Аисткам

табак, ставшая важнейшим источником дохода. Аналогично во Франции существенной статьей дохода был специальный налог на соль

— “табель”. Однако не везде попытки введения такого рода налогов были успешными. Так, в 1754 г., т. е. практически одновременно с реформой в России, австрийское правительство попыталось ввести налоги на соль и табак в Австрийских Нидерландах. И хотя делалось это постепенно и осторожно, в 1764 г. штаты Брабанта отвергли право центрального правительства на их введение. Аналогичная судьба постигла и акцизный сбор на сидр, который правительство Англии ввело в 1763 г. и было вынуждено отменить в 1766 г.

Так же, как в России, высокие пошлины вводились многими странами на ввозимые в них предметы роскоши, к числу которых относили даже кофе, чай, шоколад, табак и т. д. В 1784 г. в Англии, чьи финансы были подорваны длительной войной, были введены налоги на лошадей, кареты, ружья, кирпичи, черепицу, свечи, полотно, ситец, мужские шляпы,' изделия из золота и серебра и женские ленты. В последующие годы список был дополнен пудрой и духами. Вполне очевидно, что тяжесть таких налогов, вводившихся правительством У. Питта, ложилась прежде всего на состоятельные слои населения. Это, однако, не решало проблему государственного долга, который составлял

вто время 240 млн. фунтов стерлингов. И хотя доля налогов в доходах выросла с 12,9 до 15,1%, в 1798 г. правительство было вынуждено пойти на введение подоходного налога11^.

Среди других источников пополнения государственного бюджета была и практиковавшаяся во многих странах продажа государственных должностей и титулов. Наиболее известна подобная практика во Франции, хотя она имела место также в Дании, Венеции, Голландии, но не в России. Впрочем, введенное при Павле I взимание платы при производстве в следующий чин и при выдаче дворянских гербов сравнимо с аналогичными порядками, существовавшими в середине века

вАвстрийских Нидерландах. Еще одним средством борьбы с финансовыми неурядицами в Европе XVIII в. были лотереи, которые кое-где (например, в Вюртемберге) носили принудительный характер. В России, однако, они не прижились. Зато порча монеты и печатание бумажных денег получили распространение почти повсеместно. К этому средству прибегал, в частности, Фридрих II во время Семилетней войны. Обычной для многих европейских стран была в XVIII в. практика внутренних и внешних займов.

Вполне понятно, что первые обеспечивались прежде всего наличием в большинстве стран частных банков, которых в России не было. Источником же внешних займов были в первую очередь банкиры Голландии, Швейцарии и Генуи. В числе их должников значились такие разные по своему экономическому и политическому положению страны,

как Англия, Дания, Польша, Россия.

Общей для стран Европы была и озабоченность регулированием финансовой сферы, организацией учета доходов и расходов, причем примечательно, что наиболее серьезные попытки в этой области по времени совпадают с теми, что имели место в России. Так, создание петровских финансовых коллегий происходило примерно в то же время, когда Людовиком XIV во Франции была введена капитация, а Карл VI попытался осуществить финансовую реформу в Австрии. Последний, в частности, стремился таким образом преобразовать государственное казначейство, чтобы каждый его отдел ведал определенными финансовыми проблемами всей страны, а не всеми проблемами определенных провинций, как было до этого. Вторая четверть XVIII в. не отмечена серьезными финансовыми реформами, зато в середине века и, в особенности, с началом Семилетней войны серьезные преобразования были осуществлены в ряде стран, в первую очередь в тех, которые были вовлечены в конфликт.

Пристальным вниманием практически всех правительств европейских стран в XVIII в. пользовались проблемы судопроизводства, кодификации права186 и совершенствования полиции. В целом в большинстве стран наблюдается уменьшение степени жестокости наказания преступников и числа публичных казней. В период между 1734 и 1788 гг. в Швеции, Пруссии, Дании, Саксонии, ряде территорий Австрийской империи и во Франции была отменена пытка. Однако, как многим депутатам екатерининской Уложенной комиссии пытка казалась важнейшим средством дознания, так и французские парламенты согласились на запрет пытки для получения признания лишь в 1780 г., а пытки уже изобличенного преступника для получения сведений о его сообщниках — лишь в 1788 г. Неудачей закончились попытки ввести запрет на пытки в Ломбардии при императрице МарииТерезии.

