Аисткам

контроль за работой коллегий и канцелярий, было повелено ежедневно подавать в Кабинет рапорты о решенных делах^6. Однако в марте 1741 г. должность рекетмейстера была ликвидирована^. С.М. Соловьев усматривал здесь связь с падением Миниха, поскольку указ был издан на следующий день после его отставки, и соответственно полагал, что “позволение подавать жалобы на волокиту канцелярий, коллегий и самого Сената было делом первого министра”^8. Но прямых указаний на правоту историка нет, и можно предположить, что это было лишь совпадением.

Не остались без внимания нового правительства и вопросы финансов, торговли и промышленности. Так, в декабре 1740 г. был издан устав о банкротстве, в котором прямо подчеркивалось, что он “с правами и обыкновениями других государств, в которых негоция расцветает, сходен”^9. Это было установление, призванное законодательно регулировать одну из важных процедур в торгово-финансовой сфере. По сути неудовлетворительными были признаны меры правительства Анны Ивановны по развитию суконной промышленности. Новое правительство в январе 1741 г. учредило комиссию, которая должна была выяснить причину производства на русских фабриках сукна низкого качества. Результатом ее работы стало появление устава суконных и каразейных фабрик^40.

Вмарте 1741 г. Сенат разрешил желающим строить каменные дома во всех городах империи, а в июне запретил пускать в Петербург нищих, и, таким образом, правительство как бы расписалось в своем бессилии решить эту проблему иным путем. В сентябре потомкам Ивана Сусанина была выдана грамота, подтверждавшая их освобождение от рекрутской повинности^41.

Вцелом нетрудно увидеть, что никаких радикальных изменений во внутренней политике не произошло, основные ее направления остались прежними, хотя, как обычно бывает в подобных случаях, новые правители страны поспешили, с одной стороны, завоевать расположение подданных, а с другой — продемонстрировать готовность оперативно решить некоторые из вопросов, не решенных в предыдущее десятилетие. Вместе с тем само выражение “новые правители страны” не совсем точно, поскольку в сущности их состав изменился мало. Главную роль по-прежнему играл Остерман, лишь ненадолго, видимо, уступивший первенство Миниху. Разница с предшествующим периодом была, однако, в том, что правительница Анна Леопольдована и ее муж были еще менее способны управлять страной, чем их предшественница, но при этом, видимо, были достаточно амбициозны и не желали передоверить управление своим

министрам. В этих условиях государственная машина начала пробуксовывать, обнаруживая, что работать, так сказать, в автоматическом режиме, не направляемая жесткой рукой самодержца, она не может. Состояние растерянности, бездействия, своего рода апатии, охватившее высший слой бюрократии, нашло отражение практически во всех мемуарах и в донесениях из Петербурга иностранных дипломатов. В обществе росло ощущение недолговечности существующего режима, неизбежности радикальных перемен. Они, как известно, не заставили себя ждать. В ноябре 1741 г. очередной переворот возвел на трон императрицу Елизавету Петровну.

ГЛАВА 4

1741—1762 гг.: ОТ КОРРЕКТИРОВКИ КУРСА К НОВЫМ РЕФОРМАМ

ИСТОРИОГРАФИЯ ВНУТРЕННЕЙ ПОЛИТИКИ РОССИИ

ПРИ ЕЛИЗАВЕТЕ ПЕТРОВНЕ И ПЕТРЕ III

Историографическая ситуация с изучением внутренней политики России в двадцатилетнее царствование Елизаветы Петровны в целом близка к положению с изучением предшествующего периода. В первой половине XIX в. появилось лишь несколько небольших работ, посвященных событиям 1740—1741 гг. и начальным годам правления Елизаветы1. Начало научного изучения истории этого времени связано с именем С.В. Ешевского, который в своей незавершенной работе “Очерк царствования Елизаветы Петровны” впервые попытался дать целостный обзор событий 1741—1761 гг., довольно подробно останавливаясь на характеристике важнейших деятелей, экономической и социальной политике правительства, политике в отношении национальных окраин. Основным источником соответствующих разделов работы Ешевского (а в ней имеется также раздел, посвященный внешней политике) послужили законодательные акты, и из огромного массива документов историку удалось выделить наиболее значимые из них, отметив, тем самым, важнейшие вехи внутренней политики рассматриваемого периода. Именно это составляет, пожалуй, основную историографическую ценность данного труда. Оценка Ешевским внутренней политики елизаветинского времени была, впрочем, весьма критичной. “Царствование Елизаветы Петровны, — считал он, — не принадлежит к числу тех, которые оставляют по себе долгую память во внутреннем строе государства. Двадцать лет ее правления не ознаменовались важными изменениями в государственных учреждениях, несмотря на то, что эти изменения, по-видимому, вызывались необходимостью. Мы напрасно будем искать в правительственных распоряжениях какой-нибудь системы, какогонибудь общего плана”2. Отказывая, таким образом, правительству

