Аисткам

оценках тех или иных сочинений, данных самой императрицей*, в разного рода принадлежащих ей текстах декларативного характера, в факте ее многолетней переписки с Вольтером, Дидро, Гриммом и др. Значительное и, более того, определяющее воздействие просветителей на мировоззрение Екатерины, ее менталитет сомнений не вызывает. Однако именно это, на мой взгляд; порождает и некоторые недоразумения.

Во-первых, в результате появляются изначально завышенные критерии оценки екатерининской политики, когда она сравнивается с идеальной моделью, созданной просветителями. При таком подходе как бы за скобками остается принципиальная невозможность претворения в реальную жизнь какой-либо созданной на бумаге социальной теории, что отлично сознавала сама Екатерина. Во-вторых, говоря о Просвещении в контексте екатерининских реформ, часто опускается из виду, что само Просвещение есть лишь условное название совокупности различных и иногда противоречащих друг другу социально-философских, правовых и экономических теорий. Так, например, как отмечает исследователь Просвещения Н. Хэмпсон, “с равной убедительностью можно доказать и что Руссо был одним из величайших авторов Просвещения, и что он был его самым яростным и наиболее результативным оппонентом”. При этом, отмечает историк, многие черты Просвещения можно обнаружить и в других исторических эпохах, но ни одна из них не знала всеобщего их признания60. Д. Блэк полагает, что Просвещение “может быть описано скорее как тенденция, чем как движение, — тенденция к критическому изучению и применению разума”. Именно концепция разума, рассматриваемого и как цель, и как метод, была тем, что объединяло мыслителей Просвещения: “Они считали необходимым использовать разум, необремененный авторитетами и традицией, для оценки человека, общества и вселенной и, такйм образом, совершенствовать условия жизни

— цель, для достижения которой можно было объединить утилитаризм с поисками счастья отдельной личности”61.

Еще одно стереотипное представление о Просвещении, также негативно сказывающееся на адекватной оценке екатерининских реформ, связано с тем, что многие авторы считают его неразрывно связанным с революционной идеологией. В результате делает- с я вывод, что декларируемая самодержавной императрицей при-

верженность идеям Просвещения изначально не могла не быть ложной. Между тем авторы новейшей отечественной “Истории философии” отмечают: “Философии французского Просвещения112 не слишком повезло в историко-философском исследовании: в отечественной, а отчасти в зарубежной литературе эта философия рассматривалась и до

112 Замечу также, что, когда речь идет о Просвещении, часто его сводят исключительно к французским мыслителям, в то время как оно было характерно и для других европейских стран, а на Екатерину оказали влияние «также труды английских, немецких * и итальянских ученых.

сложившимися и вполне определенными убеждениями и политическими взглядами, которые в целом мало изменились за 34 года ее царствования, хотя определенная корректировка в них, несомненно, произошла. Хорошо известны те факторы, под влиянием которых складывалось мировоззрение императрицы. Как уже отмечалось, общепризнанным фактом, в частности, является то, что к 1762 г. Екатерина была достаточно рнакома с современной ей историко-правовой и философской мыслью] В автобиографических сочинениях императрицы историки находят сведения о ряде прочтенных ею книг — “Письма” мадам де Севинье, “Жизнеописания” Плутарха, “Анналы” Тацита, “Церковная история” Ц. Барония, “История Германии” П. Барри, “Исторический и критический словарь” П. Бейля, “История Генриха IV” X. Перефикса, мемуары П. де Брантома, труды Вольтера и Монтескье. Нетрудно заметить, что, хотя все названные книги достаточно серьезные, нехарактерные для типичного “женского” чтения середины XVIII в., да и более позднего времени, подбор их был в значительной мере случайным64. Можно предположить также, что список далеко не полон. В связи с этим представляется нецелесообразным пытаться именно по нему реконструировать тот комплекс идей, которые сформировали взгляды будущей императрицы. К тому же они не были единственным источником ее мировоззрения.

