Аисткам

дворянства сказывалось на усилении крепостничества. Рассмотрю поэтому некрторые аспекты развития правового статуса дворянства в екатерининское время, и в частности, те, что касаются его владельческих прав.

Как мы видели, на протяжении всего послепетровского периода борьба дворянства с государством за свои сословные права, предпосылки которой была заложены петровскими реформами, была для дворян достаточно успешной. Своего рода ее апофеозом была попытка закрепить эти права и в особенности права, связанные с владением крепостными, в проекте елизаветинского уложения. Важной вехой стал Манифест о вольности дворянской 1762 г. Екатерина, взойдя на престол, Манифест не конфирмовала, как не утвердила она и проект Комиссии 1763—1764 гг. В стране попрежнему не существовало позитивного законодательства, в котором бы четко было записано монопольное право дворянства на “крещенную собственность” и определены его владельческие права. Данная лакуна в законодательстве ясно ощущалась самими дворянами, группа которых в 1770-е годы писала: “До сего времени не видно нигде никакого акта или установления государственного, каким образом могут дворяне управлять своими крестьянами”^. И тут вновь необходимо обратиться к взглядам Екатерины на проблемы собственности и свободы. Современная юриспруденция знает восходящее еще к римскому праву различение права собственности и права владения (обладания). Последнее понятие уже и включается в первое наряду с правом использования и правом распоряжения^. В одном из проектов Екатерины читаем: “О порядке, свойственном всем обществам. Всякой помещик знает свою отмежеванную границу — земля, лес и все угодье его. Мужик его же и все, что сей нажил и выработал его же. Уговорить помещика, чтоб он что уступил из сего его собственности (курсив мой. — А.К.), кажится нету возможности.:. Однако порядок, свойственный всем обществам...

есть порядок должностей и прав взаимных, которых установлении есть необходимо нужно для наибольшее возможное умножение произращений, дабы доставить роду человеческому наибольшее возможное количество щастья и наибольшее возможное умножение. Ничто так просто и легко понять, как правилы, коя оснуют того порядка. Оне все заключены в трех в ястве правы собственности: 1. собственность личная... без нее нету уже собственности в движимого, ни собственности в недвижимом, ни общество; 2. собственность движимаго; 3. собственность недвижимаго. Великое умножении произращении не может иметь место без великой свободности. Нету

возможности понять права собственности без вольности”^. В другом проекте находим, что понимала сама императрица под движимым и недвижимым имуществом: “Недвижимое есть земля, деревня, дом, завод, мельница, строение, усадьба. Недвижимая есть земля пахотная, луга, сенокосы, выгоны, леса, кустарники, болоты, огород, сады, река, речка, ручеек, озеро, пруды, колодец. Движимое есть деньги, алмазы, домашной всякой скарб, животные”^61. Как видим, в этом списке крестьянские души не упомянуты. Но не скрыты ли они под термином “деревня”? Тут надо вспомнить, что юридическая практика того времени рассматривала крестьян как самостоятельный объект купли и продажи. Иначе в условиях разрешенной продажи крестьян без земли и не могло быть. Два перечня объектов недвижимости отличаются друг от друга тем, что в одном перечислены земли со строениями на них и сами строения, а в другом — незастроенные земли. Если бы императрица рассматривала крестьян как один из вариантов недвижимого или движимого имущества, она должна была указать их отдельно. Другое дело, что на практике покупка деревни означала и покупку крестьян, но нас в данном случае интересует мысль законодателя.

Приведенные отрывки позволяют сделать и некоторые выводы относительно того, различала ли Екатерина право собственности и право владения. На первый взгляд, именно о праве собственности идет речь, когда императрица рисует ситуацию, существующую de facto и оформленную нормами в большей степени обычного, чем писаного права. Однако из дальнейшего становится ясно, что само понятие собственности Екатерина связывает с личной свободой, рассматривая ее как одну из форм собственности. Без личной свободы, справедливо считает она, отношения собственности вообще не могут существовать, а без них, в свою очередь, не может быть порядка в обществе. Таким образом, хотя и не выраженное терминологически, различение права собственности и права владения в приведенных текстах все же присутствует.

