Аисткам

становилось создание законодательства, обеспечивающего баланс социальных сил, максимальный учет различных интересов, имея конечной целью “общее благо”. Причем вводить такое законодательство следовало осторожно и постепенно. Это и был важнейший урок, извлеченный Екатериной из опыта Уложенной комиссии^ одновременно основная причина ее закрытия.

В литературе высказывались различные точки зрения на причины прекращения в декабре 1768 г. заседаний Большого собрания — от простого повторения официальной версии (в связи с началом русско-турецкой войны) до утверждения, что комиссия была распущена, потому что правительство убоялось слишком смелых речей депутатов по крестьянскому вопросу^. Определенной новизной отличается точка зрения Омельченко, по словам которого, «Большое собрание депутатов объективйЬ выявило политическую позицию “общества” по главным вопросам правовой политики, которые были поставлены “Наказом” и предполагались правительственным курсом». Историк выдвинул в сущности новую для историографии версию о причинах закрытия Большого собрания Уложенной комиссии. По его мнению, она попросту выполнила свои задачи2^. Такая точка зрения прямо вытекает из интерпретации Уложенной комиссии как чисто совещательного органа. Но разве предполагалось просто обсудить существующее законодательство и выявить отношение к нему общественного мнения? Нет, речь шла все-таки о выработке новых законов, и именно поэтому работа частных комиссий была продолжена примерно до середины 1770-х годов, а сами они существовали вплоть до конца екатерининского царствования.

Причина роспуска Большого собрания прежде всего в том, что полуторагодичные его заседания достаточно убедительно показали, что они не являются действенным механизмом при решении такой задачи, как задача законотворческая. Комиссия продемонстрировала полную неспособность к законодательной деятельности в общенациональных интересах. Конечно, негативно сказались и узкие рамки, которыми Екатерина ограничила компетенцию депутатов, и жесткий контроль за ними со стороны правительства, и отсутствие опыта законодательной деятельности, и того, что в наши дни называют политической культурой. Уровень политического мышления, общественного сознания подавляющего большинства депутатов оказался столь низок, что поставленная перед ни- ,ми императрицей задача не могла их объединить и не смогла сгладить противоречия между отдельными социальными слоями, которые использовали Уложенную комиссию для реализации своих узкосословных интересов. Абсолютное большинство депутатов продемонстрировали откровенный консерватизм воззрений, в том числе и в вопросе о крепостном праве. Многие истины, провозглашенные императрицей в Наказе, остались ими попросту непонятыми, а другие казались им слишком отвлеченными, слишком далекими

от реальной жизни155. Не случайно в выступлениях депутатов ссылки на Наказ были крайне редки. Налицо была и очевидная, легко объяснимая неразвитость сословных представлений как дворянства, так и городских слоев, из которых предполагалось формировать третье сословие. Опыт обсуждения в Большом собрании законопроекта о правах дворянства — единственного, вынесенного на публичное обсуждение, показал, что в этих условиях YL таким путем принять новые законы попросту невозможно.

Комиссия Уложения, быв в собрании, подала мне свет и сведения о всей империи, с кем дело имеем и о ком пещися должно”^. В ЭТОЙ короткой фразе Екатерина выразила важнейшее значение Уложенной комиссии. Она действительно получила информацию о состоянии дел в разных уголках страны, узнала умонастроения различных слоев общества и уяснила наиболее актуальные проблемы, которые предстояло решать. По выражению П.Н. Милюкова, “созывая свою Комиссию, она знала людей, но еще не знала России”. Однако уже депутатские наказы “развернули перед Екатериной, действительно, ужасающую картину”. Они показали, считал историк, “что все государственные и общественные успехи, достигнутые Россией в течение веков, ограничиваются поверхностью... До деревни не дошел еще ни суд, ни администрация. Учрежденные правительством судебные и административные власти в нее не проникают, и население, без различия сословий, остается без всякой защиты закона”285 Мы не знаем, в какой мере императрица была знакома с депутатскими наказами, которых было привезено несколько сотен, но и ход дебатов в самой комиссии, а о нем императрица получала ежедневные отчеты, должен был привести Екатерину к тем же выводам. В словах Милюкова содержится и объяснение того, почему центр тяжести на следующем этапе реформы пришелся на провинцию, административнотерриториальное деление, местную исполнительную и судебную власть. Вместе с тем, и это следует подчеркнуть особо, опыт Уложенной комиссии в целом ни в коей мере не охладил реформаторского пыла императрицы и не изменил общей направленности преобразований. Напротив, он доказывал, что реформа еще более необходима, чем Екатерина себе представляла. Этим, однако, значение комиссии не ограничивается. Второй его аспект связан с тем, что различные законодательные разработки частных комиссий послужили для императрицы основой в работе над законодательством последующих лет.

