Аисткам

монархического, правления, не раз заявляла, что в душе она республиканка и республиканские принципы ей очень близки81. Для нее граница между республикой и монархией была гораздо прозрачнее, чем между монархией и деспотизмом.

Рассмотрению “республиканских” взглядов Екатерины посвящено специальное исследование Гриффитса, опубликованное в 1973 г. и ставшее с тех пор своего рода “классическим” трудом об убеждениях и политике императрицы. Историк отмечает, что само слово “республика” приобрело современное значение лишь после Французской революции 1789 г. До этого слово понималось буквально — как власть народа, а республиканский образ правления не предполагал непременного наличия выборного президента или главы правительства: его обязательным атрибутом были представительные органы. Черты республиканского правления были склонны находить в Голландии, Швейцарии, Англии, Швеции, Польше, итальянских городахгосударствах, а иногда и в германских странах. Замечу, что почти все названные государства по форме политического устройства были монархиями, но монархиями, в которых власть государя была ограничена представительными органами с законодательными функциями, т. е. в представлениях более позднего времени конституционными монархиями. И именно эти государства воспринимались как республиканские. Однако представление о республиканском типе правления не сводилось лишь к представительным органам. Отличительными признаками такого правления считались ориентация на развитие торговли и социальную терпимость, проявлявшуюся в стремлении создать одинаковые законы для всего населения8^. К числу республиканских “благ“ относили также веротерпимость, соблюдение законности, усилия по распространению образования, развитие медицины, наук, социальную политику, направленную на “общее благо”, и т. д. Екатерина же, как полагает Гриффитс, “не йаходила функциональной несовместимости монархии и республиканизма” и хотела внедрить в России некоторые из “благ, обычно ассоциировавшихся у ее современников не с монархиями, а с...

республиками”8^. Иными словами, речь идет о республиканской по

-342 ('ОШ-Й мнмфк? Глава 5 '-\л\ ..*$• МПС С:дН\

литике, а не о республиканском политическом устройстве. Впрочем, как будет видно из дальнейшего изложения, Екатерина предусматривала и введение в российскую политическую систему элементов представительных учреждений. Но в чем же тогда видела императрица принципиальное отличие монархии/самодержавия от республики?

У Монтескье Екатерина могла прочитать следующее утверждение о монархии: “Самая природа этого правления требует наличия нескольких сословий, на которые опирается власть государя, ... благодаря этому государство получает большую устойчивость...”. Там, где нет сословий, считал мыслитель, “государство либо народное, либо деспотическое”. Причем особую роль Монтескье отводил дворянству как ограничителю власти монарха. Таким образом, отсутствие в государстве облеченного особыми правами и привилегиями дворянства — также залог деспотизма84. Формирование сословий европейского типа как гарантии от деспотического правления стало, как свидетельствует текст Наказа, центральным пунктом реформаторской программы Екатерины. Причем акцент был сделан на третье сословие, которому просветители отводили особую роль в государственном устройстве. Характерно в этом отношении составленное М. де Буляром в 1763 г. и известное Екатерине “Краткое изъяснение о вольности французского дворянства и о пользе третьего чина”. В нем, в частности, говорилось, что “всякая держава, в коей не находится третьяго чина*, есть несовершенна, сколько бы она ни сильна была”, ибо “третий чин” играет важнейшую роль в экономике, развитии наук и культуры и является “душой общества”.8^! Проблема третьего сословия сознавалась уже авторами проекта елизаветинского уложения, однако Екатерина вовсе не собиралась автоматически переносить на русскую почву французскую модель. Некоторые особенности ее понимания сословного устройства общества, пригодного для России, выразились, в частности, в той терминологии, которой она пользовалась. Так, используя в своих французских текстах слово “etat”, а в русских — “род”, она писала (например, в письмах к г-же Жоффрен) не о третьем сословии, которое во Франции объединяло всех свободных людей, кроме дворянства и духо-

*“Чин”, “род”, “штат”, “звание”, а впоследствии “состояние” (именно это был наиболее точный перевод французского “etat”) и “общество” — вот, по наблюдению Д. Гриффитса, понятия, заменяющие в XVIII в. слово “сословие” (Griffiths D.M. Of Estates, Charters and Constitutions // Catherine II’s Charters of 1785 to the Nobility and the Towns. Bakersfield, 1991. P. XXXVIII—XLIII).

