Аисткам

1741—1762 гг.: от корректировки курса к новым рефощам 261

сбора с государственных крестьян при сохранении и даже уменьшении размера подушной подати21. В монографии “Русский абсолютизм и дворянство XVIII в.” Троицкий рассмотрел правительственную политику в вопросе формирования чиновничества и отношения в связи с этим к Табели о рангах. Вслед за предшественниками он оценивал ее как продворянскую и за основу своих построений принял тезис Рубинштейна о борьбе группировок Шуваловых и Воронцовых22.

В 1986 г. вышла из печати книга Е.В. Анисимова “Россия в середине XVIII века: Борьба за наследие Петра”, представляющая собой первую в советской историографии попытку целостного рассмотрения елизаветинской эпохи. Научно-популярная по жанру, книга основана почти исключительно на уже опубликованных источниках, а подзаголовок в определенной мере раскрывает авторскую концепцию. Столь же показательно и название главы книги, посвященной внутренней политике, — “Дворянская империя”. Уже в самом ее начале автор утверждает: “Елизавета не имела никакой определенной программы ни в области внутренней, ни в области внешней политики. У нее и ее ближайшего окружения не было таких конструктивных идей, которые знаменовали бы принципиальное изменение социальнополитического курса страны”. Более того,- “ни Елизавета, ни ее советники не представляли себе масштабы коренных проблем великого наследия Петра”. Далее историк отмечает декларируемый новыми властителями России возврат к петровским принципам, но идет несколько дальше своих предшественников, рассматривая провозглашение этой идеи как “беспрецедентную по тем временам кампанию, которую иначе как пропагандистской и не назовешь”. Причем, по мнению Анисимова, она “сочеталась с двумя концепциями”, оказавшими существенное влияние на последующую историографию: во-первых, с “политической канонизацией Петра Великого” и, во-вто- рых, “крайне негативной оценкой” истории России между 1727 и 1741 гг. Таким образом, считает историк, “формировалась идеологическая доктрина елизаветинского царствования”. Наблюдение Анисимова, как будет видно из дальнейшего изложения, весьма ценно, поскольку характерна сама потребность нового режима в официальной идеологии, свидетельствующая об определенной степени зрелости русского общества.

Рассматривая внутреннюю политику первых лет царствования Елизаветы как “реставрационную”, историк приходит к выводу о ее неудаче и объясняет это тем, что “она следовала не духу, а букве законодательства Петра, слепо копируя его систему управления”, что “неизбежно лишало политику ее правительства в 40-е годы необходимого динамизма”. Переходя затем к анализу шуваловских проектов, Анисимов отмечает, что стремление замены прямого

обложения косвенным соответствовало тому направлению, в котором развивалась финансовая сфера и в “передовых странах Европы”. Вместе с тем он полностью солидаризируется с М.Я. Волковым в его классовой оценке шуваловских новаций. Однако, помимо ставшего уже традиционным в данном контексте анализа проектов П.И. Шувалова и Уложенной комиссии, Анисимов счел необходимым ввести в него и проект фаворита императрицы И.И. Шувалова, написанный под влиянием идей французского Просвещения и предусматривавший определенное ограничение самодержавия, хотя его автор и был “последовательным защитником прав дворянства”. С именем И.И. Шувалова историк связывает указ от 16 августа 1760 г., содержавший весьма нелицеприятную оценку состояния дел в стране2^.

Как видно из сказанного, в целом оценки Анисимова мало чем отличались от данных его предшественниками, хотя в них и появились некоторые новые акценты. В книге же 1996 г. “Власть и реформы” историк в предельно краткой форме повторил свои основные тезисы, отметив, что царствование Елизаветы было временем политической стабильности, когда “были в немалой степени подготовлены преобразования екатерининской эпохи”24.