Предоставляя депутатам выработать “фундаментальные” законы в различных областях права, Екатерина оставляла за собой все, что касалось

155Дело было не в действительной отвлеченности положений Наказа, а именно в недостаточном уровне образования депутатов, не способных их понять. Как писал в связи с этим П.Н. Милюков, “при всех своих недостатках политическая теория XVIII в. была все-таки достаточно тонка и гибка, чтобы не спасовать перед объяснением русской действительности” (Милюков П.Н. Очерки

по истории русской культуры. М., 1995. Т. 3. С. 267).

собственно основ государственно-политического строя. К ним относилась и проблема престолонаследия. Проект соответствующего манифеста — вероятно, один из первых законопроектов, разработанных ею лично, — был подготовлен императрицей, судя по всему, в период работы Уложенной комиссии. Ссылаясь на Наказ, в соответствии с которым будет создана новая система законов, Екатерина пишет далее, что “перьвой, начальной закон сего самодержавнаго владычества должен по существу своему быть дан и начертан императорской нашей рукой — то есть неколебленность престола и твердость в наследстве онаго”. Затем упоминаются исторические примеры бедствий, которые постигают страны, не имеющие такого закона, после чего идут несколько статей, первая из которых гласит: “Называть сей закон императорския статьи Екатерины Второй”. Устанавливается следующий порядок престолонаследия. После ее смерти ей должен наследовать ее сын. После его смерти — его старший сын, если ему к тому времени исполнится 21 год. Если же он не достигнет этого возраста, то возвести на престол его мать, которой надлежит в таком случае царствовать до конца ее жизни. В случае пресечения мужского колена престол должен перейти к старшей дочери ее сына и т. д.286 Обращают на себя внимание несколько

особенностей рассматриваемого документа. Во-первых, его значение подчеркивается тем, что он облечен в форму манифеста и начинается полным императорским титулом. Во-вторых, в отличие от более поздних законопроектов, данный проект манифеста написан не в безличной форме, но непосредственно от имени Екатерины, как ее воля, т. е. в соответствии с петровским указом 1722 г. Из текста проекта явствует, что уже тогда императрица не собиралась уступать власть сыну не только по достижении им восемнадцатилетия, на что рассчитывали Н.И. Панин и его сторонники, но и когда сыну исполнился бы 21 год. Отказ от издания манифеста был связан, по-видимому, с неудачей Уложенной комиссии. Без созданной ею системы законов, которую он должен был венчать, закон о престолонаследии, в понимании императрицы, терял смысл или во всяком случае то значение, какое она собиралась ему придать. Однако сама проблема престолонаследия, как мы увидим, никогда не исчезала из поля зрения императрицы, и она не раз возвращалась к ней вновь на следующих этапах своей законотворческой деятельности.

"к "к "к

Период 1769—1774 гг. — время, на которое пришлись русско-турецкая война, Чумной бунт и восстание Пугачева — не отмечен какими-либо значительными преобразованиями: Екатерина была слишком занята решением неотложных внешне- и внутриполитических проблем. Впрочем, и в это время появилось несколько законодательных актов, которых необходимо упомянуть в связи с нашей темой. Так, в 1771 г. правительство предприняло попытку ограничить продажу крестьян без земли, но ограничение касалось лишь продажи с аукциона^®7. Показательна сохранившаяся записка Екатерины в Дворцовую канцелярию с распоряжением причислить предназначенных к продаже с аукциона крестьян к дворцовому ведомству или выдать им паспорта, “дабы оне хлеб свой достать могли”^. Сенатский указ от 25 февраля 1773 г. со ссылками на петровское законодательство и Наказ Екатерины предписывал строго соразмерять наказания с преступлением и, в частности, за мелкие кражи наказывать плетьми, а не кнутом и записывать в солдаты в счет рекрутов^9.

Еще ранее двумя указами частным лицам запрещалось брать на себя судебные функции и наказывать крепостных за побеги, воровство и другие преступления^99. На эти указы необходимо

обратить особое внимание, поскольку de jure помещики лишались, таким образом, части своих прав по распоряжению крестьянами, которыми обладали de facto. Показательно, что при отсутствии какого-либо законодательного акта, определяющего права помещиков в отношении крепостных в целом, и явно не желая, по крайней мере пока, такой акт издавать, законодатель шел традиционным путем закрепления в законе лишь запретов и ограничений. Та же линия была продолжена в феврале 1775 г.,

когда сенатским указом были введены ограничения в сроках, на которые помещики могли отдавать своих крепостных в услужение другим людям (5

лет)291.

