Аисткам

изложена короче и четче^. Черновик документа находится в известном сборнике законодательных проектов Екатерины в РГАДА^82, характеристику которому дали сперва Н.Д. Чечулин, а затем М. Раев^З166. В тексте документа имеется указание на дату его составления: “в сем 1785 году”. Новый законопроект также замысливался в форме манифеста и также начинается полным императорским титулом. После него говорится о необходимости сохранения целостности Российской империи, для чего и нужен твердый порядок престолонаследия. В основе этого порядка — наследование короны по принципу “старший сын после отца”, а при пресечении потомства — переход короны к брату умершего царя. При пресечении мужского потомства трон переходит к старшей сестре и т. д.167

Причина отказа императрицы от введения в действие и этого варианта закона о престолонаследии, думается, та же, что и в первом случае. Более того, факт отказа чрезвычайно важен для понимания того, как Екатерина представляла себе новую систему законов. Законодательство о престолонаследии должно было стать составной частью свода “фундаментальных” законов, регулирующих политический строй государства, опирающегося на сословную

166Раев, впрочем, на работу своего предшественника, по-видимому, не обратил внимания и утверждал, что самая поздняя дата, встречающаяся в сборнике, — 1787 г., в то время как Чечулин обнаружил документ с датой 1790 г. (л. 445 об.). Это верхняя хронологическая рамка. Что же касается нижней, то это, видимо, 1785 г., августом которого датирован документ на л. 180.

167Проект 1785 г. со всей очевидностью свидетельствует, что по крайней мере тогда Екатерина не помышляла о передаче трона внуку. В проекте прямо говорится: “По кончине Нашей принять корону сея державою любезнейшему (исправлено из: любезному) сыну и наследнику (зачеркнуто: нашему) цесарев[ичу] велик[ому] князю Павлу Петровичу] и царствовать до кончины его” (РГАДА. Ф. 10. Оп. 1. Д. 17. Л. 206 об.).

организацию общества. Не случайно сюжет престолонаследия зафиксирован исследователями еще в ряде черновых проектов императрицы, в частности, в сборнике выписок из труда Блэкстоуна, хранящемся в Российской государственной библиотеке (РГБ)^ Изучавший его М. Раев датировал составление сборника 1774— 1782 гг.З^ Первая дата — год французского издания труда Блэкстоуна, которым пользовалась Екатерина. Раев приводит также цитату из ее письма к Ф.М. Гримму 1776 г. о чтении ею этой книги уже в течение двух лет. В самом сборнике он обнаружил ссылку на Устав благочиния 1782 г. Основываясь на своей датировке, Раев предполагал связь между проектом создания Главной расправной палаты, которой уделено особое внимание в выписках из труда Блэкстоуна, и работой Екатерины над текстом “Учреждений.о губерниях” в 1774—1775 гг. Между тем в проектах создания Главной расправной палаты имеется немало ссылок на “Учреждения”, что дает основание говорить, что сборник был составлен не ранее 1776 г. Раев считает, что Екатерина читала труд Блэкстоуна и делала выписки из него параллельно с работой над законопроектами, попавшими в сборник РГАДА, о котором речь шла выше. Аналогичной точки зрения придерживается и Омельченко, но он датирует сборник РГБ 1785—1787 гг., а проект создания расправной палаты 1785 г.386 Однако трудно представить, чтобы императрица одновременно читала и конспектировала труд Блэкстоуна и составляла на его основе свои законопроекты. Об этом свидетельствует и развитие темы престолонаследия.