Во второй половине 1980-х — начале 1990-х годов к проблематике елизаветинского царствования обратился В.П. Наумов. В 1991 г. им была защищена кандидатская диссертация о Конференции при высочайшем дворе. В своем исследовании, рассмотрев сперва формальную историю этого органа власти, историк затем проанализировал основные направления его деятельности. Изучение протоколов Конференции, ранее не привлекавших внимание исследователей, позволило установить ее роль в реализации проектов Шувалова в области военного строительства, монетного и банковского дела, подготовки секуляризационной реформы и др. Сама Конференция, по мнению Наумова, была “уникальным учреждением” — “совещательным органом, присвоившим полномочия органа законодательного” и “выступала в роли коллегиального носителя самодержавной власти”. Впрочем, таковыми же, как утверждает автор, были и предшественники Конференции — Верховный тайный совет и Кабинет министров2^. Появление Конференции Наумов связывает с тем, что “объективная потребность совершенствования государственного аппарата заключалась в отделении законодательной верховной власти от... власти исполнительной”, однако “в силу необходимости”, связанной с личными качествами императрицы, Конференция “присвоила себе полномочия высшего законодательного органа”26. Приведенный в диссертации обширный фактический материал свидетельствует о том, что в сущности все проблемы, оказавшиеся в сфере внимания Конференции, так или иначе были связаны с Семилетней войной, а следовательно, с решением изначально поставленной перед ней задачей — оперативным

1741—1762 гг.: от корректировки курса к новым реформам 263

руководством страной на время военных действий. Вслед за Шмидтом Наумов отмечает в деятельности Конференции, в особенности при решении вопросов науки и культуры, черты политики просвещенного абсолютизма.

В1993 г. тот же автор опубликовал очерк о Елизавете Петровне. Изложенная в работе оценка личности императрицы близка к той, что известна по трудам С.М. Соловьева. Причем историк пытается опровергнуть мнение о неподготовленности Елизаветы к государственной деятельности, ссылаясь на то, что еще Екатерина I привлекала дочь к делам, а также то, что “цесаревна имела собственную Вотчинную канцелярию и весьма разумно вела хозяйство в своих имениях”. Воссоздание личной канцелярии императрицы во главе с И.А. Черкасовым Наумов связывает “с желанием Елизаветы полностью взять бразды правления в свои руки и восстановить значение самодержавной власти”. По его мнению, подкрепляемому замечанием Л.Г. Кислятиной22, в это время “роль монарха в системе абсолютизма стала преобладающей”96. Именно Елизавета, считает Наумов, являлась стрежнем государственной жизни своего времени, и именно она ввела Россию в русло неторопливого и размеренного развития после грандиозных потрясений петровской эпохи, недальновидных опытов верховников и террора “бироновщины”. Последние слова показывают, что, стремясь опровергнуть сложившиеся в историографии представления о Елизавете Петровне, историк на веру принимает ничуть не менее сомнительные представления о ее предшественниках2697.

Втом же 1993 г., что и очерк Наумова, вышла из печати книга М.В. Кричевцева, посвященная Кабинету Елизаветы Петровны и Петра III. Рассмотрев различные направления деятельности Кабинета и в целом поддерживая наметившееся в историографии последнего времени стремление подчеркнуть личную роль императрицы в управлении страной, автор пришел к выводу о весьма значительном месте, которое занимал Кабинет, а также его глава, в механизме принятия важнейших государственных решений. “Управляющий Кабинетом, — отмечает Кричевцев, — пользовался правом объявления высочайших повелений императрицы, что создавало широкое поле для злоупотреблений и просто искажения волевого действия верховной власти в государстве

Если сопоставить работы Преснякова о Сенате времен Елизаветы, Наумова — о Конференции при высочайшем дворе и Кричевцева — о Кабинете, то нетрудно заметить, что каждый из названных авторов

именно изучаемому им учреждению отдает предпочтение как

96Не очень понятно, можно ли вообще говорить об абсолютизме, если монарх при этом не играет “преобладающей” роли.

