Аисткам

коя оснуют того порядка. Оне все заключены в трех в ястве правы собственности: 1. собственность личная... без нее нету уже собственности

вдвижимого, ни собственности в недвижимом, ни общество; 2. собственность движимаго; 3. собственность недвижимаго. Великое умножении произращении не может иметь место * без великой свободности. Нету возможности понять права собственности без вольности”^. Важным дополнением к этому тексту, поясняющим, что понимала сама императрица под движимым и недвижимым имуществом, служит запись в другом проекте: “Недвижимое есть земля, деревня, дом, завод, мельница, строение, усадьба. Недвижимая есть земля пахотная, луга, сенокосы, выгоны, леса, кустарники, болоты, огород, сады, река, речка, ручеек, озеро, пруды, колодец. Движимое есть деньги, алмазы, домашной всякой скарб, животные”^4. Как видим, в этом списке крестьянские души не упомянуты. Но не скрыты ли они под термином “деревня”? Однако юридическая практика того времени рассматривала крестьян как самостоятельный объект собственности, купли и продажи. Иначе в условиях разрешенной продажи крестьян без земли и не могло быть. Два перечня объектов недвижимости отличаются друг от друга тем, что в одном перечислены земли со строениями на них и сами строения, а

вдругой — незастроенные земли. Если бы императрица рассматривала крестьян как один из вариантов недвижимого или движимого имущества, она должна была указать их отдельно. Другое дело, что на практике покупка деревни означала и покупку крестьян, но нас в данном случае интересует мысль Екатерины.

12 — 1231

Обсуждение проблемы крестьянской свободы и собственности, продолженное во время инициированного Екатериной конкурса Вольного экономического общества и впервые, таким образом, сделавшееся публичным, не могло не вывести на первый план вопрос об освобождении крестьян. Д.А. Голицын в письме от 30 октября 1765 г. предлагал императрице первой подать пример, освободив дворцовых крестьян, но Екатерина резонно возражала: “Еще сомнительно, чтобы пример вразумил и увлек наших соотечественников; это маловероятно...

Немногие захотят пожертвовать большими выгодами прекрасным чувствованиям патриотическаго сердца... Искренняго человеколюбия, усердия и доброй воли еще не достаточно для осуществления больших проэктов”11^.

Однако, хотя дворянство и было главным препятствием на пути к освобождению крестьян, это, как казалось, была не единственная проблема. “Можно биться об заклад, — писал Д.А. Голицын в январе 1766 г., — что, перейдя так быстро от рабства к свободе, они (крестьяне. — А.К.) не воспользуются ею для упрочения своего благосостояния и большая часть из них предастся праздности, так как... наш крестьянин не чувствует глубокой любви к труду. Я хорошо знаю, что ленность неразлучна с рабским состоянием и есть его результат; продолжительное рабство, в котором коснеют наши крестьяне, образовали их истинный характер и в настоящее время очень немногие из них сознательно стремятся к тому роду труда или промышленности, который может их обогатить”116. Аналогичным образом в беседах с Д. Дидро высказывалась Е.Р. Дашкова. Сравнивая народ со слепцом, счастливо живущим на краю скалы, не зная об этом и могущим стать глубоко несчастным, если он прозреет, она настаивала на том, что сперва необходимо просветить народ, а уже затем освобождать: “Просвещение ведет к свободе, свобода же без просвещения породила бы только анархию и беспорядок. Когда низшие классы моих соотечественников будут просвещены, тогда они будут достойны свободы, так как они только тогда сумеют воспользоваться ею без ущерба для своих сограждан и не разрушая порядка и отношений, неизбежных при всяком образе правления”117. Подобные взгляды были близки и Екатерине. В одном из писем к Вольтеру она писала: “Хлеб, питающий народ, религия, которая его утешает, — вот весь круг его идей. Они будут всегда также просты, как и его природа; процветание государства, столетия, грядущие поколения — слова, которые не могут его поразить. Он принадлежит обществу лишь своими трудами, и из всего этого громадного пространства, которое называется будущностью, он видит всегда лишь один только наступающий день; он

своей нищетой лишен возможности простирать свои интересы к будуще-

”118му

ио.