Рассматриваемый период (1769—1774) ознаменовался созданием 17 января 1769 г. Совета при высочайшем дворе292 _ законосовещательного органа, действовавшего до конца царствования Екатерины и ставшего, как считает Омельченко, “предшественником не только собственно Государственого совета последующего времени, но и учрежденного в 1801 г. Кабинета министров”29^. Надо, впрочем, заметить, что Совет был и наследником аналогичных учреждений предшествующих десятилетий. То, что при этом за все время своего существования он не перерос рамки, очерченные для него императрицей в указе от 17 января*, как нельзя лучше демонстрирует значение личности самой императрицы, которая всегда, даже вынося на рассмотрение Совета важнейшие написанные ею лично законодательные акты, оставляла за собой последнее слово в принятии решений. Создание Совета подтверждает сказанное выше о том, что идея подобного органа не противоречила представлениям Екатерины об идеальном политическом устройстве и, более того, в своих нереализованных проектах она предполагала значительно повысить его статус294.

Однако законотворческая деятельность императрицы в период войны и социальных потрясений не ограничивалась лишь сказанным. Именно тогда она обдумывала и план последующих действий, и соответствующую тактику. В 1774—1775 гг. ею, как считает Омельченко, был выработан план “всеобщего законоположения”. Историк отмечает, что это был план “и будущего свода законов, и повременной законодательной деятельности”. План содержал развивающую положения Наказа схему классификации законодательства с краткими комментариями, причем единствен-

*Хотя при этом Совет, созданный как временный орган на период войны, остался затем постоянным и рассматривал вопросы далеко не только военные.

14— 1231

ным комментарием к части о сословном строе было указание на запрет крепостить “вольных до того людей”. По мнению Омельченко, «сама идея связать в единую систему все государственные законы, соподчинив их, основываясь не на произвольной связи потребностей текущего государственного законотворчества, а на логике предпосланного этому законотворчеству и всей государственной практике “естества вещей” и “духа законов”, неизбежно приводила к мысли о конституционных началах правовой системы, которые должны были бы воспроизводиться во всех областях законодательства и определять частные принципы конкретных законов»^.

Претворение разработанного императрицей плана в жизнь началось уже

в1775 г. — в первый год без войны и социальных катаклизмов. Он стал началом нового этапа в истории екатерининских реформ и ознаменовался появлением двух крупных законодательных актов преобразовательного характера. Первый из них — Манифест от 17 марта 1775 г., изданный по случаю окончания войны, но по своему содержанию далеко выходивший за рамки этой темы^б. Прежде всего манифест вновь и еще более определенно, чем прежде, высказался за установление свободы предпринимательства и ослабление государственного контроля над ним: “Всем и каждому дозволяется и подтверждается добровольно заводить всякого рода станы и рукоделия производить, не требуя на то уже иного дозволения от вышняго или нижняго места”. Тем самым было заложено основание для ликвидации

вдальнейшем отраслевых коллегий. Принципиально новый статус придавался Манифестом русскому купечеству, которое теперь выделялось из городского населения в особую корпорацию, формируемую на основе исключительно материального благосостояния. Попасть в эту корпорацию мог лишь тот, кто обладал капиталом не менее 500 рублей. Как подчеркивает Мадариага, “это было применением к городскому населению нового принципа социальной стратификации, принципа, который отразил бы экономические реалии”^7. Выделение гильдейского купечества из массы городского населения и придание ему особых привилегий (освобождение от подушной подати и рекрутской повинности взамен уплаты 1% налога с капитала) действительно означало принципиально новый подход к проблеме третьего сословия, но не только в экономическом, но и в социальном плане, прскольку радикально меняло социальную структуру русского города, как она была создана петровскими реформами. Показательно, что, таким образом, были в значительной мере реализованы предложения Я.П. Шаховского, выдвинутые в 1763—1764 гг. в Комиссии о коммерции и натолкнувшиеся тогда на сопротивление провинциального купечества. Еще один пункт программной записки Екатерины 1763 г. был выполнен.

Другая сторона реформы была, конечно, чисто экономическая. Правительство стремилось дать еще один стимул к развитию промышленности и торговли, одновременно рассчитывая получить изрядные прибыли от изменения системы налогообложения. “Новая купеческая подать, — как отмечал П.Г. Рындзюнский, — заменила дополнительный

сбор в 80 копеек к подушной подати и многочисленные частно-

промысловые сборы, которые широко разрослись в предшествующие десятилетия”^9®. То есть целый ряд различных налогов был заменен единым, что, безусловно, было гораздо удобнее и выгоднее для купечества, а также стимулировало их предпринимательскую деятельность. Государство же, по данным того же Рындзюнского, должно было получить чистой прибыли более 113 тыс. рублей^99.