97Сходную концепцию излагает в своем обширном очерке С. И. Вдовина “Елизавета Петровна: Дочь Петра” / / На Российском престоле: Монархи Российские после Петра Великого.

М., 1993. С. 203—280.

основному центру выработки решений по важнейшим вопросам, причем все три историка основываются на документах соответствующего учреждения. Вполне очевидно, что уже это наблюдение, по крайней мере на первый взгляд, позволяет сделать вывод об отсутствии четкого разделения функций и сфер компетенции между высшими органами государственной власти. По существу, так оно и было, однако примечательно, что, в отличие от аннинского времени, когда подписи кабинет-министров были приравнены к подписи императрицы, при Елизавете все акты законодательного характера оформлялись в виде именных указов и решений Сената. Конференция же издавала не столько указы законодательного характера, сколько распоряжения. Роль ка- бинет-секретаря как человека, от которого зависело, когда, как и что доложить императрице, а также как лица, через которого императрица передавала свою волю, была, конечно, чрезвычайно велика. Но и ее вряд ли стоит преувеличивать, ведь особенно возросла она в последние годы царствования, когда Елизавета вела затворнический образ жизни и подолгу не принимала своих ближайших сановников. Однако именно это время совпало с активной деятельностью Конференции, чьи члены, хотя у них и не было личного доступа к императрице в той мере, как у кабинет-секретаря, все же имели больше шансов быть услышанными верховной властью, чем сенаторы. Иначе говоря, Конференция определенным образом уравновешивала значение Кабинета. Причем, как явствует из работы Кричевцева, сфера компетенции Кабинета на деле была достаточно определенной — прежде всего, разбор челобитных и управление дворцовым имуществом. И наконец, если уж рассматривать соотношение сил и ролей в системе императрица—Кабинет— Конференция—Сенат, то следовало бы добавить к ней еще один компонент — институт императорских фаворитов, ибо в какой мере на принятие Елизаветой решений влиял К.Г. Разумовский, И.И. Шувалов или, например, жена П.И. Шувалова нам достоверно не известно, хотя есть основания предполагать, что влияние это было весьма велико.

В последние годы в поле зрения исследователей по-прежнему находится деятельность П.И. Шувалова, что, в частности, нашло отражение в работах Е.П. Корякиной и С.Е. Яковлева. По наблюдениям Корякиной, проанализировавшей вводные разделы шуваловских проектов, его взгляды в целом основывались на петровской государственной доктрине, в рамках которой идея “общего блага” смыкается с благом государства, и наоборот. Вместе с тем цель политики прожектер видел “не столько в рестраврации петровского наследия, сколько в следовании самим принципам петровской политики и в их творческом развитии”. Отмечая вслед за Шмидтом и другими исследователями, что в своих проектах Шувалов не касается проблемы взаимоотношений дворянства и крепостного крестьянства, Корякина не усматривает тут сугубо продворянский характер его предложений, но

1741—1762 гг.: от корректировки курса к новым реформам 265

пытается дать этому факту собственную интерпретацию. По ее мнению, такое мнимое невнимание Шувалова к одному из наиболее острых вопросов его времени было связано с тем, что он, как и Петр Великий, бывший для него политическим идеалом, видел в крестьянстве и других сословиях лишь части единого государственного механизма и “совершенно искренне... считал, что у крестьянства... не может быть своих интересов вне интересов государства”. Шувалов, отмечает исследовательница, “рассматривает крестьянство не как собственность помещиков с определенными обязанностями к последним, а главным образом как податное сословие государства, содержащее его собственным трудом. Соответственно и улучшение его положения...

должно исходить лишь от государственной власти”^. Стоит отметить, что попытка отойти от чисто классовой оценки проектов Шувалова, безусловно, полезна и продуктивна. Но реконструкция его взглядов лишь подчеркивает бросающееся в глаза игнорирование им проблемы крепостничества и является, как можно предположить, косвенным свидетельством острой борьбы вокруг нее в елизаветинском окружении.