Схема, изложенная в сборнике РГБ, восходит к английскому праву и, за исключением некоторых деталей, аналогична проекту 1785 г. Так, если

впроекте Манифеста говорится лишь о том, что наследник престола должен быть греко-российского вероисповедания, то в выписках из труда Блэкстоуна оговаривается, что если супруг царствующей императрицы не православный, то он не может участвовать в управлении. Здесь же рассматривается проблема регентства при малолетнем или больном монархе. Утверждение регента осуществляется Сенатом или Главной расправной палатой. Показательно, что и в проекте Манифеста 1785 г., и

втексте сборника РГБ ничего не говорится о возможности передачи трона матери малолетнего наследника, что, вероятно, связано с отношением Екатерины к великой княгине Марии Федоровне. Совершенно иначе выглядит раздел о престолонаследии в “Наказе Сенату”, составленном в 1787 г.^8? Здесь это уже не самостоятельный акт, исходящий от имени верховной власти, а часть более обширного и многопланового законодательства с характерной для позитивного права безличной формой. Ни сама Екатерина, ни тем более Павел не упоминаются. Согласно Наказу, за самодержцем остается право назначения наследника, но оговаривается, что он должен быть “ближной по крови рода

императорского величества”. Провозглашение наследника законным государем поручается Сенату (о Главной расправной палате здесь уже речи нет), которому новый государь должен принести присягу. Последнее заслуживает особого внимания, поскольку должно было стать важным шагом в создании “законной монархии”, в которой государь также ответствен перед народом за исполнение законов, как и его подданные перед ним. Тут уместно вспомнить, что идея принесения государем присяги излагалась уже в проектах “фундаментальных законов” И.И. Шувалова. В последующих разделах законопроекта подробно рассматриваются причины, по которым наследник престола может быть отрешен “от наследства”, а также порядок назначения регента. Причем на Сенат возлагается ответственность за соблюдение закона о престолонаследии и связанных с ним процедур во всей их полноте.

Таким образом, в том, что касается датировки работы Екатерины над законопроектами, можно утверждать, что первоначально она делала выписки из труда Блэкстоуна и в результате появился проект о Главной расправной палате, а затем и проект манифеста о престолонаследии. Позднее императрица приступила к составлению Свода государственных установлений, в составе которого и был проект “Наказа Сенату”. Иначе говоря, разработка проекта Главной расправной палаты предшествовала работе над “Наказом Сенату” и, более того, вероятно, создание последнего было связано с невозможностью реализовать первый. В свою очередь, эта невозможность была связана с тем, что проект Главной расправной палаты основывался на трех жалованных грамотах, из которых в действие были введены лишь две, ибо предусматривал, что во втором (верховный, уголовный суд) и третьем (высший совестный суд) департаментах палаты заседают сменяемые каждые три года выборные от трех сословий, в том числе от государственных крестьян^88. К сказанному следует добавить, что, по сведениям Омельченко^89, Екатерина подготовила также проект устава земского благочиния, составленный по образцу Устава благочиния 1782 г. Историк сообщает лишь, что проект был составлен “позднее” 1782 г., но можно предположить, что не позже 1785 г., ибо устав должен был быть органической частью общего законодательства о государственных крестьянах, куда входили жалованная грамота к ним и проект Главной расправной палаты. Невозможность ввести их в действие заставила Екатерину попытаться действовать иначе, начать, так сказать, с другого конца, в связи с чем она и приступила к работе над Сводом государственных установлений.

Наиболее важные из законодательных проектов Екатерины II последних лет ее царствования довольно подробно изучены, а отчасти и опубликованы Омельченко. Это, а также то, что они остались нереализованными, избавляет от необходимости их детального анализа в данной работе. Необходимо сказать лишь об их общей направленности,

454 1$ ч*' *,• и* , Глава 5 \ '•-£* ^ Ш

как об определенной исторической альтернативе.

Прежде всего замечу, что, помимо Свода государственных установлений, с середины 1780-х годов и до конца жизни Екатерина работала над целым рядом проектов в области имущественного, семейного, уголовного и других разделов права. В совокупности они должны были практически полностью обновить законодательную основу Российского государства и превратить его в “законную монархию”, т. е. в страну с монархическим устройством политической власти, основанную на строгом и обязательном соблюдении закона, регулирующего все сферы жизни и функционирования общества, государственного аппарата и самого монарха. В этом смысле политический идеал, который Екатерина стремилась претворить в жизнь, был близок к возникшему много позже понятию правового государства*.