Восприятие народа как духовно нищего и даже дикого, характерное для Екатерины и наиболее образованных представителей ее окружения, отнюдь не было чисто русским явлением, но своего рода общим местом Просвещения. Как отмечает современный исследователь, язык, которым просветители пользовались при разговоре о простом народе, был часто тем же, каким пользовались при разговоре о животных и детях. Считалось, что, как дети, простой народ нуждается в руководстве и контроле, и даже его просвещение, образование возможны лишь до определенных пределов^9. Но как же в таком случае быть с крепостным правом и входила ли борьба с ним в политическую программу Екатерины?

“Лучшее, наиболее верное средство, — писал Д.А. Голицын, — состоит в том, чтобы постепенно вывести их (крестьян. — А.К.) из подобнаго состояния и теперь же начать подготовлять их к этому”129. По Bceg видимости, слова князя совпадали и с мнением Екатерины, выраженным в ст. 260 Наказа: “Не должно вдруг и чрез узаконение общее делать великаго числа освобожденных”. Данная статья, нередко цитируемая в доказательство крепостнических убеждений императрицы, на деле оказалась как бы вырванной из некоего контекста и выглядит так, будто автор возражает кому-то, кто хотел бы отменить крепостное право единовременным актом. В предшествующих ей статьях печатного текста Наказа критикуются римские законы о рабстве и говорится, что следует “избегать случаев, чтоб не приводить людей в неволю” (ст. 253). Еще несколько статей в главе “О размножении народа в государстве” в духе физиократов рекомендуют помещикам так распределять повинности крепостных, чтобы не отрывать крестьян от земледелия.

Положение о невозможности и вредности единовременной ликвидации крепостного права перекликается и с утверждением Наказа, что новое законодательство должно быть основано на уже существующих законах и обычаях с учетом особенностей страны и ее истории. Иначе говоря, в полном соответствии с Монтескье предлагается эволюционный путь. В одной из “записок” Екатерины читаем: “...Вот удобный способ: поставить, что как только отныне кто-нибудь будет продавать землю, все крепо- 12*

354 Глава 5 дч? \ - \ \

стные будут объявлены свободными с минуты покупки ее новым владельцем, а в течение сотни лет все или по крайней мере большая часть земель меняют хозяев, и вот народ свободен”121. Однако ограничивалась ли программа Екатерины лишь тем, что зафиксировано в печатном тексте Наказа?

Начав работать над Наказом, по-видимому, в январе—феврале 1765 г., Екатерина уже в июне сообщала г-же Жоффрен, что давала читать свою работу некоторым приближенным, и одновременно замечала: “Я не хотела помощников в этом деле, опасаясь, что каждый из них стал бы действовать в различном направлении, а здесь следует провести одну только нить и крепко за нее держаться”122. Позднее императрица вспоминала, что части Наказа показывала Н.И. Панину и Г.Г. Орлову, и только “заготовя манифест о созыве депутатов со всей империи...

назначила я разных персон, вельми разномыслящих, дабы выслушать заготовленной Наказ... Тут при каждой статье родились прения. Я дала им волю чернить и вымарать все, что хотели. Они более половины того, что написано было мною, помарали... ”12^. Конечно, как всякий автор, болезненно относящийся к редакторской правке, Екатерина преувеличила, хотя вряд ли можно согласиться с Омельченко, считающим, что этими словами Екатерина «стремилась показать и свою терпимость к “народной критике” и за давностью лет посвоему представляя никого, кроме ее не затронувшие события». Омельченко убежден, что «относящиеся к работе над “Наказом” рукописи сохранились практически полностью» и «никакого редактирования, которое не отвечало бы замыслу Екатерины II, тем более “не оприходованного” в рукописном наследстве “Наказа”, не было». Однако, во-первых, говоря о каком-либо архивном комплексе XVIII в. и уж во всяком случае комплексе личного происхождения, ручаться за его стопроцентную сохранность невозможно в принципе, во-вторых, сам Омельченко упоминает о не включенных в окончательную редакцию Наказа и имевшихся в его первоначальном варианте положений о крестьянском суде и возможности помещикам освобождать крестьян124.

