы самих реформ. Причем расширение это должно было произойти не за счет привлечения более широких слоев дворянства, но иных социальных слоев, что и отражало соотношение различных депутатских групп в Уложенной комиссии.

Еще один поднимавшийся в литературе вопрос касается попыток определить екатерининскую Уложенную комиссию как учреждение парламентского типа. Против такого определения выступила Мадариага, полагающая, что “в Уложенной комиссии Екатерины не было ничего от современного представительного органа или парламента, она была по существу учреждением старого режима”. Историк также считает, что процедура выборов депутатов комиссии мало чем напоминает подлинные выборы, и ссылается на указ 1773 г., запрещавший депутатам выступать в качестве “защитников народа” и его представителей в государственных учреждениях2^. Эту точку зрения разделяет и Омельченко. Свою весьма язвительную филиппику против “либерально-прогрессиствующих мужей и дам” XIX в., а также “туземных авторов по российской истории” он заканчивает

1520 неудовлетворенности Екатерины работой созданных в 1763 г. комиссий свидетельствует, в частности, ее записка И.П. Елагину (не ранее 1764 г.): “Думаю я рушить военную комиссию из двух причин. Первое, что она излишная, вторая, что она мне ослушна” (РГАДА. Ф. 3. Оп. 1. Д. 88. Л. 33).

утверждением, что “комиссия принадлежала только своему времени и всякие вневременные сопоставления могут быть исполнены только публицистического запала и нисколько не добавляют научного знания к ее характеристике”2^.

То, что комиссия принадлежала своему времени, оспаривать трудно. Однако Омельченко как бы налагает запрет на любую попытку сравнения Уложенной комиссии даже с другими представительными учреждениями XVIII в. Между тем идея комиссии возникла не в безвоздушном пространстве. Она была Плодом осмысления определенных идей, причем связанных не с воспоминаниями о русских традициях земских соборов (которых у Екатерины быть не могло), а идей, имевших западное происхождение и, следовательно, восходящих к западноевропейскому опыту. Другое дело, что Уложенная комиссия, конечно, была весьма далека от парламентских образцов конца XX в. и даже от современного ей английского парламента153. Но ведь и сам парламентаризм в своем развитии прошел долгий путь, и в разных странах парламентские учреждения возникали в разные эпохи и в разных формах, прежде чем были выработаны некие общие представления об их обязательных, родовых свойствах. Понятно также, что, созывая Уложенную комиссию, Екатерина не собиралась подобным образом как-либо ограничивать собственную власть. Она не намеревалась

153Это отлично понимали уже современники. Характерно донесение английского дипломата Ширлея: “Всякий, кто обратит внимание на образ действий депутатов, на то, о чем им предоставлено рассуждать и насколько им позволено расширить реформы, и сравнит это с мерами, принятыми в государствах, благословенных конституционным правлением, тотчас же убедится, что это не что иное, как известное число людей, служащих в некотором роде советниками... при определении законов... и что людям этим предоставлены лишь такие привилегии, которыми бы не захотел воспользоваться ни один гражданин благоустроенного государства” (Цит. по: Брикнер А.Г. История Екатерины Второй.

СПб., 1885. С. 598).

создавать постоянный парламент, ибо это противоречило идущему от Монтескье представлению о монархическом устройстве. Функции депутатов, как уже сказано, были узкие и вполне определенные — создание законодательства. И только в таком виде деятельности они и могли выступать как представители народа, отстаивающие его интересы. К тому же указ 1773 г., о котором упоминает Мадариага, был издан уже после роспуска комиссии, когда ее неудача стала вполне очевидной, да еще и в разгар восстания Пугачева. Вместе с тем данный указ не появился бы, если бы отдельные депутаты не воспринимали свое звание (которое, кстати, давалось пожизненно) как право выступать представителями народа и его защитниками, и, значит, их собственное понимание своих обязанностей было близко к парламентскому.

Сопоставлять Уложенную комиссию 1767—1768 гг. с парламентскими учреждениями, думается, все же возможно и даже полезно, хотя бы для того, чтобы определить различия между ними. Конечно, комиссия не была парламентом в современном смысле. Но при отсутствии в России парламентской традиции154 она, в определенных условиях, могла бы стать ее зачатком, ибо то, что комиссия явилась первой трибуной свободного изложения общественного мнения, а также ряд процедурных моментов, несомненно, сближали ее, предавали ей черты схожести с учреждениями парламентского типал

Если попытаться в самом сжатом виде суммировать, что произошло в Большом собрании комиссии, то прежде всего бросается в глаза отсутствие какой-либо общей идеи, общей платформы, на которой могло бы произойти объединение депутатов. Дискуссии обнаружили целый спектр проблем, по которым выявились непримиримые противоречия как между только формирующимися сословиями (дворянством и купечеством, купечеством и крестьянством, дворянством и крепостным крестьянством), так и между отдельными группами внутри них (родовым и выслужившимся дворянством, русским дворянством и дворянством национальных окраин, столичным купечеством и провинциальным и т. д.). Сущность этих противоречий, шла ли речь об участии в местных органах власти, о правах торгующих крестьян или об организации суда, в конечном счете сводилась к борьбе за доступ к источникам доходов, за обладание правом собственности на них. Все это в полной мере отражало особенности переживаемого страной периода, связанные с сочетанием процессов, аналогичных тем, что переживали тогда и другие страны Европы, с теми, что они пережили задолго до XVIII в. В таких условиях задачей государства

154Вряд ли к таковой можно отнести историю земских соборов. См.: Горке Г.-Й. Так называемые “земские соборы” (К. вопросу о сословно-представительной монархии в России) // Спорные вопросы отечественной истории XI—XVIII вв.: Чтения памяти А.А. Зимина. М., 1990.С. 263—266; Каменский А.Б. “Под сению Екатерины”. Вторая половина XVIII в. СПб., 1992. С. 186—187; Kamenskii A. The Russian Empire in the Eighteenth Century. Searching for a Place in the World. N.Y., 1997. P. 27—29.