Елизаветы в последовательности и плановости проводимой политики, историк связывал необходимость реформы исключительно с преобразованиями в сфере государственного управления.

“Очерк” Ешевского, умершего в 1865 г., был впервые издан в 1870 г., но остался, по-видимому, неизвестен С.М. Соловьеву, чьи четыре тома (т. 21—24) “Истории России с древнейших времен”, посвященные царствованию Елизаветы Петровны, вышли в свет также в первой половине 1870-х годов. Во всяком случае имени Ешевского Соловьев ни разу не упоминает, и поэтому прав М.А. Рахматуллин, утверждающий, что описание правления Елизаветы историк “начинал, как говорится, на пустом месте”5. Вместе с тем обращает на себя внимание, что, в отличие от предыдущих томов, здесь Соловьев опирался не на законодательство, как его предшественник, а, помимо большого числа второстепенных источников, главным образом на журналы и протоколы Сената, сталкиваясь при этом с проблемой обработки очень большого массива информации. Сохраняя погодный, хронологический принцип изложения материала, а также стремясь выпускать ежегодно по тому своего труда, историк был вынужден жертвовать многими важными деталями. Одновременно, как отмечают его критики, “разнообразный и обильный фактический материал не всегда систематизирован, критически осмыслен, глубоко проанализирован. Второстепенное, частное нередко переплетается с главным, затрудняя оценку событий, исторически точное толкование их реальной сути”. Да к тому же Соловьев “отступил от... критического отношения к своим источникам”4.

Общая оценка Соловьевым царствования Елизаветы и ее внутренней политики в значительной мере определялась его отношением к предшествующему периоду, как времени “засилья иностранцев” и “бироновщины”. Соответственно, в перевороте 1741 г. он видел торжество национальной идеи, а в политике Елизаветы — прежде всего возврат к принципам Петра Великого, в результате чего “Россия пришла в себя”5. Эта концепция привела историка к своего рода идеализации и самой императрицы, и ее деятельности. Вместе с тем определенные наблюдения Соловьева, в том числе о некоторых чертах личности дочери Петра, оказывавших влияние на характер управления, были вполне справедливы. Так, он отмечал, что “главным достоинством Елисаветы, несмотря на вспыльчивость ее в отдельных случаях жизни, было беспристра-

1741—1762 гг.: от корректировки курса к новым реформам 251

стное и спокойное отношение к людям, она знала все их столкновения, вражды, интриги и не обращала на них никакого внимания, лишь бы это не вредило интересам службы; она одинаково охраняла людей, полезных для службы, твердо дер? ала равновесие между ними, не давала им губить друг друга”6. Пытаясь защищать Елизавету от обвинений в медлительности при принятии решений, Соловьев обращал внимание на то, что эти обвинения исходят прежде всего от иностранных дипломатов, чьи свидетельства он считал недостаточно достоверными. Оценивая же результаты елизаветинского царствования

вцелом, он отмечал благоприятные явления в экономике, в том числе в связи с отменой внутренних таможен и основанием банков, освоение новых территорий, а также достижения в духовной сфере, выразившиеся

вразвитии языка и литературы, создании русского театра, журнала, университета. Особо подчеркивал Соловьев значение елизаветинского царствования как подготовительного этапа по отношению к царствованию Екатерины II7.

Оценки Ешевского и Соловьева нашли отражение и в трудах других дореволюционных историков. Так, А.Д. Градовский, чья работа по истории генерал-прокуратуры вышла в свет еще до появления “Очерка” Ешевского, отмечал: “Высшая законодательная власть бездействует; нет теории, творческой деятельности Петра, его систематического объединения разных государственных вопросов...”. Однако тут же добавлял уже в духе Соловьева: “Вместе с тем, заметно полное возвращение к началам, внесенным Петром в русские учреждения...

