Аисткам

историк видел в том, что грамотой русскому городу был придан статус юридического лица. Расширение прав и значения выборных городских органов составило, по его мнению, “эпоху в истории нашего города”^. Вместе с тем Дитятин достаточно критично оценивал возможности вновь созданных органов городского самоуправления, а также роль цеховой организации как стимула развития промышленного производства.

Изучение городовой политики Екатерины было продолжено А.А. Кизеветтером сперва в его магистерской диссертации “Посадская община в России XVIII столетия” (М., 1903), а затем в монографии “Городовое положение Екатерины II 1785 г. Опыт исторического комментария” (М., 1909). Первая из этих работ посвящена истории посадской общины в период от создания городовых магистратов Петром I до появления грамоты 1785 г. Вторая представляет собой преимущественно источниковедческое исследование уже непосредственно самой грамоты. Обе работы основаны на широком круге архивных материалов, многие из которых впервые были введены автором в научный оборот. Опреде- 11* ленное влияние на оценку Кизеветтером городовой реформы Екатерины оказали его политические взгляды. Так, в частности, он исходил из общего представления об отсталости русского дореформенного города, как и вообще России по сравнению со странами Западной Европы. Важное место в его исследовании занял тезис об установлении Жалованной грамотой 1785 г. всесословности русского города. Вместе с тем в ряде работ Кизеветтера, изданных до революции в России и позднее в эмиграции^1, была выдвинута концепция, отрицающая наличие двух этапов в политике Екатерины и рассматривающая всю ее как сугубо продворянскую110.

К работам Кизеветтера о городовой политике Екатерины примыкает по своей проблематике монография В.А. Григорьева о губернской реформе 1775 г.^2 В значительной степени это также источниковедческое исследование основного документа реформы — “Учреждения об управлении губерниями”. Однако историк дает ей и общую, довольно высокую оценку, особо подчеркивая долговременное значение созданных Екатериной институтов и введенного ею административного деления.

В советское время изучение этой проблематики было продолжено рядом специальных исследований — сперва Ю.В. Готье, а затем М.П. Павловой-Сильванской^. Основной тезис работ последней связан с доказательством того, что губернская реформа явилась реакцией на

110Характеристику работ Кизеветтера о екатерининском времени см.: Вандалковская М.Г. П.Н. Милюков, А.А. Кизеветтер: История и политика. М., 1992.

восстание Пугачева и носила ярко выраженную продворянскую направленность. В работе же Готье содержится весьма детальный, основанный на широкой Источниковой базе анализ эволюции правительственных взглядов на систему местного управления. В частности, ученый реконструировал историю введения штатов 1763 г., изучил ряд проектов первых лет царствования Екатерины, разнообразные материалы Уложенной комиссии 1767—1768 гг., а также первые непосредственные результаты реформы 1775 г. Наиболее значительным ее исследованием в зарубежной историографии является монография Р. Джоунса^4, в которой основное внимание уделено деятельности новгородского губернатора Я.Е. Сиверса, его роли в разработке идей “Учреждений об управлении губерниями” и их реализации, а также в связи с этим проблеме создания “третьего сословия”.

Особое место в советской историографии заняла проблема развития русского города, городской промышленности, городского самоуправления и т. д. В числе наиболее значительных трудов следует назвать работы К.А. Пажитнова, П.Г. Рындзюнского, Ф.Я. Полянского, Ю.Р. Клокмана, В.В. Рабцевич и Б.Н. Миронова^. Для этих работ характерна почти единодушно отрицательная оценка грамоты 1785 г., причем анализируется она, как правило, с социально-экономической, но не с правовой точки зрения. То обстоятельство, что грамота была направлена на создание определенного сословия, в рамках классового подхода расценивалось как свидетельство ее закрепостительного характера. Что же касается оценки результатов городовой политики Екатерины, то они рассматривались почти исключительно сквозь призму их соотнесенности с развитием капиталистических отношений, в которых (и это воспринималось как аксиома, не требующая доказательств) видели насущную потребность России того времени. Таким образом, критериями оценки выступало наличие или отсутствие тех элементов в городовой политике Екатерины, которые способствовали внедрению капиталистических отношений. Сложилась и определенная система критериев оценки развития города — рост численности населения, доля в нем гильдейского купечества, количество промышленных предприятий и т. д. При этом в малой степени учитывались исторические особенности развития русского города, а также, что еще важнее для нашей цели, взгляды на город самой Екатерины, те цели, которые ставила перед собой императрица. Расходясь по отдельным частным вопросам, но почти не находя в политике Екатерины “прогрессивных” элементов, направленных на развитие капиталистических отношений, большинство советских историков сходились в достаточно отрицательной ее оценке, что, впрочем, ни в коей мере не снижает ценность богатейшего фактического