Оценка результатов этой реформы в историографии весьма различна. Так, А.С. Лаппо-Данилевский писал о преждевременности данных мер, как не учитывавших низкий уровень развития “материальных и духовных сил” городского населения^99. Рындзюнский, отвергая тезис своего предшественника, принимает за аксиому, что “потребности времени” состояли в развитии буржуазных отношений, но в результате выносит вердикт о консервативности и неудаче. Этот вывод обосновывается несколькими аргументами, связанными главным образом с наблюдениями за динамикой численности городского населения. Во-первых, из более чем 220 тыс. человек, ранее числившихся в купечестве, по новым правилам в гильдии записалось лишь 27 тыс., т. е. примерно 12,2%156. Во-вторых, по данным Рындзюнского, если в 1786 г. на каждую сотню мещан в Петербургской и Московской губерниях приходилось 88,7 купцов, то в 1800 г. — лишь 62,4. Соответственно “в 9 остальных губерниях центральной нечерноземной полосы” эти цифры составляли 62,1 и 40,2. Доля горожан относительно всего податного населения за то же время увеличилась очень мало — всего на доли процента. Наконец, Рындзюнский указывает также на “неустойчивость пребывания в купцах”, большую текучесть в изменении состава купечества. Но главным его аргументом в пользу оценки правительственных мер как консервативных является утверждение, что они оказывали поддержку “тем издавна сложившимся кадрам буржуазии, которые выросли на почве средневековых порядков”, в то время как “выраставшие в крестьянской среде капиталисты, поднимавшиеся из рядов мелкой городской буржуазии удачливые элементы не находили себе должной поддержки”301.

Прежде всего замечу, что рассуждения Рындзюнского не слишком корректны, ведь он пользуется цифрами, относящимися ко времени уже после издания Жалованной грамоты городам 1785 г., когда имущественный ценз для гильдейского купечества был увеличен вдвое и, следовательно, можно было ожидать уменьшения его абсолютной численности. Рындзюнский пишет, что рост городского населения происходил в основном за счет мещан и, следовательно, если бы даже абсолютное число купцов не уменьшилось, на каждую сотню мещан их приходилось бы меньше. К тому же сам историк отмечает, что на “окраинах развитие шло несколько по-

156У Рындзюнского (с. 90), по-видимому, в результате арифметической ошибки дана цифра

11,8%.

14*

другому, чем в центре”. Речь идет, в частности, о приуральских и поволжских губерниях, где наблюдался и рост численности городского населения как такового, и рост численности купечества относительно мещан. Помимо этого, есть данные и иного рода. Так, по подсчетам А.И. Аксенова, лишь в Москве с конца 60-х годов до конца XVIII в. в первую гильдию было записано более 100 новых семей302. Что же касается текучести состава купечества, то, как показывают данные, приводимые Б.Н. Мироновым, она была высока и до 1775 г. Причем, например, в Петербурге в период с 1772 по 1804 г. “в пределах 33 лет в отношении «текучести не замечается сколько-нибудь заметных сдвигов”, в то время как капиталы петербургских купцов выросли за это время в 3,4 раза303. Текучесть, т. е. постоянное обновление состава гильдейского купечества за счет выходцев из более низких слоев городского населения, опровергает и тезис Рындзюнского о поддержке правительством лишь одного определенного слоя купечества.

Рындзюнский утверждал, что правительство ограничивало возможности перехода крестьян в города и что после некоторых колебаний, отразившихся в указах от 10 октября 1776 г. и 25 июля 1777 г., “решительно свернуло на путь закрепления прежней запретительной системы”. В действительности же, как мы видели, начиная с петровского времени существовал определенный порядок записи торгующих крестьян в посад, и правительство, явно заинтересованное в интенсификации этого процесса, было озабочено лишь тем, чтобы не нарушались права помещиков и одновременно крестьяне исправно платили все подати. Указы, на которые ссылается историк, были изданы в связи с тем, что после Манифеста 17 марта 1775 г. у городских властей возникло недоумение по поводу того, как записывать крестьян в гильдии при том, что гильдейцы теперь освобождались от подушной подати. В связи с чем Сенат и разъяснял, что вплоть до появления какого-либо нового законодательства “крестьянам входить в купечество не возпрещать, только бы платили положенный с купечества процентный сбор... а сверх того и обыкновенные подати” и имели бы при себе “увольнение от помещиков”^4.