В другой своей работе Корякина называет Шувалова главой “прогрессивного течения дворянской экономической мысли XVIII в.,

представители которой пытались провести реформы в интересах купечества, развития торговли и промышленности”. Основной проблемой правительства в это время, считает исследовательница, был постоянный рост дефицита бюджета, что и заставило Шувалова сосредоточить свою энергию прежде всего на финансовой сфере. Однако его негативное отношение к введению бумажных денег и создание заемных банков, с капиталом, поступавшим из казны, было ошибкой, поскольку с их помощью невозможно было решить проблему кредитования^.

Яковлев вновь обратился к истории таможенной реформы. Фактически он развил и документально обосновал выдвинутый его предшественниками тезис о тесной связи проектов Шувалова об отмене внутренних таможен с его собственной предпринимав тельской деятельностью. Интересно наблюдение автора о том, что “Шувалов не только имел торговые интересы с представителями купечества, но и обеспечивал им политическую поддержку в Сенате

Краткий, но весьма насыщенный обзор законодательной и реформаторской деятельности времен Елизаветы представил в своей монографии О.А. Омельченко. Весь рассматриваемый период он подразделяет на два этапа. Первый — “до начала 1750-х годов”, когда “правовая политика правительства... исчерпывалась вопросами текущего управления” и определялась “идеалом и рамками правопорядка первой четверти XVIII в.”. С 1751—1752 гг. начинается второй этап, связанный с усилением роли Шуваловых, когда “в правовую политику власти вошла достаточно определенная программа реформирования государственных порядков”^. Вслед за Корякиной Омельченко проанализировал взгляды П.И. Шувалова, его “политическую программу”. Он, впрочем, склонен разделять понимание Шуваловым “государственного интереса” и “пользы всенародной”, полагая, что последний был новым “для абсолютистской идеологии и политики” ценностным ориентиром. Вместе с тем программа Шувалова “не предлагала ничего принципиально нового, сравнительно с предыдущими десятилетиями”, поскольку “главным и чуть ли не единственным методом текущей политики” виделось “усиление централизованного государственного вмешательства”. В результате “обновление... сводилось всего лишь к ценностной переориентации идеи политики”. Рассматривая затем конкретные новации Шувалова, Омельченко отказывается видеть в таможенной реформе “нацеленно буржуазное преобразование”. “Философия реформы, — считает он, — состояла в создании единого экономического и правового пространства и в этом смысле была как бы излетом протекционистских централизаторских мер абсолютизма”. С началом Семилетней войны внимание правительства от реформ было отвлечено, и “если доктрина преобразований П.И. Шувалова и содержала принципы нового политического курса, то проведенные на ее

1741—1762 гг.: от корректировки курса к новым реформам 267

основе конкретные преобразования на тот момент обозначили лишь движение в желаемом направлении”^4. Развивая эту мысль, Омельченко возражает Шмидту, видя в шуваловских реформах не начало “просвещенного абсолютизма”, но «формирование элементов будущего государственного и правового порядка “просвещенного абсолютизма”»^.

Изложенная выше точка зрения Омельченко внутренне противоречива. С одной стороны, он признает, что шуваловская программа была программой именно реформ и содержала в себе “принципы нового политического курса”, а с другой — она “не предлагала ничего принципиально нового”.