Перед Екатериной стояла сложная и почти невыполнимая задача. При создании позитивного законодательства о правах и привилегиях отдельных сословий, а следовательно, и дворянства, у нее, казалось бы, было только две возможности. Она могла зафиксировать в позитивном плане право собственности дворян на крепостные души, причем зафиксировать его как исключительную дворянскую привилегию. Другая возможность была в том, чтобы в соответствии со своими убеждениями решительным образом изменить ситуацию и, не ликвидируя крепостное право в принципе, определить его временный, условный характер — как право владения, а не собственности. Второй путь был чреват серьезными опасностями и в реальных политических обстоятельствах второй половины XVIII в. практически неосуществим, поскольку это значило открыто заявить, что правительство взяло курс на постепенную отмену крепостного права. Посмотрим, какой выход нашла Екатерина.

миссией. Первый из них и важнейший для данного вопроса — это “Проект правам благородных” Комиссии о государственных родах жителей. Его авторами были Я.А. Брюс и, вероятно, Ф.Г. Орлов. Оба были людьми весьма близкими ко двору, и можно не сомневаться, что составленный ими проект в значительной мере отражал позицию императрицы. По существу единственная статья проекта, непосредственно связанная с крепостным правом, двенадцатая гласила: “Благородные имеют право владеть деревнями по узаконениям”^, Сразу же заметим, что статья сформулирована таким образом, что “крещенная собственность” как самостоятельный объект владения здесь опять же не упомянута, а право владения деревнями сформулировано не безусловно, но ограничено иными законами. При этом в комментарии Дирекционной комиссии, сделанном при представлении проекта в Большое собрание Уложенной комиссии, отмечалось: “Как далеко власть и право владельца над его деревнями простирается, о том поручено трудиться комиссии о имениях”. Данный комментарий свидетельствует, что Дирекционная комиссия под “деревнями” имела в виду собственно крестьян. Отсюда и следующие пять статей проекта, посвященные уже не праву дворян владеть крепостными, а праву делать их свободными. Статьями 13—16 вводится неизвестное доселе понятие “свободные деревни”, которые снова переводить в крепостное состояние запрещается. Причем законодатель явно стремйлся стимулировать дворян “право владения крепостных своих деревень переменить на право деревень свободных”, вводя в проект разрешение на беспошлинную продажу и неограниченное дарение таких деревень. Статья 17 проекта также предоставляла дворянам право “частно крепостным своим людям давать свободу”. Дирекционная комиссия от себя добавляла: “Но могут ли люди частно продаваемы быть, о том будет делать положение Комиссия о государственных родах...”. Первоначально в проект была внесена статья, которой объявлялось, что “донос и свидетельство на благороднаго крепостнаго его человека недействительный”. Дирекционная комиссия ее исключила, заметив, что этот вопрос находится в компетенции Комиссии о правосудии. Таким образом, хотя косвенно факт владения крепостными был в проекте подтвержден, но прямо об этом не говорилось, а упор был сделан на возможности освобождения крестьян. Не случайно названные статьи проекта вызвали при его обсуждении в Большом собрании ожесточенный отпор апологетов крепостничества, потребовавших статьи о свободных деревнях из проекта исключить. Однако и при доработке проекта они не только не были исключены, но подверглись лишь незначительной редакции^.

Комиссией о государственных родах был также разработан проект прав “нижнего рода людей”, т. е. крестьянства. Проект предусматривал наличие трех категорий крестьян — государственных, помещичьих и свободных. Последние, как предполагалось, арендуют землю у

444 Глава 5

помещиков или у государства. Иначе говоря, фактически, хотя опять же не прямо, но косвенно разъяснялось, что в случае освобождения крестьян определенной деревни земля остается в собственности помещиков. Необходимо отметить два важных момента. Во-первых, новацией было введение категории свободных крестьян, которая, по-видимому, должна была образоваться в результате освобождения целых деревень или отдельных крестьян. Во-вторых, важно, что крепостные крестьяне выступают здесь как объект права. За ними закреплялась собственность на движимое имущество, но право распоряжения им ограничивалось необходимостью получения разрешения помещика. Крепостной крестьянин получал и определенные судебные права. Он подлежал суду помещика по всем делам, за исключением уголовных, причем специально оговаривалась необходимость соблюдения “умеренности” при наказании. В случае злоупотребления помещиком своей властью за крестьянином оставалось право подать на него иск. Запрещалось также при продаже крестьян разделять семьи^64.