Однако дело не только в этом. Рындзюнский, как и многие другие русские и зарубежные исследователи, писавшие о реформе 1775 г., а также о Жалованной грамоте городам 1785 г. и в целом о городовой политике Екатерины, как представляется, почти не пытались оценивать их с точки зрения критериев, соответствующих намерениям и взглядам самой императрицы. Так, например, с учетом приоритета, отдававшегося ею сельскому хозяйству, можно предположить, что она не ставила своей целью увеличение доли городского населения, занятого в торговле и промышленности. Однако она определенно (см. предыдущий раздел данной главы) считала необходимым перераспределение промышленности между центром и провинцией, в связи с чем многие села переименовывались в города и основывались новые города. Вместе с тем Екатерина, конечно,

сознавала, что простого переименования села в город недостаточно и должно пройти продолжительное время, чтобы оно действительно стало таковым. Реформа 1775 г., безусловно, преследовала не увеличение численности купечества, а его качественную сторону. С этим связано и увеличение в 1785 г. суммы объявляемого капитала, необходимого для вступления в гильдию. Наконец, нет никаких оснований полагать, что Екатерина ожидала от реформы, лишь начатой в 1775 г. и продолжавшейся в последующее время, слишком быстрых результатов. Осуществленные тогда преобразования продолжали оказывать влияние на развитие русского города на протяжении всей первой половины XIX в., и только рассматривая весь этот период, можно оценить и саму реформу.

Манифест 17 марта 1775 г. содержал в себе и еще одно важное положение: им было запрещено вновь крепостить отпущенных на волю и велено записывать их в мещанство или в купечество.

Таким образом, вновь открыто провозглашалась возможность освобождения от крепостной зависимости и было прямо продолжено начатое законодательством о Воспитательном доме. Не случайно впоследствии на Манифест 1775 г. в своем указе 1803 г. о свободных хлебопашцах ссылался Александр I, хотя его бабка еще не осмеливалась освобожденных крестьян оставить в том же звании.

Упоминание в 1776—1777 гг. планов выработки нового законодательства о крестьянстве было не случайным. Подобное упоминание, указывающее на то, что екатерининский план “всеобщего законоположения” был для императрицы не просто упражнениями с пером в руке, в это время встречается и в связи с еще одним вопросом. В 1768 г. новгородский губернатор Я.Е. Сивере обращал внимание императрицы на внеправовой характер нормы о праве помещиков ссылать крестьян в Сибирь305. В конце 60-х — начале 70-х годов ряд указов конкретизировал правила ссылки, отмечая многочисленные случаи нарушения их помещиками. В 1773 г. Сенат доложил императрице свое мнение о том, что указ 1760 г. “в такое злоупотребление превращен, что без скорого поправления далее оставлять никак невозможно”. Ответом была записка Екатерины: “Я нашла великое неудобность по розным причинам отменить теперешное положение, хотя оно к безчеловечным злоупотреблениям повод подало, не зделав наперед новое и лучею разполои^ение”. Показательно, что Белявский, в книге которого эта записка Воспроизведена фототипическим способом, при цитировании ее в тексте опустил последние слова30С Между тем для понимания мотивов действий императрицы они чрезвычайно важны. С середины 70-х годов Екатерина в соответствии со своим планом стремилась менять законодательство, не отменяя старые или вводя те или иные новые нормы по конкретным вопросам различных областей права, а путем поэтапного создания целого комплекса законодательных актов, охватывавших ту или иную сферу целиком, написанных в рамках позитивного права и в совокупности составляющих “всеобщее законоположение”. Вопрос о ссылке крестьян помещиками в Сибирь должен был найти решение при общем определении взаимоотношений помещиков и крепостных, а возможно, и более радикальном решении проблемы крепостничества157.

Через несколько месяцев после издания Манифеста 17 марта 1775 г. реформа была продолжена “Учреждениями для управлени я губерниями”^7. В историографии, особенно в советской, закрепилось мнение о том, что губернская реформа 1775 г. была вызвана событиями Пугачевщины^. Действительно, мысль о преступной бездеятельности, халатности и коррумпированности местных органов власти, их неспособности ни предупредить восстание, ни бороться с ним проходит во

157Однако, поскольку вопрос остался открытым, в декабре 1787 г. Сенат в ответ на сообщение Тобольской казенной палаты о том, что помещики ссылают недееспособных в возрасте от 65 до 76 лет, подтверждал действие указа 1760 г. (ПСЗ. Т. 22. № 16602).