венства, а о среднем (“etat mitoyen”), изначально отвергая, таким образом, идею формирования самостоятельного сословия из духовенства, в то время как самостоятельным сословием, по ее мысли, должно было быть крестьянство.

Согласно советской историографической традиции, сословный

строй воспринимается как строй, предполагающий социальное неравенство, — строй, при котором, следовательно, невозможны и гражданские свободы. Между тем Наказ декларировал, что “равенство всех граждан состоит в том, чтобы все подвержены были тем же законам”. Спустя почти 30 лет в черновиках нереализованных законодательных проектов читаем своего рода пояснение к этому положению: “Всероссийской империи всяких чинов и состояния людям суд и расправа да будет всем равна”86. Таким образом, на первый взгляд, возникает основание упрекнуть Екатерину в лицемерии, в несоответствии деклараций реальной политике. Однако вторая приведенная цитата, несомненно, раскрывает содержание первой: речь идет о том, что нарушение закона влечет за собой равное наказание вне зависимости от сословной принадлежности. Сама Екатерина никакого противоречия здесь не ощущала. Как отмечал немецкий историк Д. Герхард, в XVIII столетии “привилегия выполняет для индивидуума и для сословия ту же функцию, какую в современном мире, со времени Американской и Французской революций, и только с тех пор, исполняет основополагающее представление о равенстве перед законом, равном гражданстве, о правах человека и гражданина”87. Согласно просветителям, “все должны были быть равны перед законом, но при этом социальное неравенство считалось естественным и обязательным...

Разделение общества на страты считалось естественным”88. Такое понимание равенства сопряжено и с соответствующим пониманием свободы.

(Что касается свободы (“вольности” на языке XVIII в.), то в Наказе (ст. 38) Екатерина вслед за Монтескье утверждала: “Вольность есть право все то делать, что законы дозволяют”8^. Монтескье писал о свободе естественной и политической, замечая при этом, что первая предпочтительнее, но ее можно достичь лишь в небольших государствах. В крупных же странах монархи должны стремиться к установлению ограниченной законами политической свободы, которая также служит гарантией от деспотии и анархии. В своих выписках из книги Д’Аламбера “Анализ Духа законов” Екатерина записала: “Политическая свобода в отношении к гражданину состоит в безопасности под защитой закона, или, по крайней мере, в мысли о такой безопасности, которая гражданину позволяет не бояться своего соседа”9_0.

Подобное толкование равенства и свободы самой Екатериной, как и просветителями, противопоставлялось социальному равенству и всеобщей свободе в том значении, какое они приобрели в ходе Американской и Французской революций. В одном из писем к А.А. Безбородко, ополчаясь против масонов, императрица замечает, что они пытаются переустроить общество “под видом незбыточного и в естестве не существующаго мнимаго равенства”9^ Это был по сути перифраз слов

Вольтера о том, что равенство есть “самая естественная и самая химерическая вещь”, и сам Безбородко в “Записке о составлении законов российских” 1798 г. писал, что не имеет в виду “какую-либо излишнюю вольность, которая под сим невинным названием обращалась бы в своеволие и подавала повод к притязанию на какое-либо равенство всеобщее и суще химерическое”92. Екатерина же непосредственно под влиянием событий Французской революции заявляет, что “равенство — чудовище, которое во что бы то ни стало хочет сделаться королем”9^. Это ее выражение прямо перекликается с написанным много позже Г. Гегелем об эпохе якобинского террора, когда, как он считал, свобода личности стала новой добродетелью, заменяя мораль, нравственность, традиции, идеологию94.