186А.Н. Медушевский, что считает работы по кодификации права уже сами по себе являются частью процесса модернизации (Медушевский А.Н. Утверждение абсолютизма в России. М., 1994. С. 87—107).

17*

Первые попытки кодификации права в отдельных странах Европы относятся к концу XVII в. Так, в Дании первый кодекс был создан уже в 1688 г. В Швеции кодификационная комиссия была создана в 1686 г., кодекс был создан лишь к 1720-м годам, а принят только в 1734 г. В Австрии и Пруссии начало кодификационных работ относится соответственно к 1709 и 1713 гг. Однако в первом случае речь шла не о создании общегосударственного законодательства, а кодекса для Богемии и Моравии. В середине века попытки кодификации были предприняты вновь. Так, с 1746 г. шла работа над кодексом в Пруссии, и хотя он основывался на идеях Просвещения и получил известность, сравнимую с известностью Наказа Екатерины II, окончательно одобрен он не был и действовал лишь в отдельных провинциях. В 1753—1755 гг. проект гражданского кодекса был создан и в Австрии, но также не получил одобрения. Столь же неудачными были попытки кодификации и в ряде Итальянских государств, и в Саксонии. Длительная работа по кодификации в Австрии завершилась в 1766 г. разработкой проекта гражданского Уложения, но Государственным советом он одобрен не был. Основным итогом кодификационных работ при Марии-Терезии явилась Constitutio Criminalis Maria Theresiana 1769 г., основанная на законах императора Карла V еще XVI в. В 1776 г. в этот кодекс были внесены изменения, связанные с отменой пытки и ограничением смертной казни. И лишь при Иосифе II в 1787 г. новый кодекс (уложение о наказаниях) был введен в действие в ряде немецких провинций империи и в Галиции. В те же годы в Австрии появился и ряд частных кодексов — судебный устав, брачное право и др. После смерти Иосифа II его кодекс был отменен и в целом процесс кодификации завершился лишь к 1811 г.120 Необходимо отметить, что если в России кодификация была направлена прежде всего на упорядочение законодательства, а сложности ее были связаны с отсутствием традиций позитивного права, с недостатком квалифицированных юристов, особенностями правового сознания, а также с противостоянием отдельных социальных групп, то в большинстве европейских стран трудности были иного рода. Кодификация во многих странах Европы была направлена прежде всего на ликвидацию отличий в правовых системах отдельных провинций. В некоторых из них имелись собственные органы представительной власти, отстаивавшие сохранение традиционного для них права как признака территориальной автономии.

В ряде стран Европы в XVIII в., как и в России, были предприняты шаги по отделению судебной власти от административной. Наиболее последовательно это было осуществлено в Пруссии при Фридрихе II, в кодексе которого было даже записано: “Судья должен действовать по прямому смыслу закона, невзирая ни на какие высочайшие повеления”. Широкую известность приобрел случай с мельником из Сан-Суси,

отказавшимся сносить свою мельницу и заявившим королю: “Ваше величество, в Пруссии еще есть судьи”. Король отступил, и мельница сохранилась до наших дней. Однако в другом, не менее известном случае с мельником Арнольди король прямо вмешался в судебный процесс, сместил и заключил в тюрьму судей, вынесших, по его мнению, несправедливый приговор, хотя несколько судов разных инстанций, руководствуясь буквой закона, и подтвердили его. Гнев короля был столь велик, что своего места лишился даже великий канцлер. Его преемнику Фридрих заявил: “Знаешь ли ты, кто я? Я — глава правосудия в моем государстве и должен Богу дать отчет в исполнении этой обязанности”121. Случай с мельником Арнольди не был единственным примером вмешательства короля в судебный процесс, и, таким образом, даже применительно к Пруссии, чья судебная система считалась образцовой, нельзя говорить о полной независимости суда. Аналогично дело обстояло и в большинстве других стран. Если же принять во внимание, что судебные системы в них опирались на давние традиции и принципиально иную степень разработанности права, то достижения России по созданию в XVIII в. независимой судебной власти можно признать весьма значительными.