Можно проследить дальнейшее развитие начатков, положенных Петром

внашу администрацию”8.

С.Ф. Платонов в своих “Лекциях по русской истории” настаивал на том, что в политике Елизаветы различимо вполне определенное “направление”, которое “заключалось в стремлении к началам Петра и к национальной политике”. То обстоятельство, что при этом “время Елизаветы... не изменило в старых формах управления ни одной существенной черты и не принесло никакой существенной новизны”, историк объяснял тем, что “у власти не было потребности что-либо переделывать и перестраивать”. Подводя итог сказанному, Платонов заключал, что “систематическим в правительственной деятельности времени Елизаветы было только общее ее направление, по сравнению с предшествующей эпохой более гуманное и строго национальное, причем эта национальность направления заключалась в одном правиле: управлять Русским государством при помощи русских же людей и в духе Петра Вели- 9— 1231 кого”. Как видим, само понятие “направление” в такой интерпретации оказывается довольно узким. Между тем рассматривая внутреннюю политику елизаветинского правительства уже в более конкретном плане, Платонов отмечал, что “ее главный факт

— перемены в положении сословий: дворянства и крестьянства”, имея в виду дальнейшее расширение прав дворянства и, напротив, усиление крепостничества. Особое значение историк придавал указу 1746 г., которым предписывалось всем, владеющим крепостными без законных оснований, немедленно их продать. Платонов полагал, что именно с этого времени дворянство получило монополию на владение крепостными и в целом “из класса, отличительным признаком которого служили государственные повинности, стало превращаться в класс, отличием которого делались особые исключительные права”9. В действительности указ от 14 марта 1746 г. такого решающего значения не имел и по сути повторял уже существовавшие к тому времени нормы.

О елизаветинском времени как “начале дворяновластия” говорил в своем “Курсе русской истории” и В.О. Ключевский. “Этот факт” он рассматривал как “один из признаков крутого поворота от реформы Петра I после его смерти: дело, направленное на подъем производительности народного труда средствами европейской культуры, превратилось в усиленную фискальную эксплуатацию и полицейское порабощение самого народа”. Впрочем, лишь бегло коснувшись елизаветинского царствования, Ключевский полагал (никак, однако, эту точку зрения не аргументируя), что императрица была “наиболее законная из всех преемников и преемниц Петра I”, “умная и добрая, но беспорядочная и своенравная русская барыня XVIII в.”, причем “с правления царевны Софьи никогда на Руси не жилось так легко, и ни одно царствование до 1762 г. не оставляло по себе такого приятного воспоминания”19.

Примерно в том же духе писал о елизаветинском царствовании и М.М. Богословский, автор соответствующей главы в известном сборнике “Три века”: “Трудно даже указать какое-либо другое царствование, которое было бы столь же счастливым, как царствование Елизаветы Петровны”. Но если Ключевский видел во внутренней политике этого времени радикальное отступление от линии Петра, то Богословский, напротив, полагал, что “Россия продолжала идти в направлении, взятом при Петре, но шла более свободно, а потому, хотя более медленно, но зато более верно”11. Можно предположить, что для самих Ключевского и Богословского разница в позициях была не слишком заметна. Между тем по существу она заключалась в различном понимании собственно того, чем было “направление Петра”.

Наиболее основательным исследованием внутренней политики елизаветинского времени в дореволюционной историографии явилась работа А.Е. Преснякова в составе многотомной “Истории Правительствующего Сената за двести лет”. Довольно детально изучив все основные направления деятельности Сената, историк пришел к выводу, что важнейшая для России проблема состояла в несоответствии

причем определенно намечались основные принципы этого преобразования: дифференциация функций высших учреждений и децентрализация местного управления”^.

Дореволюционная историография елизаветинского времени не исчерпывается, конечно, названными работами. Помимо них можно упомянуть очерк Н.И. Костомарова о Елизавете, работу В.Н. Латкина об Уложенной комиссии 1754—1763 гг.14 и ряд других. Но ничего принципиально нового в осмысление этого периода русской истории они практически не вносили, а монографические работы обобщающего характера так и не появились, хотя во второй половине XIX и начале XX в. было издано немало ценных и разнообразных документальных публикаций, создававших весьма основательную базу для подобного рода исследований.