При всем разнообразии точек зрения по отдельным вопросам, существовавших в рамках Просвещения, одно, несомненно, было общим для всех его авторов — восходящие к теоретикам естественного права XVII в. представления о Законе, его месте в политическом устройстве и роли в преобразовании государства. Этими представлениями определялись обязанности и функции монарха. “Власть свою государь получает от своих же подданных, — говорилось в Энциклопедии Дидро и Д’Аламбера, — и она ограничена естественными и государственными законами. Естественные и государственные законы — это условия, на основании которых подданные подчиняются или считаются подчиненными государю. По одному из этих условий он не может своей властью уничтожить акт или договор, предоставляющий ему эту власть, ибо она дана ему по их выбору и с их согласия”. В качестве примера понимания монархом своих обязанностей энциклопедисты приводили Генриха IV, который служил Екатерине одним из образцов для подражания95.

Основная обязанность государя — забота о благе подданных посредством установления справедливых законов, которым он и сам должен подчиняться. Однако эти законы вовсе не должны быть везде одинаковыми: “Они должны соответствовать физическим свойствам страны, ее климату... качествам почвы, ее положению, размерам, образу жизни ее народов... степени свободы, допускаемой устройством государства, религии населения, его склонностям, богатству, численности, торговле, нравам и обычаям...”^. Эта мысль Монтескье также была твердо усвоена Екатериной и неоднократно повторена ею в различных документах119. Вместе с тем законы неоднородны по своему значению. Существует основной, “фундаментальный” закон — “всякий главный закон государственного устройства”. Основные законы —

119Ср.: “...везде внутренний распоряжения на правах нации основываются” (Из инструкции А.А. Вяземскому 1764 г. — СИРИО. СПб., 1871. Т. VII. С. 346).

“договоры между народом и тем или теми, кому он передает верховную власть, каковые договоры устанавливают надлежащий способ правления и предписывают границы верховной власти. ...такие законы вовсе не делают верховную власть неполной, напротив, они ее улучшают и вынуждают государя творить добро...”. Основной закон — “закон общественного блага, от которого государь не может уклониться, не пренебрегая в большей или меньшей степени своим долгом”^7.

Для обеспечения общественного, “общего” блага не достаточно, однако, чтобы только государь соблюдал основной закон страны, необходимо, чтобы законы соблюдали и его подданные. Отсюда еще одна, так хорошо сознававшаяся Петром Великим обязанность государя

— воспитание подданных, их просвещение, забота об образовании, распространении знаний. Одновременно это направление политики — еще один непременный атрибут идеала просвещенного монарха, философа на троне, который так стремилась воплотить Екатерина.

Чтение императрицей Монтескье, несомненно, повлияло на формирование черт тактики ее политической деятельности в целом и реформаторской, в частности. «Благоразумный законодатель, — .писал философ, — должен выбрать “косвенные меры”, направлять удары не на непосредственную и потому защищенную политическую цель. Следует преобразовать те звенья, которые только косвенно затронут главное в системе государства»^. Отсюда тактика постепенности, сознание необходимости тщательно готовить всякое нововведение, ибо “если государственный человек ошибается, если он рассуждает плохо или принимает ошибочные меры, целый народ испытывает пагубные следствия этого”^. “Я разби

346 Глава 5 . ^ ФЛ\

раю обстоятельства, советуюсь, уведывая мысли просвещенной части народа, — говорила Екатерина своему статс-секретарю В.С. Попову, — и потому заключаю, какое действие указ мой произвесть

должен. И когда уже наперед я уверена в общем одобрении, тогда выпускаю я мое повеление и имею удовольствие то, что ты называешь слепым повиновением. И вот основание власти неограниченной

(курсив мой. — А.К.). Но будь уверен, что слепо не повинуются, когда приказание не приноровлено к обычаям, ко мнению народному и когда в оном последовала бы я однои моей волей, не размышляя о следствиях... ,ии.