Как и для русского правительства, для правительств других ведущих стран Европы первостепенное значение имела проблема взаимоотношений центра и провинций. В значительной мере это было связано с частыми изменениями в результате военных конфликтов границ государств. Так, для Англии в первой половине века источником постоянного напряжения была Шотландия, где симпатией пользовались свергнутые с престола Стюарты. Во второй половине века роль нарушителя покоя отошла к Ирландии. Во Франции распоряжения центральных властей нередко встречали сопротивление в Гаскони, Бургундии, Лангедоке и Провансе. Присоединение к Франции Корсики, проданной ей Генуей в 1768 г., сопровождалось вооруженным сопротивлением местной крестьянской милиции.

Вновь включившиеся в состав крупных государств территории, особенно в начале столетия, зачастую получали статус автономии, как это имело место и в России с Прибалтийскими провинциями. Так, император Карл VI, получивший по Утрехскому миру 1713 г. значительные владения в Италии, управлял ею при помощи традиционного Испанского Совета Италии и неоднократно подтверждал, например, привилегии Неаполя. При Марии-Терезии, когда Неаполь и Сицилия были Австрией потеряны, правительство предприняло достаточно успешную попытку укрепления своей власти в Милане, и в 1757 г. Совет Италии был ликвидирован. В 1786 г. Иосиф II распространил на эти территории действие своих кодексов, что не вызвало сопротивления. Однако на других подвластных Австрии землях, в частности в Венгрии, попытки унификации управления провалились и

сопровождались восстаниями. Определенные особенности в управлении завоеванными и вновь присоединенными землями имелись даже в Пруссии, где, например, управление Силезией при Фридрихе II было замкнуто непосредственно на короля.

Для целей данной книги наиболее интересно, конечно, сравнение региональной политики России и Австрии, т. е. двух многонациональных и весьма обширных континентальных империй. Как уже говорилось в главе 5, Екатерине II удалось успешно справиться с проблемами, о которые споткнулся Иосиф II. Причину этому, на мой взгляд, следует искать прежде всего в том, что русскому правительству, в отличие от правительств других европейских стран, приходилось иметь дело в основном с народами, у которых не было опыта собственной государственности, а также сильных местных элит. Не случайно наиболее значительные особенности управления даже при Екатерине сохранялись в Прибалтике, где существовало национальное дворянство европейского типа.

При характерном для всей Европы, как и для России, процессе бюрократизации управления, общими для всех стран были проблемы компетенции чиновников, их профессионализма и коррупции. Столь же характерными для большинства стран были протекционизм, фаворитизм

ифракционность, игравшие существенную роль при назначении на ответственные должности и принятии решений. Даже в Пруссии, чья административная система считалась образцовой, Фридриху II не удалось установить новую, более рациональную систему подбора кадров,

ион был вынужден создать фактически параллельную систему органов власти, подотчетную лично ему. Во всей Европе, как отмечает Д. Блэк, “чиновники ощущали себя не государственными служащими, а владельцами должностей и работали не столько в рамках правовой, сколько политической ответственности”, что приводило к многочисленным конфликтам между звеньями аппарата122. Перечисление общих для европейских стран и России явлений, проблем и сходных реформ можно было бы продолжить187, однако и уже приведенные примеры достаточно ясно показывают, что развитие России шло в целом тем же путем, что и ее соседей по континенту, а осуществлявшиеся в ней преобразования продолжали начатую при Петре I модернизацию и европеизацию. Впрочем, и тут необходимо вновь повторить, что, как отмечает А.Н. Медушевский, “модернизация как объективная

187Перечислю еще некоторые: ликвидация Тайной к канцелярии Петром III, сходная с аналогичной реформой Фридриха II в Пруссии, установление при Петре III и Екатерине II политики веротерпимости, аналоги которой обнаруживаются в Пруссии и Австрии, реформа образования, осуществленная Екатериной II по австрийской модели, торговая политика, основанная на идеях меркантилизма и физиократов, поощрение предпринимательства, введение элементов свободного рынка, борьба с монополиями и др.