Взгляды Екатерины ни в коем случае не носили отвлеченный, теоретический характер, и она никогда не помышляла о механическом перенесении на русскую почву теорий западного происхождения. Знакомство с идеями просветителей утвердило ее в мысли, что царствовать — значит, не просто исполнять миссию, возложенную Богом, но обладать особыми качествами, позволяющими осуществлять сложную работу управления, требующую определенных знаний и навыков и, в частности, хорошего знания собственной

Омельченко в качестве программных в сфере экономической политики67. Следует, однако, сразу заметить, что соединять рассмотрение всех названных документов в контексте вопроса о политической программе Екатерины вряд ли правомерно в силу прежде всего того, что речь идет о документах очень различных по обстоятельствам и целям их создания. Первые два из них являются выписками из литературно-философских сочинений, содержащими, повидимому, мысли, которые Екатерина сочла наиболее значимыми и с которыми она, скорее всего, была солидарна, а также ее комментарии по тем сюжетам, которые были затронуты Штрубе. Если принять это за аксиому, то тогда выписки становятся источником для изучения идейной основы программы Екатерины и тех принципов, на которых она была основана. Однако понятно, что основывать подобное изучение только на одном документе невозможно. Второй документ представляет собой секретную инструкцию вновь назначаемому высшему должностному лицу государства. Она, безусловно, также дает представление о принципах предполагаемой политики и о конкретных ее направлениях, но только тех, которые должны находиться в сфере компетенции генералпрокурора. Это, конечно, политическая программа, а в определенной степени и план преобразований, но далеко не полный, ограниченный целями документа, в который он помещен. В свою очередь Наказ Уложенной комиссии был прежде всего предназначенной для обнародования декларацией как политических принципов в целом, так и прежде всего принципов, на которых должно строиться новое законодательство в важнейших сферах государственного правового регулирования. Само выделение таких сфер указывает исследователю на те области, которые, по мнению Екатерины, следовало реформировать в первую очередь. Именно Наказ в наибольшей степени является именно программным документом, однако и при его анализе необходимо постоянно помнить, с одной стороны, о цели его создания как инструкции депутатам по составлению нового уложения, а с другой — об обстоятельствах его широкого распространения в России и за границей. Наконец, два последних документа, о которых пишет Омельченко, — ^то по существу делопроизводственные документы ограниченной сферы действия. Они содержат сведения об общих представлениях императрицы по экономическим вопросам и, поскольку, как будет подробнее показано ниже, в их основе лежала идея максимального устранения государства от регулирования отношений в сфере экономики, становится понятным отмечаемое Омельченко отсутст-

вие экономического раздела в Наказе^®.

Таким образом, характер информации, получаемой исследователем из названных документов, различен. Они содержат сведения как о принципах, идеях, представлениях Екатерины, на которых строились ее политическая программа и план реформ, так и о собственно этих

336 Глава 5

программе и плане. Рассматривать же их необходимо отдельно друг от друга. Первоначально обратимся к идеям и представлениям, т. е., собственно говоря, убеждениям императрицы, ее мировоззрению, имея в виду, что источником для его изучения должны послужить не только названные выше заметки императрицы, но и многие другие документы, в том числе относящиеся ко времени осуществления реформы.

Прежде всего следует отметить, что по складу ума, системе мышления Екатерина была человеком Нового времени с характерной для него активной жизненной позицией. Она верила в то, что человек — сам творец своего счастья, способный, если он обладает соответствующими качествами, подчинять себе обстоятельства и собственным трудом добиваться поставленных целей. Именно эта идея лежит в основе ее мемуаров, не случайно начинающихся словами: “Счастье не так слепо, как его себе представляют. Часто оно бывает следствием длиннаго ряда мер, верных и точных, не замеченных толпою и предшествующих событию. А