Было бы неверным полагать, что все описанные выше постулаты, усвоенные Екатериной и составившие основу ее политической программы, имеют лишь один источник — философию французского Просвещения. Собственно, сама эта философия была в значительной мере развитием идей теоретиков естественного права XVII в. — Г. Гроция, С. Пуфендорфа, Т. Гоббса120 и др., в свою очередь восходящих к “протестантской этике”. Именно в ходе Реформации и в рамках протестантизма произошла эволюция понятия Vita contemplativa* — аскетического идеала средневековья — в Vita activa121, что привело и к изменению в представлениях о роли монарха. Если в средние века долгом монарха считалось обеспечение лишь духовной стороны жизни подданных, забота о том, чтобы они вели истинно христианский образ жизни и готовились к Страшному суду122, то теперь в сферу его забот стали входить и мирские, светские вопросы материального благополучия населения. Такие изменения диктовались и конкретноисторическими обстоятельствами Европы после Тридцатилетней войны и военной революции. Как пишет Раев, в разделенной политически и конфессионально Европе “каждое государство, большое и маленькое, чтобы максимизировать свою мощь и избежать зависимости от соседей, стремилось как в можно большей степени полагаться на собственные ресурсы для обеспечения своих военных, политических и судебных институтов”^. Распространение интересов государства на более широкие сферы жизни общества вело к усилению его контроля за ними. Именно на этой почве возникло и понятие “полицейское государство” —

Polizeistaat, хорошо известное Екатерине.

1762—1796 гг.: реформы Екатерины Великой

Г { Г ' L' OL V

120Жизнь созерцательная (лат.).

121Жизнь активная (лат.).

122Аналогичные представления, как показано последними работами А.Л. Курганова, существовали и в России (см.: Юрганов А.Л. Опричнина и Страшный суд // Отечественная история. 1997. № 3. С. 32—73).

\! В XVIII в., как замечает Гриффитс, словосочетание “полицейское

347

государство” еще не успело себя скомпрометировать и пользовалось хорошей репутацией. Оно означало лишь “государство, в котором правитель заботится о благосостоянии подданных и стремится создать его путем активного вмешательства в их повседневную жизнь. Как таковое оно представляло шаг в сторону от сравнительно слабой политической организации средневековья к более жестко организованному и регулируемому обществу”10^. Основу полицейского государства составляет хорошо организованная, эффективно действующая полиция, заботящаяся не только об общественной безопасности, но и о здоровье обществе, соблюдении санитарных норм, норм морали, трудовых отношений и пр. Все это нашло впоследствии воплощение в екатерининском Уставе благочиния 1782 г., но уже в Наказе, как бы перефразируя известное выражение Петра из Регламента Главного магистрата 1724 г. “полиция есть душа гражданства”, императрица замечала, что “часто разумеется под названием полиции порядок вообще в государстве” (ст. 527).

Необходимость интенсивного развития национальных экономик с опорой на собственные ресурсы привела к возникновению теории меркантилизма, основанной на приоритете торгового протекционизма. Меркантилисты считали, что основу могущества государства составляет накопленный капитал, получаемый главным образом за счет активного баланса внешней торговли. Для обеспечения такой системы было необходимо поддерживать одни и ограничивать другие отрасли производства. Особенностью меркантилизма было критическое отношение к свободной конкуренции, ибо в ней видели удовлетворение частного интереса в противовес “общему благу”. В условиях жесткой борьбы европейских держав за колониальные рынки протекционизм в торговле был достаточно эффективен. Его следствием было возникновение монополий и регламентирование торговли со стороны государства. Именно меркантилизм, как мы видели, был взят в России на вооружение Петром I. И хотя после его смерти протекционизм в русской внешней торговле был ослаблен, открытие Архангельского порта, а затем ликвидация внутренних таможен способствовали развитию конкурентного начала, в целом экономическая политика предшественников Екатерины продолжала развиваться в русле этой теории. Однако к середине XVIII в. в соперничество с теорией меркантилизма вступило учение физиократов. Его основатели — Дюпон де Немур, Мирабо, Мерсье де Ла Ривьер — утверждали, что на-