материала, собранного названными авторами. Сложившаяся в отечественной историографии оценка городовой политики Екатерины оказала определенное влияние и на историографию зарубежную^6. Вместе с тем в некоторых работах последнего времени приводятся данные, противоречащие устоявшимся взглядам на итоги городовой политики Екатерины. Попыткой (впрочем, пока достаточно робкой) пересмотреть утвердившиеся в историографии воззрения отмечена работа М.Б. Лавринович^7.

Еще одно направление в историографии связано с институциональными реформами Екатерины. Особое внимание историков было обращено на панинский проект императорского совета 1762 г., его же более поздние проекты конституционного характера, Сенатскую реформу 1763 г., а также реформу центрального управления и историю создания Совета при высочайшем дворе в 1769 г* Этим вопросам посвящены работы П.Н. Даневского, И.А. Чистовича, В.С. Иконникова, Н.Д. Чечулина, Н.М. Коркунова, С.Н. Кологривова, А.Е. Преснякова^® и др.

Важное место как в дореволюционной, так и в советской историографии занимает изучение Наказа Екатерины II. Помимо уже названных работ Н.Д. Чечулина и О.А. Омельченко, различные аспекты, связанные с источниками этого сочинения, интерпретацией отдельных его положений и их судьбой, были предметом изучения историков самых разных направлений^9. Результатом огромной исследовательской работы является то, что на сегодняшний день Наказ — возможно, один из наиболее изученных документов русской истории XVIII в.

Особый раздел историографии составляют работы о деятельности Уложенной комиссии 1767—1768 гг., оставившей по себе значительные комплексы разнообразных документальных материалов, которые являются ценнейшим источником по разнообразным вопросам социально-политической истории России этого времени49. Центральное место в дискуссиях вокруг истории комиссии занимают причины ее созыва и роспуска, а также общая оценка ее результативности и значения. Большинством историков признается, что в целом комиссия сыграла важную роль в выявлении императрицей чаяний и нужд различных социальных слоев, а многие из разработанных в ней законопроектов Екатерина использовала в своей законотворческой деятельности.

Ряд самостоятельных исследований дореволюционного времени и первых послереволюционных лет был посвящен истории русского дворянства екатерининского периода и специально Жалованной грамоте дворянству 1785 г.41 В советской историографии, за исключением нескольких журнальных статей, данная тема практически была обойдена молчанием, зато в зарубежной ей посвящено несколько

монографических исследований42. Большинство историков сходится в том, что грамота 1785 г. была важнейшим этапом в формировании дворянского сословия. Однако, если для советских и некоторых русских дореволюционных историков грамота являлась прежде всего ярчайшим проявлением продворянского характера политики Екатерины в целом, то для зарубежных — это этап в формировании гражданского общества. Новый взгляд на дворянскую грамоту 1785 г. в контексте всей реформаторской программы императрицы представлен в работе Д. Гриффитса4^.

Начало изучения крестьянского вопроса в екатерининское время было положено монографическими работами В.И. Семевского44. Вывод историка, касавшийся собственно политики Екатерины, был отчасти противоречивым. Семевский полагал, что “она только тем содействовала их (планов освобождения крестьян. — А.К.) осуществлению, что обратила на крестьянский вопрос внимание общества и литературы; для практического же его решения она не только ничего не сделала, но еще более ухудшила положение крепостных”. Однако одновременно историк писал: “Мы не сетуем на то, что не было произведено общей реформы, скажем более — мы можем только радоваться этому. В то время правительство не пошло бы далее освобождения детей, родившихся после известного года, оно не рискнуло бы на немедленное дарование всем одной личной свободы... Итак, не в недостатке решимости освободить крестьян можно обвинять Екатерину, а в том, что не было принято многих настоятельно необходимых мер для ограничения крепостного права”4^. В советской историографии тема крепостного права и положения крестьянства была одной из центральных. Не называя всех писавших об этом авторов, отмечу лишь, что в концентрированном виде отношение большинства из них к политике Екатерины выразилось в монографии М.Т. Белявского “Крестьянский вопрос в России накануне восстания Е.И. Пугачева” (М., 1963), где доказывается, что вся она была направлена исключительно на сохранение и укрепление крепостничества в самых жестоких его формах.