Важнейшее место в рассматриваемых проектах занимают вопросы характера и полномочий императорской власти. Здесь вновь звучит мысль о гибельности для России какой-либо иной власти, кроме самодержавной, т. е. единоличной. Причем “основание самодержавия суть мудрость, кротость и сила. Мудрость избирает полезное общему доброму, кротость употребляет спосо-

*“В целом правовое государство ассоциируется с такой организацией государственной и общественной жизни, которая характеризуется господством права и верховенством закона, призванных обеспечить признание и гарантию прав и свобод всех граждан во всех сферах жизни, а со стороны граждан — уважение законов и институтов существующей системы. <...> Правовое государство в отличие от деспотического или полицейского само себя ограничивает определенным комплексом постоянных норм и правил. Государство становится правовым именно потому, что подпадает под власть права” (Гаджиев К.С. Введение в политическую науку. М., 1997. С. 148—149). Это понимание сущности правового государства, характерное для конца XX в., несомненно корреспондирует с идеалами Екатерины.

бы, споспешествующие оному же добру; сила и власть приводит и то и другое в действительное исполнение”^. Одновременно “Императорская величества власть есть, самодержавная, которая никому на свете о своих делах ответу дать не должно, но силу и власть имеет свои государства и земли по своей воле и благомнению управлять”. Императорская власть имеет три рода “преимуществ”. Во-первых, она принадлежит одной “особе”, которая “есть освященная, понеже святым миром помазанно и короновано”. Все подданные приносят ей присягу в верности, и она выше всех чином, достоинством, властью и имуществом. Во-вторых, она обладает законодательной властью, правом заключать мир и объявлять войну, направлять за границу послов, “жаловать достоинства, чины и имения”, а также правом помилования. Наконец, в- третьих, только императорская власть обладает правом чеканки монеты и установления в государстве единых мер и весов^.

На первый взгляд, устанавливаемая проектом императорская власть неограниченна и неподотчетна, т. е. бесконтрольна. Однако уже сам факт определения характера и прерогатив этой власти в законе по существу и означал ее ограничение: власть дана императору не от Бога, и потому он волен казнить и миловать по своему усмотрению, а утверждена законом и основана на определенных принципах, только в рамках которых можно и казнить, миловать. Вспомним также, что согласно “Наказу Сенату” вступающий на престол государь приносит присягу. Все это подразумевает, что, если государь ее нарушает, т. е. нарушает принципы, на которых покоится его власть, действует вразрез с интересами государства и подданных, он лишается самого права быть государем. Иначе говоря, государь только тогда государь, когда он действует во благо народа, в противном случае он становится деспотом и оказывается вне права, вне закона.

Подданные Российской империи, согласно проекту, делятся на “три рода”, т. е. три сословия: дворянство, “обыватели градские” и “обыватели сельские”, а каждое из них, в свою очередь, — на шесть степеней, в соответствии с данными им жалованными грамотами. И “со все[ми] жителей губерний всероссийских обходиться наравне, аки суть подданные императорского величества”, и “Всероссийской империи всяких чинов и состояния людям суд и расправа да будет всем равна”. Это основа справедливости и законопорядка: “Без суда и расправы да не лишиться никто ни чести, ни состояния, ни имения, ни жизни”. Судить же можно только по закону, причем закон обратной силы не имеет, а на уголовные преступления устанавливается десятилетний срок давности. Наказанию подлежат только противозаконные действия, поступки, но никак не мысли и слова. Неотъемлемым правом граждан является право на самоуправление и свободу вероисповедания.