Из изданных черновиков Наказа видно, что по крайней мере в одном из вариантов статья 260 имела продолжение. После слов “числа освобожденных” следует: “Законы могут учредить нечто полезное для собственнаго рабов имущества и привесть их в такое состояние, чтоб они могли купить сами себе свободу. Законы могут определить уреченное время службе; в законе Моисееве ограничена на шесть лет служба рабов. Можно же установить, что на волю отпущеныаго человека уже более не крепить никому, из чего та польза государственная выйдет, что нечувствительно умножится [число] граждан в маленьких городах...”. В черновиках Наказа имеется и такое, не вошедшее в окончательный текст рассуждение: “Если государственная какая причина или польза частная

не дозволяет в некоторых державах сделать земледельцев свободными в опасении, чтобы земли не остались оранными чрез их побег, то можно сыскать средство, чтобы так сказать к земле привязать и утвердить на ней сих самых земледельцев, оставляя им их землю, самим и детям их также, на так долгое время, как они ее обработывать будут по договору, с ними учиненному, за цену или за дань, сходственную с плодами той земли”12^. Замечу попутно, что в последней цитате присутствует ссылка на широко распространенное в XVIII в. мнение, что, если крестьян освободить, они сразу же разбегутся и некому будет обрабатывать землю. Приведенные слова из черновиков Наказа со всей очевидностью показывают, что Екатерина предполагала по крайней мере в принципе поставить перед депутатами Уложенной комиссии крестьянский вопрос, оговорив, что крепостничество не есть единственная возможность, что освобождение крестьян реально и надо лишь думать о том, как это сделать, действуя осторожно и постепенно. Можно ли в таком случае утверждать, что невключение данных положений в Наказ изначально отвечало замыслу Екатерины II? Скорее всего, это все-таки был результат жесткой критики Наказа екатерининским окружением125.

Активное использование Екатериной достижений европейской мысли и европейского опыта обосновывалось также следующим зафиксированным Наказом положением: “Россия есть европейская держава”. И далее: “Перемены, которыя в России предприял Петр Великий, тем удобнее успех получили, что нравы, бывшие в то время, совсем не сходствовали с климатом и принесены .были к нам смешением разных народов и завоеванием чуждых областей. Петр Первый, введя нравы и обычаи европейские в европейском народе, нашел тогда такия удобности, каких он и сам не ожидал”. Как видим, это рассуждение тоже восходит к Монтескье, пытаясь связать особенности климата со свойственными ему “нравами”. Однако на сей раз российские условия

125Нам неизвестны все замечания, полученные Екатериной на проект Наказа (многие, как уже говорилось, могли быть сделаны устно), но и дошедшие весьма характерны. Приведу отрывок из возражений, особенно интересных сохранившимися на них пометами императрицы (выделены курсивом): “Сделать русских крепостных людей вольными нельзя: скудные люди ни повара, ни кучера, ни лакея иметь не будут, и будут ласкать слуг своих, пропуская им многия бездельства, дабы не остаться без слуг и без повинующихся им крестьян; и будет ужасное несогласие между помещиками и крестьянами, ради усмирения которых потребны многие полки, и непрестанная будет междоусобная брань, и вместо того, что ныне помещики живут покойно в вотчинах и бывают зарезаны отчасти от своих. Вотчины их превратятся в опаснейшия им жилища, ибо они будут зависеть от крестьян, а не крестьяне от них не от роду. В других государствах и в У крайне другое сему основание, а у нас этого быть без отъятия помещичьяго покоя не может... все дворяне,

аможет быть, и крестьяне сами такою вольностию довольны не будут, ибо с обеих сторон умалится усердие. А это примечено, что помещики крестьян, а крестьяне помещиков очень любят,

анаш низкий народ никаких благородных чувствий еще не имеет и иметь не может в нынешнем

состоянии ’ (СИРИО.