Еще одна важная реформа Екатерины II — секуляризационная — в дореволюционное время стала предметом изучения как русских церковных, так и светских историков. Одни из них считали реформу неизбежной и необходимой, другие отрицательно оценивали полное подчинение церкви государству, третьи видели в реформе пролог к освобождению крестьян4^. В советской историографии вопросы, связанные с секуляризационной реформой, затрагивались многими авторами, писавшими о положении крестьянства. Однако единственным монографическим исследованием как в отечественной, так и в зарубежной историографии явилась работа А.И. Комиссаренко, в

которой на широкой источниковой базе фактически впервые с такой степенью детализации была реконструирована история подготовки и проведения реформы, ее непосредственные результаты и последствия47.

Внимание русских дореволюционных, советских и зарубежных историков привлекала и колонизационная политика Екатерины.

При этом в дореволюционное время основное внимание было уделено отдельным национальным колониям, истории их возникновения, устройству и т. д.4^ Появились и серьезные монографические исследования Г.Г. Писаревского, в первом из которых, в частности, была прослежена история зарождения и воплощения в жизнь замысла, связанного с приглашением в Россию иностранных колонистов4^. Работы советских историков (за исключением трудов исторических демографов) посвящены в основном участию колонистов в классовой борьбе^. В зарубежной историографии наиболее значительным вкладом

вразработку темы явилась монография Р. Бартлетта, в которой история колонизации прослежена от истоков до начала XIX в. Причем отдельно рассматриваются поселения колонистов в Поволжье, на Кавказе, Северном Кавказе и в других регионах, а также в крупных городах — Петербурге, Саратове, Астрахани и др.^

Отдельные работы дореволюционных историков были посвящены также финансовой политике Екатерины. Наиболее значительными из них явились монография Н.Д. Чечулина и очерк К.В. Сивкова в сборнике “Три века”^2. В первой из этих работ собран большой и чрезвычайно ценный фактический материал и прослежены изменения в подходах к решению отдельных финансовых проблем. Работа Сивкова основана на данных Чечулина, но отличается от нее резкостью суждений. В частности, он отказывался видеть в политике Екатерины что-либо новое, оригинальное по сравнению с предшествующим периодом. Иная точка зрения выражена в работе советского историка С.М. Троицкого. Его книга “Финансовая политика русского абсолютизма

вXVIII веке” (практически единственное подобное исследование в советской историографии) заканчивается началом 1760-х годов, однако как важное достижение именно Екатерины Троицкий отмечает составление при ней государственного бюджета^.

Для рассматриваемой в данной книге темы полезны также труды, посвященные отдельным аспектам личности императрицы, ее научной и творческой деятельности. Ряд таких работ был издан еще в дореволюционное время^4. В советское время изучение этой проблематики было надолго прервано и возобновилось лишь в самое недавнее время. В частности, появилось несколько новых изданий “Записок” Екатерины (в основном репринтов изданий 1859 и 1907 гг.) со специально написанными для них комментариями и статьями,

сборников ее литературных произведений^. В поле зрения

исследователей оказались принципиально новые темы, как,

например, источниковедеческое изучение переписки Екатерины с Г.А. Потемкиным56. Появилось полное, снабженное детальным комментарием издание этой переписки57.