вособенности счастье отдельных личностей бывает следствием их качеств, характера и личнаго поведения”^9./ Собственно сами “Записки” Екатерины по существу являютсТГпроизведением, созданным в традициях тогдашней западноевропейской литературы, когда был популярен жанр написанного от лица женщины романа с характерным весьма откровенным описанием подробностей ее жизни, в том числе самых интимных. Мемуары Екатерины представляют собой нравоучительный рассказ о девушке, благодаря лишь собственным способностям и труду ставшей великой императрицей. И именно поэтому мы находим в них и известное описание механизма достижения успеха — строки, нередко цитируемые для подтверждения цинизма и расчетливости Екатерины™. На деле же эти строки были необходимы автору для того, чтобы подчеркнуть, что она поставила перед собой цель и сама добилась ее. Ведь если бы она все объясняла лишь своими природными незаурядными качествами, то и ее рассказ мало чем отличался бы от заурядной волшебной сказки о Золушке. К тому же и с позиций морали XVIII в. написанное Екатериной вовсе не казалось циничным. Идеалы Просвещения, напротив, требовали восхваления деятельной, активной личности, собственными усилиями добивающейся положения в обществе. Не случайно поэтому и то, что все известные редакции мемуаров обрываются на перевороте 1762 г.: дальше начиналась уже история с совсем другим сюжетом^.

Схарактерной для Нового времени и воспринятой Екатериной верой

вспособность человека быть творцом собственного счастья связан и присущий императрице жизненный оптимизм. Она писала о свойственной ей “природной веселости” и действительно никогда не позволяла неудачам, огорчениям и даже отчаянию надолго овладевать ею и старалась заражать своим оптимизмом окружающих. “Граф Петр

Александрович, — пишет она П.А. Румянцеву в августе 1771 г. в связи с поражением русских войск под Журжею, — в удачных предприятиях я вас поздравляла; ныне в неудачном случае, когда генерал-поручик Эссен не успел взять Журжи, но сам с большею потерию остался, я вам также скажу свое мнение. Я о том хотя весьма сожалею, но что же делать: где вода была, опять вода быть может. Бог много милует нас, но иногда и наказует, дабы мы не возгордились. Но как мы в счастии не были горды, то надеюсь, что

инеудачу снесем с бодрым духом. Сие же несчастие, я надежна, что вы не оставите поправить, где случай будет”72. На паническое письмо А.Г. Орлова с описанием ужасающего состояния русского флота, прибывшего в Ливорно, императрица хладнокровно отвечает: “Ничто на свете нашему флоту столько добра не сделает, как сей поход. Все закоснелое и гнилое наружу выходит, и он будет со временем круглехонько обточен”7^./ Оптимизм, вера в то, что всякая неудача носит лишь временный характер

иможет быть преодолена, приобретенная благодаря чтению просветителей способность смотреть на вещи философски (“философский дух”)116, тесно переплетены и с присущей характеру Екатерины терпеливостью, без которой бы-

116В 1789 г. Екатерина вспоминала, что, читая словарь Бейля, она “не нашла там ничего другого, кроме весьма философского духа” (Записки императрицы Екатерины Второй. СПб., 1907.

С. 687).

Еще одна черта мышления Екатерины, также ярко характеризующая ее как человека Нового времени, — это рационализм, практицизм как производные того представления о значении Разума в системе идеологии Просвещения, о котором говорилось выше. Принимая решения по тем или иным вопросам, касались ли они важнейших проблем государственной политики или мелких повседневных дел, императрица руководствовалась прежде всего здравым смыслом, о чем убедительно свидетельствует ее переписка и многочисленные резолюции на докладах. Рационализм и даже прагматизм политического мышления, свойственные Екатерине, не означали, что ее деятельность была полностью лишена элементов идеализма и романтики, характерных, например, для Петра Великого. Но, в отличие от ее предшественника, Екатерине была присуща высокая степень рефлексии, самоиронии. В частности, в письмах к И.Г. Чернышову она прямо писала о своей любви к “испанским замкам”74.

Все, о чем сказано выше, касается не столько усвоенных Екатериной идей Просвещения, сколько самого духа Века Просвещения, сформированного этими идеями. Что же касается собственно идей, воспринятых императрицей, то они касаются прежде всего государственного устройства. И важнейшее место среди них занимает развитое Монтескье положение о трех типах правления — республике, монархии и деспотии.