Что же касается закона, то он должен быть справедлив, но не слишком строг, не “кровав”, ибо “строгость законов есть верной признак,

456 ь-r ' Глава 5 i \

что та земля имеет потаенная немочи или по крайней мере слабость в установлении”. И “когда закон кровав, тогда сумнение родится о власти, составляющей оной”, ведь “кровавой закон доказывает недостаток законодательства и слабость во власти исполнительной”. Закону надлежит прежде всего быть справедливым, а “судья должен судить по словам закона”. Решение же судьи, “не сходное со здравым рассудком или не справедливое, не сходно и законам”, причем “обычаи не имеют силу закона”. Толковать закон следует в “простом, обыкновенном, общенародном смысле”. При обнаружении разницы между двумя законами действует тот, который издан позднее. Если смысл закона непонятен, то надо вникнуть в причину его издания, сравнить с другими законами, а если и тогда “слова не имеют никакого назначения или же в простом смысле нелепы окажутся, тогда понимать их в смысле здраваго расудка”^92.

Главный орган исполнительной власти, контролирующий работу всех остальных органов управления, согласно проекту, — Сенат, состоящий из четырех департаментов. Он же в более позднем варианте — высшая апелляционная инстанция по судебным делам. В предшествующем варианте проекта эта роль отводилась Главной расправной палате как высшему органу судебной власти. О втором и третьем ее департаментах сказано выше. В первом заседает “законоведец или юстиц-канцлер” с двумя советникамии и двумя асессорами. Он следит за соблюдением законов во всех судебных инстанциях и принимает на них жалобы. Ему на экспертизу, и это особенно важно отметить, посылаются все проекты новых законов. Он имеет также право предоставлять Сенату и государю свое мнение о новых законах и их соответствии уже существующему законодательству: “законоведец” “есть аки уста законов, пишет и говорит не инако, как словами закона”. Помогают “законоведцу” 20 заседателей — профессиональных юристов с университетским образованием. Организация в стране юридического образования также входит в его обязанности. На первый департамент возлагается еще одна важная функция: собрать, наконец, все ранее изданные законы, “отбросить” негодные, а оставшиеся издать в виде свода действующих законов, т. е. осуществить кодификацию законодательства

— то, с чем не справились многочисленные уложенные комиссии XVIII

в

Таково вкратце содержание политической части последних законопроектов Екатерины, которые должны были послужить продолжением ее реформ. Им не суждено было увидеть свет. Вероятно, для того было немало причин. Здесь и неблагоприятные условия, связанные с русско-турецкой войной 1787—1791 гг., и смерть Потемкина с последовавшим за нею изменением в расстановке сил при дворе, и все более усиливавшиеся разногласия императрицы с сыном, которые вызывали у нее небезосновательные опасения за судьбу своего наследия.

“Зиму 1787 и начало 1788 года, — записала Екатерина, — употребить на составление главы о Сенате и Сенатскаго порядка, и Наказа. Сие учинить с прилежанием и чистосердечным радением. Буде же в сообщении критики найдутся препятствии и скучные затруднении, либо лукавые, то всю работу положить в долгой ящик, ибо не вемь, ради кого тружусь, и мои труды и попечение, и горячее к пользе империи радении не будет ли тщетны, понеже вижу, что мое умоположение не могу учинить наследственное”^4.

Нельзя сказать, было ли вообще возможно введение разработанных Екатериной проектов, и если бы они были введены, то какое воздействие оказали бы на развитие русского общества и государства, сколько десятилетий последовательной политики в том же направлении потребовалось бы, чтобы посеянные ею семена дали всходы и принципы законности укоренились в русской жизни и сознании русских людей. Несомненно лишь, что в совокупности новые законы содержали в себе для России еще одну историческую альтернативу, которая при благоприятных условиях могла бы приблизить страну к правовому государству и гражданскому обществу. Смерть Екатерины II в ноябре 1796 г. прервала этот процесс.