Однако, конечно, первостепенное значение для изучения реформ Екатерины имеет историко-юридическое исследование О.А. Омельченко «“Законная монархия” Екатерины II» (М., 1993), явившееся итогом многолетних научных изысканий автора. Впервые в историографии Омельченко осуществил комплексное изучение значительной части нереализованных проектов Екатерины, некоторые из которых он ранее опубликовал58. Ученый исследовал законодательную деятельность императрицы по важнейшим ее направлениям за весь период царствования, реконструировал историю создания наиболее значительных законодательных актов. В этом прежде всего историографическое значение книги, содержащей богатейший фактический материал. Вместе с тем, на мой взгляд, выводы Омельченко, его оценки реформ Екатерины отличаются определенной узостью, задайностью, поскольку изначально были ограничены рамками концепции “просвещенного абсолютизма”. Как представляется, исходное положение о консервативности доктрины “просвещенного абсолютизма” не позволило историку адекватно оценить значение екатерининских преобразований в общем контексте модернизации Российского государства, а также с точки зрения его дальнейшего развития.

Среди зарубежных работ последнего времени необходимо отметить монографию К. Шарфа, посвященную немецким связям Екатерины5^. Отдельный раздел книги посвящен влиянию на императрицу идей немецких мыслителей XVIII в.

Завершая обзор историографии реформ Екатерины Великой, необходимо подчеркнуть постоянно растущий интерес к этой проблематике, о чем свидетельствует, в частности, факт проведения в 1996 г. в ряде стран мира нескольких крупных международных конференций, приуроченных к 200-летию со дня смерти императрицы. По существу на них выявилось современное состояние историографии, ее важнейшие проблемы. Весьма показательно, на мой взгляд, что тематика, связанная с преобразованиями Екатерины, как свидетельствуют материалы конференций, пока гораздо больше интересует зарубежных, чем отечественных исследователей.

К некоторым историографическим проблемам я вернусь вновь в последующих разделах данной главы при рассмотрении отдельных конкретных реформ.

328 Глава 5

РЕФОРМАТОРСКАЯ ПРОГРАММА ЕКАТЕРИНЫ II И ЕЕ ИДЕЙНАЯ ОСНОВА

^ Этап истории российских реформ, связанный с именем Екатерины II, имеет свои особенности,] в значительной мере определяющие характер его рассмотрения в данной книге.

Прежде всего, как и в случае с петровскими реформами, речь идет о мероприятиях, осуществлявшихся на протяжении достаточно продолжительного периода времени. При этом, по сравнению с началом века, значительно возросла интенсивность законотворческой деятельности. “Полное собрание законов Российской империи” включает 5798 законодательных актов, изданных за 34 года правления Екатерины, что составляет в среднем 12 актов в месяц. Однако на разных этапах активность законодателя была различной. Так, ее пик приходится на первые годы царствования (1762—1767) — в среднем 22 законодательных акта в месяц. Между тем наиболее значительные преобразования были осуществлены позже, после 1774 г. Причем, если первоначально важнейшие законодательные акты готовились под контролем императрицы ее ближайшим окружением, то на следующем этапе она сама становится автором крупнейших законов. Но и на первом этапе роль Екатерины в определении политической линии была решающей. В отличие от своих предшественниц, на протяжении всего царствования она принимала непосредственное участие в решении практически всех важнейших вопросов в сфере социальной и экономической политики.

Начальный этап царствования и последующие, несомненно, отличаются по стоявшим перед властью задачам. Если в начале Екатерине приходилось прежде всего решать проблемы, оставленные ей в наследство предшествующими правительствами, то позже, когда, как ей казалось, эти проблемы были в основном решены, она могла приступить непосредственно к реализации важнейших пунктов собственно реформаторской программы. Вместе с тем в литературе в первую очередь именно начальный этап царствования принято ассоциировать с “просвещенным абсолютизмом”, полагая, что в дальнейшем политика Екатерины приобрела сугубо про дворянский характер. В результате возникает достаточно парадоксальная схема: в первые годы царствования еще, как считают некоторые историки, не достаточно прочно'закрепившаяся у власти и неуверенная в себе Екатерина как бы позволяет своим вельможам имитировать во внутренней политике реализацию принципов Просвещения, а затем, упрочив свое положение, она берет дело преобразований в свои руки и переходит к политике более жесткой и даже реакционной. Подобное построение явно не согласуется с не отрицаемым большинством авторов

представлением о том, что именно сама императрица была в первую очередь носительницей идеологии Просвещения. В действительности, как будет показано ниже, внутренняя политика Екатерины была достаточно цельной на протяжении всего ее царствования, основана на единых принципах и направлена на реализацию вполне определенной программы, остававшейся в основном неизменной все 34 года ее пребывания у власти.' Следовательно, предметом нашего внимания в данной главе и должна быть внутренняя политика Екатерины в целом, наиболее полно отраженная прежде всего в законодательстве.