копление капитала в промышленности и торговле возможно только на основе “чистого продукта”, получаемого из природы за счет сельского хозяйства. Поэтому они призывали вкдадывать средства именно в развитие сельского хозяйства и добиваться увеличения его производительности, в том числе за счет уменьшения налогового бремени на крестьян. Промышленное производство физиократы не ценили, полагая его “бесплодным”, не дающим “чистого продукта”, но их заслуга была, в частности, в том, что проблему получения прибавочной стоимости они перенесли из сферы денежного обращения в сферу производства. Взгляды физиократов были известны Екатерине по Энциклопедии Дидро и Д’Аламбера. Позднее она познакомилась с сочинением Мерсье де Ла Ривьера “Естественный и главный порядок политических обществ”, пригласила его в Россию, но отказала ему в его претензиях быть ее первым министром123.

Как верно отмечает Мадариага, экономические воззрения Екатерины носили эклектический характер и были в значительной мере основаны на здравом смысле124, характерном и для взглядов императрицы на проблемы управления10^5. Вместе с тем как упоминавшиеся выше документы по Мануфактур-коллегии,7 изученные Омельченко, так и реальная политика Екатерины дают основание предполагать, что она также была знакома с идеями А. Смитам Хотя его основной труд “Богатство народов” вышел лишь в 1776 г., со взглядами шотландского ученого императрица могла познакомиться через его ученика С.Е. Десницкого, чье “Представление о учреждении законодательной, судительной и наказательной власти в Российской империи” было использовано Екатериной при составлении дополнения к Наказу. (Позднее со Смитом познакомилась Е.Р. Дашкова, а его знаменитую книгу посол в Англии С.Р. Воронцов прислал своему брату, президенту Коммерц-коллегии104.

Итак, Екатерина вслед за физиократами более всего ценила сельское хозяйство. Она полагала, что “главным занятием населения страны должно оставаться земледелие, а мануфактурное производство должно занимать либо свободное время земледельцев, либо поглощать избыточную рабочую силу”. Великое зло, наносящее ущерб государству, императрица видела в разного рода промышленных привилегиях и монополиях. Она была сторонницей свободного рынка и минимального

123Во взаимоотношениях Екатерины с Мерсье де Ла Ривьером ярко проявилось как ее отношение к механическому применению западных теорий на русской почве, так и нежелание с кем-либо делиться властью (см.: Строев А.Ф. “Те, кто поправляет фортуну”: Авантюристы Просвещения. М., 1998. С. 221—222).

124Не случайно одна из записок Екатерины по поводу Мануфактур-коллегии, о которой идет речь в статье Омельченко, называется “Рассуждение по здравому понятию”.

государственного регулирования промышленности (“Не должно никому мешать честным образом доставать свой хлеб, и что менее правительства мешаются в состояние людей честных, тем полезнее для сих последних”). При этом она выступала за развитие отраслей и ремесленного производства, основанных на местном сырье, поскольку создание предприятий, требующих привозного сырья (как, например, шелковые фабрики), невозможно без привилегий и, следовательно, ведет к опустошению казны105. Вредным считала Екатерина и большое скопление людей в городах, нуждающихся, таким образом, в большом количестве продовольствия. Так, например, она возмущалась концентрацией промышленности в Москве, в то время как”сотни мелких городов приходят в разрушение”, и полагала, что лучше было бы “перенести в каждый по фабрике, выбирая сообразно с местным продуктом и годностью воды”106. В рассмотренных Омельченко записках Екатерины по Мануфактур-коллегии была повторена мысль Наказа о ремесленных цехах, которые препятствуют развитию свободного предпринимательства, но могут быть полезны в “малых городах”107. Эта мысль позднее получила развитие в Жалованной грамоте городам 1785 г. Впрочем, ко времени разработки городового законодательства отношение императрицы к городам, по-видимому, в связи с попытками решения проблемы третьего сословия претерпело некоторые изменения. В одном из ее черновых проектов находится следующая запись: “Заведению в государстве одного манифактурного города, где бы, пользуясь некоторыми вольностями и авантажами, безпрепятственно могли селиться и питаться как наилучше возможно земския и чужестранныя ремесленныя люди, какой бы веры они ни были, кои работать похотят железную, стальную и другия метальныя работы или производить торг изготовленными из того товарами. Причем необходимо нужно, чтоб такое ремесленное учреждение купно со всем манифактурным городом освобождены были от всех введенных мастерских обществ и фабричных учреждений... Самое искусство, которое доказало, что города Бирмингам, Леед и Маншестер в Англии, которыя заведены будучи на началах такой вольности в короткое время достигли до удивительной силы и богатства в народе, когда другия, хотя и щастливейшия своим местоположением, англинския фабричныя города, кои хотят производить свои рукодельныя промыслы чрез утеснения и высокомысленныя распоряжении, напротив того находятся в постоянном упадении |ио.