Обзор советской историографии времен Елизаветы Петровны необходимо начать с работы Ю.В. Готье по истории местного управления, второй том которой вышел в 1941 г. Исследование Готье содержит детальный анализ деятельности различных органов и институтов местного управления рассматриваемого времени, а его четвертая глава специально посвящена многочисленным проектам по его реформированию. Так, в ней весьма подробно рассматриваются сенатский проект 1744 г., проект Шувалова 1754 г., проект Уложенной комиссии. Автор отмечает, что во всех проектах, с одной стороны, явственно различимо стремление к восстановлению петровской системы, но, с другой, учитываются и происшедшие в ней изменения. Так, сенатский проект, отступая от замысла Петра, не помышлял уже о создании независимой судебной власти, а проект Шувалова предусматривал активное участие в областном управлении выборного местного дворянства. Выдвижение и обсуждение данных проектов на протяжении елизаветинского царствования, хотя и не имели конкретных результатов, считал Готье, но создали основу для политики Екатерины II15.

Ряд ценных исследований по рассматриваемым здесь проблемам появились уже в послевоенный период. Прежде всего это статья Н.Л. Рубинштейна о елизаветинской Уложенной комиссии, основанная на источниковедческом изучении ее документов. Автору удалось более точно, чем его предшественнику Латкину, разобраться в истории составления проекта уложения и соотношении отдельных его редакций. Различия в 1-й и 2-й редакциях проекта историк связывал с борьбой группировок Шуваловых и Воронцовых. По его мнению, 1-я редакция, составленная под руководством П.И. Шувалова, носила менее узкосословный характер и была направлена на создание максимально благоприятных условий для развития экономики на широкой

1741-1762 гг.: от корректировки курса к новым реформам 259

социальной основе. После назначения главой комиссии Р.И. Воронцова, как установил Рубинштейн, проект претерпел серьезные изменения и приобрел “резче выраженные феодальные, реакционные черты”. Реализация отдельных положений проекта при Петре III, считал историк, проходила под влиянием сторонников Шувалова А.И. Глебова и Д.В. Волкова, что и сказалось на ее характере18. Статья Рубинштейна имела большое историографическое значение: выдвинутый им тезис о борьбе Шуваловых и Воронцовых был принят историками следующего поколения и на протяжении ряда десятилетий лежал в основе многих работ о царствовании Елизаветы.

Во второй половине 1950-х — начале 1960-х годов вышли из печати две статьи М.Я. Волкова, посвященные таможенной реформе. Уже в первой из них автор проследил историю шуваловского проекта отмены внутренних таможен, введя в научный оборот некоторые неизвестные его предшественникам документы. При этом, помимо рассмотрения экономического аспекта реформы, Волков сосредоточил свое внимание на ее классовом характере. За осуществление реформы, считал историк, выступали прежде всего дворянство и верхушка посадского населения, в то время как “феодальное государство” “было заинтересовано в сохранении этих доходов”, а “основная масса посадского населения” отстаивала свое исключительное право на местную торговлю. Однако в некотором противоречии со сказанным в заключении к статье Волков утверждал: “Феодально-крепостническое государство пошло на ликвидацию обложения внутренней торговли в узкоклассовых интересах дворянства... Но в силу объективных условий реформа

получила в значительной мере буржуазный харак-

”17

тер и.

Эта формулировка без каких-либо изменений перекочевала и в более позднюю статью того же автора. Вместе с тем важной особенностью второй статьи было то, что само понятие “реформы” Волков рассматривал не как лишь издание указа от 20 декабря 1753 г. и все, что было связано с его подготовкой, но как целый комплекс правительственных мероприятий, осуществлявшихся на протяжении ряда лет18.

В 1960-е годы к проектам П.И. Шувалова обратился и С.О. Шмидт19. Их изучение привело историка к формированию более широкой концепции, связанной с оценкой внутренней политики елизаветинского времени как политики просвещенного абсолютизма95.

95Концепция С.О. Шмидта была впервые изложена им в соответствующей главе для многотомной “Истории СССР с древнейших времен до наших дней”, вышедшей первоначально отдельной ротапринтной брошюрой (Шмидт С.О. Внутренняя политика царизма в 1725—1762

гг. М., 1962), затем — по-французски (La politique interieure du tsarisme au milieu du XVIII-e siecle