тенденция общественного развития сталкивалась... с непреодолимым препятствием — крепостным правом и связанными с ним социальными отношениями и структурами”12^. Крепостничество искажало, меняло содержание практически всех явлений и процессов, по форме схожих с аналогами в странах Европы. Правда, принятая в современной науке парадигма модернизации допускает ее “значительную вариативность в формах и направлениях”. Более того, стоит вновь вспомнить уже приводившиеся слова Ш. Эйзенштадта о том, что “слишком поспешный и решительный отказ от традиционных ценностей, норм и институтов без сопутствующего формирования новых приводит к срывам модернизации и попятным движениям в развитии”. И наоборот, “использование таких факторов, как клановая лояльность, большая семья, родственные и этнические связи, патернализм при проведении преобразований может обеспечить их устойчивость и органичность”124. Все эти наблюдения вполне применимы и к России, но возникает вопрос: можно ли отнести крепостничество к традиционным русским ценностям? Ответ на него выходит за рамки нашей темы, тем более что он имеет не только научно-историческое, но и социокультурное содержание. Для нас же важно еще раз подчеркнуть, что сохранение и упрочение в XVIII в. институтов крепостничества явилось залогом нового системного кризиса, сделавшего необходимым новые радикальные реформы.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В настоящей книге впервые была сделана попытка проследить историю реформ в России на протяжении длительного исторического периода как единый, целостный процесс. Опыт подобного анализа на материале XVIII в. показал, что начавшийся в 1690-х годах процесс преобразований шел практически непрерывно до 1796 г., т. е. в течение столетия. При этом при всех особенностях, при всей критике своих предшественников, с которой почти всякая новая властная группировка начинала свое правление, в целом в течение всего названного времени прослеживается определенная преемственность в направленности преобразований, в проблемах, стоявших перед властью, и методах их решения, что, естественно, не исключает эволюции и совершенствования последних. Вместе с тем интенсивность, характер реформ, их нацеленность на ту или иную сферу, степень их радикализма была, естественно, различной на разных этапах.

Со второй половины XVII в. Россия вступила в период системного кризиса, вызванного качественными изменениями в ее внутреннем и внешнеполитическом положении и означавшего, что она исчерпала возможности развития в рамках традиционализма. Сознание необходимости перемен латентно присутствовало в политике правящих кругов и выразилось в отдельных преобразованиях, осуществленных первыми Романовыми. Создавая почву для будущих радикальных реформ, эти преобразования, однако, сами по себе не могли вывести страну из кризиса, поскольку носили бессистемный характер и ограничивались в основном военной сферой.

Поскольку одним из важнейших проявлений системного кризиса явилась все возраставшая техническая отсталость России, представлявшая угрозу национальной безопасности страны, кризис мог быть разрешен лишь путем радикальных преобразований модернизационного характера, ставших, таким образом, насущной необходимостью. Одновременно этот же кризис сделал возможными реформы Петра Великого, составившие основное содержание истории России первой четверти XVIII в. и явившиеся наиболее радикальными из всех, рассмотренных нами. По своим масштабам, глубине и интенсивности они не имеют аналогов во всей русской дореволюционной истории.

Петровские реформы ознаменовали собой переломный момент в истории России и в значительной степени предопределили

развитие страны. В ходе этих реформ была создана новая, основанная на бюрократических принципах, более современная и эффективная система управления страной,

современные армия и флот. Также была осуществлена реорганизация социальной структуры, хозяйства и финансовой системы, возникли новые отрасли промышленного производства; заложены основы светского образования и науки, произошли качественные изменения в быту и культуре. Важнейшее значение петровских реформ связано с преодолением кризиса традиционализма. Вместе с тем итоги и результаты реформ в целом были внутренне противоречивы.