СПб., 1872. Т. X. С. 85—86).

356 Глава 5 -л[ .л$

оказываются сходными с европейскими. Что стоит за этим рассуждением

— просто плохое знание климатических особенностей России, столь отличных от большей части Европы, или намеренное искажение истины, лицемерие, желание “подогнать” действительность под теорию? Скорее всего, и то, и другое понемногу. Но здесь опять необходимо вспомнить об умышленно декларативном характере Наказа, формулировавшего основные принципы будущего законодательства, а реальная картина, существовавшая в сознании императрицы, была, видимо, сложнее.

Неплохо знавшая политическую историю европейских стран, Екатерина не просто видела перед собой некие модели, пригодные для использования, но вполне ясно представляла процесс их складывания, а следовательно, могла оценить достаточно критично. Да и сочинения просветителей, выступавших с острой критикой Старого режима, должны были настроить ее на скептический лад. Наконец, в самом Наказе, как уже упоминалось, говорилось (опять же вслед за Монтескье), что новые законы должны соответствовать “нравам” народа. Как примирить эти противоречия?

Судя по всему, Екатерина полагала, что изначальные исторические условия России и соответствующие им “нравы” русского народа были тождественны европейским, что и способствовало укоренению петровских преобразований. Но впоследствии исторические обстоятельства, связанные с монголо-татарским завоеванием, территориальным расширением страны и “смешением разных народов”, исказили эти “нравы”, и теперь их надо вернуть к тому, что для них наиболее естественно. В сущности, исповедуя такие взгляды, Екатерина выступает как предшественница будущих западников, впрочем отчетливо сознавая всю сложность задачи. Так, путешествуя по Волге, она писала Вольтеру, торопившему ее с изданием новых законов: “Подумайте только, что эти законы должны служить и для Европы, и для Азии; какое различие кли

мата, жителей, привычек, понятий! Я теперь в Азии и вижу все своими глазами. Здесь 20 различных народов, один на другого не похожих. Однако ж необходимо сшить каждому приличное платье126. Легко положить общие начала, но частности? Ведь этой целый особый мир: надобно его создать, сплотить, охранять”126. Наказ предлагал именно “общие начала”, которые, как надеялась императрица, должны были воплотить в жизнь депутаты Уложенной комиссии. “Частности” же были делом будущего.

У рассматриваемого вопроса был в сознании Екатерины, судя по всему, еще один аспект. Смешение народов, нравов, традиций и обычаев, с одной стороны, и явный успех петровских начинаний, с другой, делали Россию, с точки зрения просветителей, своего рода невспаханным полем, удобным для претворения в жизнь их идей. Именно в этом смысле, видимо, надо понимать и следующие слова Екатерину: “Я люблю страны еще не возделанные, верьте мне, это лучшие страны. Я годна только в России; в других странах уже не найдешь священной природы; все столько же искажено, сколько чопорно”127.

Подобное толкование взглядов Екатерины не избавляет от ощущения, что и в вопросе о пригодности для России европейских образцов, т. е. в сущности о пути России, взгляды императрицы в первые годы царствования были эклектичны, противоречивы и в какой-то мере поверхностны. Однако эта противоречивость в определенной мере снимается еще двумя факторами, которые необходимо учитывать. Вопервых, тем, что за время пребывания Екатерины у власти ее взгляды менялись, приобретая большую четкость и определенность. За несколько месяцев до смерти, в январе 1796 г. она пишет записку графу Н.П. Румянцеву, “говорившему, что Россия еще в молодости”. На исторических примерах императрица опровергает это мнение. Она пишет о походах славян в IV и V вв., о Гостомысле, который “считал четырнадцать поколений предков своих владетельных князей Северной Руси”, о его внуках — Рюрике с братьями127, о родах, внесенных в Бархатную книгу, о законах и просветительской деятельности Ярослава Владимировича, о том, что “все польские писатели моложи наших летописцов”, о развитии в древности торговли. Заканчивается же записка следующими словами: “Безспорно, было время, где впеременно настоящаго и в восстановление много новаго с нерусскими именами находили честь и слава. Нужно ли оно бы сие, вопрос иной. Было время, в которой приказано было все

126Образ законов как платья для народа повторяется затем в екатерининской “Сказке о мужичке”, опубликованной в 1769 г. во “Всякой всячине”.