Согласно Монтескье, первые два типа правления противопоставляются третьему, при котором закон сводится исключительно к воле монарха. Деспотическое правление, однозначно негативно оцененное Монтескье и другими просветителями, конечно, не могло привлечь Екатерину и, следовательно, свои предпочтения ей оставалось разделить "Между монархией и республикой. Между тем, опять же согласно Монтескье, республиканский строй, основанный на власти народа и добродетели, представляющей собой любовь к отечеству, может быть реализован лишь в небольших странах, в то время как крупным государствам необходимо монархическое правление. Эта мысль применительно к России была твердо усвоена Екатериной, подтверждение чему встречается во многих документах, написанных ее рукой и относящихся к разным периодам царствования. 1Гак. например, в инструкции Вяземскому 1764 г. почти дословно повторены слова из комментариев к книге Штрубе:

Спустя несколько лет эта же мысль повторяется в Наказе: “Государь есть Самодержавный, ибо никакая другая, как только соединенная в его особе власть не может действовать сходно с пространством толь великаго государства. ...всякое другое правление не только было бы России вредно, но и в конец разорительно”77. Неизвестному оппоненту Екатерина возражала: “Если бы кто был настолько сумасброден, что сказать: вы говорите мне, что величие и пространство Российской империи требует, чтобы государь ея был самодержавен; я ни мало не забочусь об этом величии и об этом пространстве России, лишь бы каждое частное лицо жило в довольстве, пусть лучше она будет поменее; такому безумцу я бы отвечала: знайте же, что если ваше правительство преобразится в республику, оно утратит свою силу, а ваши области сделаются добычею первых хищников, не угодно ли с вашими правилами быть жертвою какой-нибудь орды татар, и под их игом надеетесь ли жить в довольстве и приятности?”7^

Для того чтобы лучше понять содержание приведенных цитат, необходимо уточнить, какой смысл Екатерина вкладывала в слово “самодержавие”. Это тем более необходимо, что с распространением в России революционной идеологии данное понятие постепенно меняло

свое значение, все более ассоциируясь в общественном сознании с авторитарным, тираническим, деспотическим правлением и становясь жупелом революционной пропаганды, что не могло не отразиться на историографии, в тсщ. числе на изучении екатерининского царствования. Между тем [для самой Екатерины русское слово “самодержавие” было прежде всего синонимом заимствования “монархия”, монархического правления именно в том значении, какое вкладывал в него Монтескье, что соответствовало и практике употребления этого понятия в официально-правовых документах XVIII в. Следует отметить, что хотя слова “монарх” и “монархия” зафиксированы в русском языке уже XVII в., и тогда, и позже они употреблялись исключительно в церковных текстах или публицистике, причем для описания политического устройства иностранных государств. Единственный случай их использования в официальноправовом документе не случайно относится к царствованию Лжедмитрия Е9118.

Для Екатерины самодержавие ни в коем случае не имело ничего общего с деспотией, что она не раз старательно подчеркивала. ^Гак, не случайно во время путешествия по Волге в 1767 г. она инициировала перевод откровенно антидеспотического сочинения Мармонтеля “Велисарий”, а в 1785 г. писала московскому главнокомандующему графу Я.А. Брюсу по поводу запрета им постановки пьесы Н.П. Николева “Сорена и Замира”: «Запрещение трагедии “Сорены” удивило меня. Вы пишите, что в ней вооружаются против тиранов и тиранства. Но я всегда старалась и стараюсь быть матерью народа. И потому и предписываю отнюдь не запрещать представления “Сорены”»^. Впрочем, Екатерина была согласна с Монтескье в том, что во времена Петра I в России существовал именно деспотический режим, оправдывала его обстоятельствами начала XVIII в. и одновременно именно за это критиковала своего предшественника.

“Переводя” слово “самодержавие” с языка Екатерины, можно было бы сказать, что оно означало для нее неограниченную монархию, где вся полнота власти сконцентрирована в руках государя. Однако и это было бы не совсем точно, ибо неограниченная монархия — также термин политического словаря более позднего времени. В словаре же XVIII в. существовала не дихотомия неограниченная монархия— конституционная монархия, а дихотомия монархическое правление— республиканское правление. Парадокс заключается в том, что Екатерина, убежденная в необходимости в России самодержавного, т. е.

118Об этом же свидетельствует осуществленный И. де Мадариага анализ толковых и русско-иноязычных словарей XVIII в., а также переводов Наказа на иностранные языки. См.:

Madariaga /. de. Autocracy and Sovereignity // Politics and Culture in EighteenthCentury Russia Collected Essays by I. de Madariaga. L.; N.Y., 1998. P. 43—54.