Завершая обзор реформ Екатерины Великой, остановлюсь еще на двух вопросах — политике в финансовой и культурной сферах. Как уже отмечалось в первом разделе данной главы, дореволюционные историки не были склонны видеть в финансовой политике Екатерины какие-либо новации, в то время как С.М. Троицкий (практически единственный из советских историков, кто

касался этого вопроса) специально подчеркивал, что именно при Екатерине впервые в русской истории был составлен бюджет государства. Американский историк Ле Донн прямо пишет о реформе финансовой сферы, имея, впрочем, в виду прежде всего реорганизацию управления ею-^.

Действительно, основная проблема, стоявшая перед Екатериной, или, правильнее сказать, единственная проблема, которую она видела, заключалась именно в упорядочении управления финансами и прежде всего в создании системы централизованного учета доходов и расходов государства. Экономическая мысль того времени в большей степени была озабочена проблемами соотношения промышленности и сельского хозяйства, торговой политики, роста благосостояния государства за счет увеличения населения, чем проблемами финансового обращения, бюджетного дефицита, денежного кредита и пр. Каких-либо значительных теорий, пользовавшихся всеобщей признательностью и популярностью и потому непременно ставших известными Екатерине, еще не существовало. Почти не было в современной ей Европе и достаточно удачных примеров регулирования финансов. Наиболее развитые системы кредита существовали в Англии и Объединенных

458 ь-r ' Глава 5 i \

Провинциях (в совсем маленькой, по сравнению с Россией, Англии, например, к концу века было несколько сотен частных провинциальных банков^96), однако они имели длительную историю, складывались веками и в совершенно иных исторических условиях.

С проблемой отсутствия достоверных данных о доходах и расходах государства Екатерина столкнулась сразу же по вступлении на престол. И почти сразу же она начала предпринимать шаги по наведению порядка в этой сфере. В результате сенатской реформы 1763 г. контроль за финансами был возложен на первый департамент Сената, что явилось предпосылкой в дальнейшем к сосредоточению его в руках генералпрокурора. Однако в марте 1764 г. была предпринята попытка восстановить значение Камерколлегии, которой был дан указ о ее обязанностях^97. Почти одновременно назначенному генералпрокурором Вяземскому было приказано составить роспись всех государственных доходов и расходов, к чему были привлечены губернские прокуроры. Работа растянулась на несколько лет, что было связано прежде всего с тем, что учет не был налажен не только в центре, но и на местах, где разными статьями дохода ведали множество различных учреждений. Данная проблема была решена в ходе губернской реформы 1773 г., когда в губерниях были созданы губернские казенные палаты, а в уездах — должности уездных казначеев. На первый взгляд, как и в других сферах, это вело к децентрализации управления финансами, но на деле с созданием Экспедиции

459 т^‘Х Глава 5 и

государственных доходов, подчиненной непосредственно императрице, возникла жесткая вертикаль, позволявшая достаточно оперативно получать всю необходимую информацию. Непосредственным главой Экспедиции был генерал-прокурор, именовавшийся государственным казначеем. Он же возглавлял Монетный двор и Ассигнационный банк, созданный в 1768 г. Таким образом, по словам Ле Донна, Вяземский был фактически “прототипом министра финансов”^. Такая его роль была связана не столько со стремлением императрицы придать подобный статус его должности, сколько с личными качествами Вяземского. Уже в 1793 г. сменивший его на посту генерал-прокурора А.Н. Самойлов потерял должности главного директора Ассигнационного банка и государственного казначея. Значение реформы, считает Ле Донн, было “в создании более простого и хорошо организованного механизма сбора доходов и обеспечение постоянного притока наличных денег, таким образом, что размеры расходов и доходов, по крайней мере в мирное время, были всегда известны и содержались в относительном балансе”. Историк подчеркивает, что “это было достаточно значительное достижение для восемнадцатого века, и реформа организации финансов является одним из важнейших компонентов” реформ Екатерины в целом^.