Во-первых, в ходе петровских реформ был сохранен и, более того, упрочен институт крепостничества, составлявший важнейшую особенность социальной организации русского общества, оказывавший сильнейшее воздействие на все процессы в социальной, политической и экономической сферах на протяжении всего последующего периода и ставший основой нового системного кризиса, который проявился к середине XIX в. Между тем в настоящей книге выдвигается предположение, что на этом этапе существовала историческая альтернатива: в условиях коренной реорганизации всех социально-политических структур и институтов преобразователь имел реальную возможность реформировать и данную сферу, не опасаясь сколько-нибудь серьезного сопротивления со стороны еще не оформившегося в самостоятельную силу дворянства. Во-вторых, основная направленность петровских реформ, осуществлявшихся преимущественно насильственными методами, была связана с созданием военизированного полицейского государства с жесткой социальной иерархией, полностью подчиненной интересам этого государства и им контролируемой. Однако одновременно петровские реформы заложили основы сословной организации, предполагающей элементы самоуправления, т. е. определенной самостоятельности отдельных социальных корпораций и, соответственно, зачатки гражданского общества. Здесь заключен еще один итог реформ Петра — возникновение новой модели взаимоотношений власти и общества. В самом обществе происходят процессы секуляризации, ведущие к выделению личности, индивидуализация. Таким образом, создаются предпосылки к складыванию общества нового типа — общества в парсоновском значении этого слова. По существу речь идет о двух противоположных началах, двух альтернативных вариантах развития, которые были заключены в итогах петровских реформ и борьба между которыми в значительной мере и составила содержание последующих десятилетий.

Второй этап в истории русских реформ XVIII в. наступил после смерти Петра I. Как показано в книге, вопреки сложившимся в историографии представлениям и несмотря на прозвучавшую в то время определенную критику петровских реформ, никаких серьезных

отступлений от его линии и тем более контрреформ осуществлено не было. Это был период испытания реформ Петра жизнью, проверки их на прочность, период своего рода адаптации новых социальных, политических и культурных институтов к российским реалиям. В целом петровские реформы именно тогда доказали свою необратимость и, соответственно, довольно высокий уровень органичности этим реалиям. Вместе с тем темпы собственно преобразований резко снизились: наступило время естественной “передышки”, необходимой для привыкания общества к новым условиям, осознания и усвоения им новых ценностей и одновременно укоренения основных итогов реформ. Минимальные, в основном институциональные реформы, осуществлявшиеся в трудных финансово-экономических условиях, были направлены преимущественно на некоторую коррекцию отдельных результатов преобразований Петра и связаны с приведением созданной им политической системы в соответствие с ресурсами страны. Династический кризис и обусловленная им относительная слабость политической власти, усугублявшаяся финансовой нестабильностью, приводят к значительным уступкам государствен- но-полицейского начала сословному, выразившихся прежде всего в укреплении дворянства как самостоятельной политической силы. Громко заявив о своих корпоративных интересах во время событий 1730 г., дворянство затем постепенно добивается законодательного оформления ряда своих привилегий, что в совокупности означало по существу весьма серьезное изменение в социальном строе страны. Это становится важнейшим фактором развития России, оказывающим влияние и на характер последующих преобразований.

Третий этап в истории реформ XVIII в. начинается во второй половине 1740-х годов. К тому времени завершается адаптация петровских новаций к русской жизни, на историческую сцену выходит новое, послепетровское поколение, для которого реформа

— неотъемлемая часть политической жизни. В результате осуществляется ряд серьезных, достаточно радикальных преобразований в хозяйственно-экономической сфере, которыми фактически открывается новая страница в истории реформ, связанная с использованием не просто реальных западноевропейских образцов, но достижений социальной и экономической мысли. Борьба,между двумя названными выше началами обостряется, однако в силу субъективных обстоятельств, связанных прежде всего с личностными особенностями Елизаветы Петровны, конфликт не получает своего разрешения. Нереализованными остаются и многие реформаторские замыслы. Завершается этот этап политическими реформами Петра III, основная направленность которых связана с укреплением привилегированного положения и усилением политического влияния дворянства. Сословное начало, таким