Конечно, при этом во внутренней политике Екатерины можно вычленить определенные этапы, различающиеся по преимущественной направленности преобразований на ту или иную сферу жизни общества, а также по тактике их осуществления. Понятно также, что конкретные обстоятельства вносили в деятельность императрицы определенные коррективы, заставляли ее откладывать введение тех или иных новаций на неопределенный срок, менять их последовательность и т. д. По возможности проследить изменения в тактике преобразований на разных этапах также входит в нашу задачу. Однако помимо осуществления задуманного императрице приходилось решать множество повседневных вопросов управления, и именно такие решения составляют львиную долю актов в громадном по объему корпусе законодательства екатерининского времени. В связи с этим основное внимание нужно уделить прежде всего тем законодательным актам, которые связаны непосредственно с осуществлением реформы.

Поскольку именно Екатерина была инициатором и автором осуществлявшихся в ее царствование реформ, естественно обращение не только к законодательству, но и к иным документам, вышедшим из-под ее пера, что также составляет особенность Источниковой базы данной главы. Между тем Екатерина II, как ни один другой русский самодержец, оставила по себе огромное письменное наследие, состоящее из документов самых разнообразных жанров: мемуары, записки, законодательные проекты, деловая и личная переписка, литературные и научные сочинения и пр. В той или иной мере вопросы, имеющие отношение к истории екатерининских реформ, нашли отражение практически во

всех перечисленных видах документов. Причем, значительная их часть опубликована, но немало остается документов не только не изданных, но и не изученных. Введение этих документов в научный оборот — задача будущего111. Решив ее, вероятно, можно будет поставить вопрос о написании монографического исследования о реформах Екатерины. Нашей же задачей является достаточно краткий очерк истории этих реформ с обозначением их основных этапов, направленности и важнейших результатов, что, как можно надеяться, поможет определить место екатерининских преобразований в общем контексте истории реформ в России XVIII в. Однако и для решения этой задачи, помимо актов законодательства и других документов официального характера, необходимо привлечение иных видов источников, в том числе архивных. Большее внимание, чем в других разделах работы, следует уделить изучению нереализованных проектов Екатерины, поскольку только с их учетом можно понять ее реформаторские замыслы в целом.

Наконец, отличительной особенностью екатерининского этапа в истории реформ XVIII в. является то, что они в гораздо большей степени, чем на предыдущих этапах, носили осмысленный, продуманный, плановый характер и, как уже отмечалось, осуществлялись на основе единой программы, сформированной на основе политических воззрений императрицы. В связи с этим представляется необходимым начать с рассмотрения именно программы реформ и ее идейной основы.

* * *

Общепризнанным фактом считается то, что, когда Екатерина II вступила на русский престол, она была в достаточной степени знакома с идеями ведущих европейских философов своего времени и именно они составляли основу ее мировоззрения. Ведущими же философами XVIII в. принято считать тех, кого обычно определяют как просветителей, и, следовательно, именно идеи просветителей, а шире — философия Просвещения была (или, по крайней мере, должна была быть) идейной основой политики Екатерины. Немало подтверждений сказанному содержится в многочисленных

111Этой проблеме была посвящена состоявшаяся в РГГУ в июне 1997 г. международная научная конференция, на которой была сформирована Комиссия по изданию “Писем и бумаг императрицы Екатерины Великой”.

*“Вольтер — мой учитель, — писала Екатерина Ф.М. Гримму в 1778 г., — он, или, лучше сказать, его произведения развили мой ум, мою голову” (Грот Я.К. Екатерина II в переписке с Гриммом // Сборник Отделения русского языка и словесности Императорской Академии наук.

СПб., 1879. Т. XX. С. 66).