Проблема приоритетного развития земледелия выводила на первый план самый острый для России вопрос — крестьянский. Позиция Екатерины по этому вопросу была вполне определенна и основывалась на двух взаимосвязанных постулатах: во-первых, крепостное право противоречит базисным представлениям Просвещения о правах личности, и, во-вторых, “великий двигатель земледелия — свобода и

собственность”109.

Что касается первого, то немало обличений крепостничества можно обнаружить в заметках Екатерины, относящихся к самым разным периодам ее жизни. “Предрасположение к деспотизму,.. — пишет она в своих мемуарах, — прививается с самаго ранняго возраста к детям, которыя видят, с какой жестокостью их родители обращаются со своими слугами; ведь нет дома, в котором не было бы железных ошейников, цепей и разных других инструментов для пытки при малейшей провинности тех, кого природа поместила в этот несчастный класс, которому нельзя разбить свои цепи без преступления”110. “Если крепостнаго нельзя признать персоною (т. е. личностью. — А.К.), — иронизирует она в другом месте, — следовательно, он не человек, но его скотом извольте признавать, что к немалой славе от всего света нам приписано будет”. Рабство же “есть подарок и умок татарский”, в то время как “славяне были люди вольны”111.

Не укрылось от Екатерины и то, что крепостничество было тормозом на пути развития эффективного сельского хозяйства, в котором она видела основу экономики государства. “Чем больше над крестьянином притеснителей, — замечала императрица, — тем хуже для него и для земледелия”. Отсюда и проблема крестьянской свободы и собственности. Эта тема, как известно, находилась в центре переписки князя Д.А. Голицына с вице-канцлером князем А.М. Голицыным 1765—1766 гг., за которой внимательно следила Екатерина. “Право собственности, — писал, в частности, Д.А. Голицын, — составляет необходимое условие процветания наук и искусств, так как основанием этого процветания должно служить земледелие и внутренняя торговля, а земледелие не может развиваться, пока плоды труда не составляют собственности крестьянина”112. Данная мысль явно нашла отклик у императрицы и получила отражение в Наказе. В его ст. 296 говорилось: “Всякий человек имеет более попечения о своем собственном и никакого не прилагает старания о том, в чем опасаться может,'что другой у него отымет”.

Проблема собственности детально разрабатывалась Екатериной в ее проектах 1780-х годов. В одном из них, в частности, читаем: “О порядке, свойственном всем обществам. Всякой помещик знает свою отмежеванную границу — земля, лес и все угодье его. Мужик его же и все, что сей нажил и выработал, его же. Уговорить помещика, чтоб он что уступил из сего его собственности, кажится нету возможности... Однако порядок, свойственный всем обществам... есть порядок должностей и прав взаимных, которых установлении есть необходимо нужно для наибольшее возможное умножение произращений, дабы доставить роду человеческому наибольшее возможное количество щастья и наибольшее возможное умножение. Ничто так просто и легко понять, как правилы,