127Екатерина полагала, что Рюрик, Синеус и Трувор были детьми старшей дочери Гостомысла, жены “брата короля Упландскаго и Финляндскаго”. Вторая дочь Гостомысла “была за боярина Любуцкаго, от нея княгиня Ольга, меньшая дочь была мать Вадима, князя славянскаго рода” (РГАДА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 46. Л. 16).

358 мннч Глава 5 , л \

заимствовать у датчан, потом у голанцов, потом у шведов, потом у Немцов, но уские кафтаны таковых тел малых не были впору колосу нашему и долженствовали исчезнуть, что и збылось”^.

В приведенных словах Екатерины ясно прочитывается и второй из упомянутых факторов — ее русский патриотизм, также сближающий ее с классическими западниками 1840-х годов^9128. Не без намека на собственную блестящую карьеру она писала, что Россия для иностранцев

— “пробный камень их достоинств”: “Тот, кто успевал в России, мог быть уверен в успехе во всей Европе... Нигде, как в России, нет таких мастеров подмечать слабости, смешные стороны или недостатки иностранца; можно быть уверенным, что ему ничего не спустят, потому что, естественно, всякий русский в глубине души не любит ни одного иностранца”^9. В 1782 г. она замечает сыну и невестке, описывавшим в письмах к матери виденное ими в Европе: “Хотя никогда я не была в странах, которые вы посетили, однако всегда была того мнения, что с маленьким старанием мы бы пошли наравне со многими другими”Подчеркнутым патриотизмом проникнуты исторические труды Екатерины, он проявлялся в большом и малом, как, например, в учреждении ордена Св. Георгия, все надписи на котором впервые были сделаны по-русски.

Тема русского патриотизма и одновременно ориентации на Запад непосредственно связана и с отношением Екатерины к Петру Великому. Петр был политическим идеалом Екатерины. Она не раз провозглашала себя продолжательницей его дела. С Петром сравнивали императрицу и современники. Следовать заветам Петра, в ее понимании, значило продолжать линию на создание империи с сильной центральной властью, развитой экономикой, обеспечивающей материальный достаток подданных и удовлетворение военных потребностей государства, и с активной внешней политикой, позволяющей играть доминирующую роль на международной арене. Екатерина мечтала быть равной Петру и даже превзойти его, что вносило в ее отношение к своему предшественнику элемент соперничества. Главную заслугу Петра она видела в преодолении последствий исторических обстоятельств, заставивших Россию сойти с естественного для нее европейского пути развития и приведших к ее отсталости. Символом такого восприятия петровского наследия стал памятник Петру работы Э.М. Ф^льконе, воздвигнутый в Петербурге в

1782 г.129

128В некоторых высказываниях западников обнаруживается удивительное созвучие с приведенными словами Екатерины. См., например, приводимые Д.И. Олейниковым высказывания А. Студитского и В.Г. Белинского: Классическое российское западничество. М., 1996.

С. 77—78.

129Сам Фальконе писал Дидро: “Мой царь... поднимается на верх скалы, служащей ему пьедесталом, — это эмблема побежденных им трудностей... Природа и люди противопоставляли

Однако противопоставление монархии деспотии, о котором говорилось выше, предполагало и определенную критику Петра в особенности в отношении тактики осуществления преобразований. Н.В. Рязановский отмечает: “Хотя это критическое отношение императрица могла бы почерпнуть уже у своего излюбленного Монтескье... большая часть наблюдений были ее собственные, основанные на постоянном обдумывании роли преобразователе, в особенности после того как она заняла его трон и непосредственно столкнулась со многими его делами и проблемами. Озабоченная в первую очередь идеалом справедливого законодателя — Центральным в концепции просвещенного абсолютизма и даже в целом в политической мысли века Просвещения — Екатерина Ц с сожалением обнаружила у Петра Великого множество недостатков. Его законы, и в особенности Уложение о наказаниях, были устаревшими, отсталыми... а он не сумел сделать их современными и гуманными. Он по сути делал упор на наказание и правил скорее при помощи страха, нежели любви и доверия к подданным. Хотя императрица одобряла направление преобразований правителя России и его желание заменить старый мир новым, сам он, по ее мнению, ...принадлежал к этому же старому миру”1^2130,