Думаю, не прав Омельченко, считающий, что данный проект лишь фиксировал уже существующую ситуацию, хотя и отражал “стремление предохранить сословные и междусословные отношения от острых конфликтов”, а “единственно, в чем проект мог затронуть интересы...

дворянства, это в самом факте государственного регулирования и законной регламентации той сферы, которую дворянство привыкло считать неприкосновенной...”^. Вопервых, вводя понятие “свободные крестьяне”, проект предпола

445 i UJU Глава 5

гал весьма серьезные изменения в социальном устройстве страны. По существу в пользу крестьянства решались спорные для того времени вопросы о праве собственности крестьян на движимое имущество и праве жаловаться на помещика. Да и сам факт регламентации владельческих прав помещиков был весьма существенным. Им подчеркивался далеко не безусловный характер помещичьей власти над крестьянами.

Наконец, третий интересующий нас проект — это проект Комиссии о имениях. В нем весьма детально разрабатывались права собственности дворян на недвижимые имения. Что же касается “крещенной собственности”, то проект лишь отмечал “полную власть крепостных своих людей и крестьян во всякие работы употреблять и по усмотрению состояния и налагать на них подати и оброки”. Замечу, что эта формулировка носила значительно более умеренный характер по сравнению, например, с той, что предлагалась в проекте елизаветинского уложения. Проект Комиссии о имениях также фиксировал право владения крепостными движимым имуществом^.

Разработанные Уложенной комиссией проекты, как уже говорилось, были использованы Екатериной II в ее дальнейшей законотворческой деятельности. Положения, связанные с интересующими нас вопросами, нашли отражение в Жалованной грамоте дворянству 1785 г. Еще до ее появления на свет рядом законодательных актов были уточнены и значительно расширены собственнические права дворянства на недвижимые имения. Особое значение имел Манифест 28 июня 1782 г., которым было закреплено право собственности на землю и недра, фабрики и заводы, сняты запреты на использование лесов^7. Омельченко считает, что “это составило едва ли не наиболее надежную гарантию экономической независимости сословия от возможной неблагожелательной политики власти... Подобного расширения земельных собственнических прав... не знало законодательство и право ни одной из европейских стран (за исключением традиционного обычного права Англии)”^8. Надо, однако, заметить, что сказанное справедливо лишь в случае соблюдения властью закона. Уже сразу после смерти Екатерины обнаружилось, что если самодержавная власть избирала “неблагожелательную” для дворянства политику, то никакие гарантии, за исключением радикальных ответных мер внеправового характера, помочь не могли.

Впрочем, о владении крепостными, о праве собственности на них в Манифесте 1782 г. вновь ничего не говорилось. Что же касается Жалованной грамоты, то 26-я ее статья провозглашала:

“Благородным подтверждается право покупать деревни”165. Замечу, что

165Важно, что эта статья отсутствовала в первоначальных проектах грамоты и, повидимому, появилась позднее. Отмечу также, что Омельченко (“Законная монархия” Екатерины II. С. 214— 215) без должной критичности отнесся к работе А.Н. Филиппова по истории Жалованной грамоты

эта формулировка, хотя и перекликается с соответствующей статьей

праве владеть, а о праве покупать, причем непосредственно о крестьянах здесь вновь нет ни слова. Конечно, в конкретных условиях того времени покупка деревни означала и покупку проживающих в ней крестьян, но показательно, что собственно одной статьей законодательница и ограничилась, лишь подтверждая уже имеющееся право и никак не уточняя и не расширяя его. В грамоте ни словом не упомянуто о праве дворян владеть и распоряжаться “крещенной собственностью”, в том числе покупать и продавать ее оптом или в розницу, с землей или без нее. Таким образом, нет никаких оснований утверждать, что в грамоте “как особое право только дворянства полагалось приобретение деревень с крестьянами (курсив мой. — А.К.)”Напротив, прав Р. Бартлетт, отмечавший, что по существу вопрос о праве владения крепостными был в Жалованной грамоте 1785 г. обойден молчанием^. Если же принять во внимание, что, как сообщалось в преамбуле к грамоте, означенные в ней права были даны российскому дворянству “на вечные времена и непоколебимо”, то становится ясно, что Екатерина сознательно не включила в их число право владения “крещенной собственностью”, рассматривая его как временное, рано или поздно подлежащее отмене.