Еще одной важнейшей новацией в финансовой сфере было, конечно, введение в 1769 г. бумажных денег — ассигнаций. В литературе можно найти немало высказываний по поводу неразумности проводившейся правительством политики, результатом которой было падение курса ассигнаций, за 100 рублей которых к концу царствования Екатерины давали около 69 копеек серебром. Впрочем, надо заметить, что падение курса началось лишь примерно с середины 1780-х годов и в дальнейшем было в значительной степени связано с трудностями второй русскотурецкой войны. Это, в свою очередь, стало одной из причин резкого повышения цен на продукты в конце 1780-х — начале 1790-х годов. Необходимо также принять во внимание, что то был первый опыт выпуска бумажных денег. И опыт в целом удачный. Он доказал довольно высокую степень доверия к правительству, а бумажные деньги с тех пор существуют в обращении и поныне.

О степени доверия к правительству Екатерины свидетельствует и то, что ей удалось получить первые в русской истории иностранные займы, в которых было отказано ее предшественнице. С того времени выплаты по внешнему долгу становятся постоянной статьей расходов государственного бюджета. Оценка данного явления, как и рассмотрение распределения различных иных расходных и доходных статей бюджета, а также вопрос о его постоянно увеличивавшемся дефиците выходят за рамки нашей темы. Замечу лишь, что это был путь, по которому шло большинство европейских государств того времени. Что же касается налоговой сферы, то никаких принципиальных новшеств в нее

460 , ' u*; ft Глава 5 ' u -'Mr-',

Екатериной внесено не было: хотя доля косвенных налогов продолжала увеличиваться, основной статьей государственных доходов оставались подушная подать и оброчные сборы.

В заключение обзора важнейших реформ Екатерины Великой необходимо коснуться сферы духовной культуры. В отличие от петровских преобразований, среди новаций Екатерины II мы не находим законодательных актов, прямо направленных на создание определенных норм духовной жизни общества, образцов поведения, времяпрепровождения и т. д. Направление их развития уже было задано в первой четверти века, не требовало специального регулирования, и потому, на первый взгляд, эта проблематика не имеет прямого отношения

кнашей теме. Однако на деле те изменения в духовно-культурной сфере, которые происходили в екатерининское время, являлись как бы фоном ее реформ и были связаны с ними теснейшим образом. Поэтому необходимо, хотя бы вкратце, обозначить важнейшие их черты.

Если при Елизавете Петровне посеянные Петром Великим семена новой русской культуры дали первые всходы, то при Екатерине, образно выражаясь, появились и первые реальные плоды. Именно применительно

кекатерининскому времени уже можно говорить о существовании новой русской национальной литературы, русской национальной школы живописи, архитектуры, музыки и т. д. Именно к концу века в основном завершается процесс складывания русского литературного языка и даже, как отмечают палеографы, современного почерка. Именно в это время происходят важные изменения в историческом сознании, вновь возникает интерес к допетровскому прошлому России, появляются первые образцы рефлексии по поводу выбора исторического пути, места и роли России в мире. Именно во второй половине XVIII в. на русской исторической сцене появляется такой особый социальнокультурный феномен, каким была русская интеллигенция со свойственным ей чувством вины перед народом. Именно тогда наступает новый этап в формировании русского национального самосознания с характерным для него чувством национальной гордости и патриотизма.

Понятно, что все названное было вполне закономерным итогом развития соответствующих процессов на протяжении ряда десятилетий. Однако екатерининское время было в этом смысле чрезвычайно благоприятным, в чем в значительной мере заслуга самой императрицы. Ее царствование, даже несмотря на то, что именно на него пришлось восстание Пугачева, было в целом временем политической стабильности, предсказуемости. Власть, если и не создала, то по крайней мере имитировала атмосферу диалога168, партнерские взаимоотношения с

168Наиболее ярким примером была, конечно, журнальная полемика Екатерины с Н.И. Новиковым, чрезмерно идеологизированная большинством советских историков (см. подробнее: Каменский А.Б. “Под сению Екатерины”. С. 376—378). Между тем само по себе это было