В отличие от иных этапов истории России XVIII в., елизаветинское царствование почти не привлекало внимания зарубежных историков. Пожалуй, единственная работа, заслуживающая упоминания, — это книга американского историка Джеймса Бреннана “Просвещенный деспотизм в России: царствование Елизаветы”. Уже заглавие этой книги обнаруживает сходство позиций ее автора и С.О. Шмидта. Бреннан особо останавливается на таможенной и банковской реформах Шувалова, отмечая, что первая из них создала “свободный внутренний рынок от границ Польши до северо-западного берега Америки” и что ее проведением Россия обогнала такие более экономически и политически развитые страны, как Франция и Англия. Царствование Елизаветы, считает он, было временем “постоянного и значительного роста”, и к его концу “Россия стала не только признанной военной, но и экономической силой”, предвосхитив и подготовив тем самым экономические достижения времени Екатерины 11^. Особое значение для дальнейшего развития страны имели, по мнению Бреннана, ревизии душ, работа над новым уложением и попытки освоения Поволжья при помощи переселенцев. Значительные изменения, считает историк, произошли за 20 лет правления Елизаветы с российским дворянством: “В начале царствования подавляющее большинство дворян, не зависимо от их благосостояния, желало лишь возвратиться в свои поместья и жить там, мучая крепостных для собственной выгоды. К концу царствования было уже значительное число молодых дворян, чье внимание было приковано к Парижу и Франции и которых мало заботили их поместья. Это был век победы французской культуры в России”. Вместе с тем политика правительства по отношению к дворянству была двойственной. С одной стороны, принуждение к обязательной службе, с другой — рост политического значения и появление новых возможностей. На первом настаивала сама Елизавета, стремившаяся придерживаться принципов своего отца, второму содействовали своей политикой Сенат и “служилое дворянство”98, а “бездействие императрицы часто позволяло Сенату осуществлять меры, явно направленные на усиление экономических и

98По-видимому, Бреннан имеет в виду чиновничество.

268 .фм;; v-1 - рл

социальных позиций дворянства”^7. Заслуживает внимания и попытка Бреннана провести параллели между елизаветинской Россией и Австрией при Марии-Терезии. “Обе императрицы, — утверждает историк, — были религиозными фанатичками и видели в единой религии средство укрепления государства”^8.

Обзор историографии внутренней политики елизаветинского времени показывает, что в целом эта проблематика разработана явно недостаточно. Число работ, ей посвященных, невелико, а высказанные в них суждения мало разнятся между собой. Собственно, отличия в позициях авторов сводятся в основном к разнице в оценках роли императрицы, а также классовой направленности тех или иных мероприятий правительства, да и тогда речь может идти не о принципиальных разногласиях, но, скорее, о расставляемых авторами акцентах. Вместе с тем очевидна появившаяся в последние годы тенденция введения в научный оборот новых источников и переосмысления на их основе некоторых утвердившихся в литературе положений.

к к к

Говорить об историографии реформ времени короткого цар^ ствования Петра III непросто, поскольку до недавнего времени самостоятельных исследований, посвященных данному периоду истории России, почти не было. Согласно историографической традиции, сформировавшейся еще во второй половине XVIII в., личность императора оценивалась историками крайне негативно, а его политика рассматривалась лишь постольку, поскольку она была прологом к блестящему царствованию Екатерины IP9. Причем практически всеми историками, писавшими на эту тему, отмечалось большое значение таких осуществленных при Петре III реформ, как секуляризация церковных земель, ликвидация Тайной канцелярии и издание Манифеста о вольности дворянства. Однако, поскольку с самим императором эти новации не связывались, то и вопрос о комплексном изучении собственно политики Петра III в сущности не ставился. Ситуация изменилась лишь в последние годы с появлением работ российских историков А.С. Мыльникова и О.А. Омельченко и американки К.С. Леонард.