Для того чтобы представление о мировоззрении Екатерины, определившем программу ее преобразований, было более полным, необходимо остановиться также на ее отношении к религии. Воспитанная в протестантизме, Екатерина по приезде в Россию крестилась в православие и, хотя в своих мемуарах и письмах к отцу она пыталась представить дело так, будто с детства испытыва

ему самые отпугивающие трудности. Силой упорства своего гения он преодолел их” (Мастера искусств об искусстве.М., 1967. Т. III. С. 362).

130Соглашаясь с Н.В. Рязановским, никак, однако, нельзя согласиться с О.Г. Чайковской, утверждающей: “Немало грубой лжи преследует Екатерину, но одна из грубейших — это попытка представить ее последовательницей Петра I... на самом деле Екатерина во всем противоположна Петру” (Чайковская О.Г. Императрица. Царствование Екатерины II. М.; Смоленск, 1998. С. 472).

360 Глава 5

ла уважение к новой религии и потому смена веры была для нее желанной, на деле она, видимо, была непростой. Есть основания предполагать, что, когда вскоре после приезда в Россию Екатерина заболела, к ней приглашали лютеранского пастора. Приобретенная таким путем вера не могла быть слишком глубокой, а знакомство впоследствии с сочинениями просветителей и вовсе способствовало развитию религиозного скепсиса. Так, один из мемуаристов приводит весьма характерный разговор с императрицей о книге И.Г. Гердера “Идеи к философии истории человечества”:

Кто этот Гердер? — быстро спросила государыня. — Духовное лицо.

— Духовное лицо! — повторила она. — В таком случае это не философское сочинение. Если человек философ, то он не может быть духовным лицом, а если он духовное лицо, то не может быть философом”1^. По сообщению П.И. Бартенева, “всенощную Екатерина слушала на хорах, где у нее был столик, за который она садилась и раскладывала иногда гранпасьянс. Стоявшие внизу молельщики не могли этого видеть”^4.

Однако Екатерина прекрасно понимала значение православия для русских людей и, в отличие от мужа, всячески демонстрировала свою набожность, строго исполняя все православные обряды и тем завоевывая себе авторитет в глазах русского общества. Так же она продолжала себя вести и взойдя на трон. Как и для Петра I, церковь была для Екатерины прежде всего одним из орудий управления страной. Она считала себя главой церкви, гордилась этим^5, и какие-либо отступления от православия преследовались в ее царствование не менее строго, чем прежде. Так, например, когда в 1767 г. во время путешествия по Волге некий купец преподнес ей в Казани икону с необычным изображением Святой Троицы — “с тремя ликами и четырьмя глазами”, его велено было арестовать и вместе с иконой отправить в Петербург к обер-прокурору Синода. Причем Екатерина просила сообщить ей, “позволено ли такие образа писать”, опасаясь, “чтоб сие не подало поводу несмысленным иконописцам прибавить к тому еще по нескольку рук и ног, чтобы весьма соблазнительно и похоже было на китайские изображения”1^.

В одном из писем к г-же Жоффрен императрица замечала: “В молодости я тоже по временам предавалась богомольству и была окружена богомольцами и ханжами; несколько лет тому назад нужно было быть или тем, или другим, чтобы в известной степени быть на виду... теперь богомолен только тот, кто хочет быть богомольным”^7. В этих словах, содержащих прямой намек на времена Елизаветы, легко прочитывается и характерное для Просвещения отношение к религии в целом, основу которого составляла веротерпимость. Как известно, Екатерина продолжила политику Петра III по прекращению преследования старообрядцев, не препятствовала строительству