Мыльников и Леонард попытались на основе новых источников самым радикальным образом пересмотреть устоявшиеся в историографии взгляды. В книге Мыльникова привлечены документы, связанные с деятельностью будущего императора как директора Шляхетского кадетского корпуса, а также по управлению Голштинией. Анализируя их, историк пытается доказать, что они свидетельствуют о способностях Петра к государственной деятельности, о наличии у него определенных политических взглядов, которые, впрочем, “не

1741—1762 гг.: от корректировки курса к новым реформам 269

составляли, конечно, целостной и продуманной системы”. “Факты, — утверждает Мыльников, — свидетельствовали, что великий князь отнюдь не был безразличен к делам великой страны, которой, как он верил, ему в будущем суждено было управлять”. Однако для подтверждения этих слов автор приводит лишь свидетельство Я. Штелина о некоторых суждениях Петра Федоровича и сведения о проектах Шляхетского корпуса, в выработке которых роль великого князя отнюдь не ясна4^. Переходя затем к характеристике внутренней политики Петра-императора, Мыльников основывается исключительно на законодательстве. Прежде всего он отмечает у императора “стремление разграничить и упорядочить функции отдельных звеньев центрального и местного государственного аппарата”, “дабы обеспечить проведение серии задуманных реформ”. К такого рода мерам историк относит осуществленную в январе 1762 г. ликвидацию должностей полицмейстеров и Конференции при высочайшем дворе, а также создание апелляционных департаментов Сената, Юстиц- и Вотчинной коллегий и Судного приказа. Но тут же автор вынужден отметить, что уже спустя три месяца эти меры были отменены: должности полицмейстеров восстановлены и создан Императорский совет. Характеризуя политику Петра в целом, Мыльников подчеркивает ее “четко выраженный классовый смысл” — направленность “на защиту имущественных и политических интересов дворянства” и

историк стремится дать им собственную интерпретацию. Так, по его мнению, Манифест о вольности дворянства “не порывает с традиционными взглядами на дворянство как на служилое сословие, но модифицирует их”. Политику Петра по отношению к церкви Мыльников рассматривает как намерение “официального закрепления религиозной веротерпимости”. Некоторые из законодательных актов этого времени историк трактует весьма своеобразно. Так, например, в указе о запрете предпринимателям не из дворян покупать крестьян к заводам он видит стремление к “расширению использования вольнонаемного труда”. В целом попытку Мыльникова доказать, что внутренняя политика Петра носила цельный и осмысленный характер, вряд ли можно признать удачной: приводимые им сведения, напротив, свидетельствуют о ее крайней противоречивости и непоследовательности.

Иной взгляд на реформы первой половины 1762 г. высказал Омельченко. Рассматривая мероприятия о реорганизации высшей администрации, он особо остановился на указе о порядке объявления словесных указов императора, которым, по его мнению, власть монарха впервые “была поставлена в сколько-нибудь определенно очерченные правовые рамки”, а за самими словесными указами было признано значение “чисто распорядительного акта”. С укреплением законности “как гарантии прав дворянства” связывает Омельченко и Манифест о вольности дворянства, и ликвидацию Тайной канцелярии. Историк отмечает и новые мотивы в торгово-промышленной политике времени Петра III. Но все сколько-нибудь серьезные намерения были оставлены, по его мнению, примерно в апреле 1762 г., когда царь перестал ими интересоваться. Однако именно с ними Омельченко связывает «начало действенной линии “просвещенного абсолютизма”». При этом он категорически несогласен с попытками пересмотреть традиционный взгляд на роль самого Петра в планировании и проведении реформ41.

В 1988 г. была опубликована статья К.С. Леонард “Репутация Петра ИГ, посвященная анализу сведений о политике императора в дипломатической переписке иностранных представителей при петербургском дворе, а также в некоторых неизвестных в России иностранных мемуарах. Исследовательнице удалось обнаружить несколько новых хвалебных отзывов о Петре, которые, впрочем, исчезают после марта 1762 г., когда с внутренней политики он целиком переключился на внешнюю4^99 Текст статьи 1988 г. вошел в качестве

99При анализе дипломатических депеш Леонард практически игнорирует то обстоятельство, что почти вся переписка иностранных дипломатов перлюстрировалась, о чем они знали, а потому вряд ли стали бы отрицательно отзываться об императоре.