Между тем вторая жалованная грамота 1785 г. — городам подтвердила право отпущенных на волю крестьян записываться в мещанство и купечество (ст. 79), а “всякому, какого бы кто ни был...

состояния”, с капиталом свыше 1 тыс. рублей записываться в купеческие гильдии. Статья 138 провозглашала, что “не запрещается никому записаться в посад города”^71.

Таким образом, можно заключить, что Екатерина II, несмотря на давление на нее со стороны дворянства, не пошла на созда-

ние позитивного законодательства, закреплявшего исключительное право дворян на владение “крещенной собственностью”. По сути дела крепостное право по-прежнему регулировалось в основном казуальным законодательством, не охватывавшим все его сферы, и обычным правом, а потому в определенной мере носило внеправовой характер. В то же время само явление крепостничества не могло не развиваться под

дворянству (К вопросу о первоисточниках Жалованной грамоты дворянству 21 апреля 1785 г. // Изв. АН СССР. Сер. VI. Т. XX. 1926. № 5/6. С. 423—444; № 7/8. С. 479—498), связывавшим составление грамоты со справочной работой, выполнявшейся по поручению Екатерины А.Т. Князевым. В действительности он лишь составил сборник копий архивных документов (см.: Каменский А.Б. К истории изучения генеалогии в России XVIII в. // Источниковедческие исследования по истории феодальной России. М., 1981. С. 150—161).

15— 1231

влиянием изменений в хозяйственной жизни страны и целого ряда других факторов. И развивалось оно, несомненно, в сторону усиления крепостного гнета. Эта противоречивая ситуация нашла отражение в сенатском указе от 15 ноября 1794 г., когда, рассуждая о праве помещиков сдавать рекрутов из своих белорусских имений в счет имений в Великороссии, Сенат заключил: “Всякой помещик неоспоримое имеет право распоряжаться имением ему принадлежащим: давать отпускные, продавать и... переводить крестьян своих из одного уезда в другой и из одной губернии в другую, не ожидая никакого дозволения или указа, ибо остается оное единственно в воле помещиков...”372 “Жизнь, — как верно заметил И.Д. Беляев, — волей-неволей пошла мимо закона”^.

Все сказанное выше касается в основном того, что не нашло отражения в грамоте. Если же проанализировать то, что в нее попало, легко заметить, что по существу грамота фиксировала то, что так или иначе уже было отражено в предшествующем законодательстве или действовало в рамках обычного права. К последнему относится, в частности, законодательное закрепление неотчуждаемости дворянских имений, права дворян на владение не только землей, но и ее недрами, права на владение фабриками и заводами, освобождение дворянства от телесных наказаний и т. д. Хотя, конечно, нельзя и преуменьшать значения законодательного закрепления этих норм: оно ознаменовало собой завершение начавшегося еще на рубеже XVII—XVIII вв. процесса оформления правового статуса дворянства как сословия. Жалованная грамота дворянству определила права и привилегии этого сословия на весь период его существования вплоть до ликвидации после Октябрьской революции.

В отличие от Жалованной грамоты дворянству, грамота городам была не только более объемным, но и гораздо более многоаспектным документом. При работе над грамотами Екатерина хорошо сознавала разницу стоявших перед ней задач. В одном случае нужно было зафиксировать в законе уже в основном существующие права существующего же сословия, в то время как во

втором448 — dс помощью закона способствоватьГлава процессам формирования

девцц&Ы: 5

сословия, только возникающего. Причем специфической чертой “среднего рода людей” — мещанства, как оно было названо в грамоте, отличающей его от третьего сословия на Западе, было не включение в него крестьянства и связанная с этим привязка мещанства к городу. Собственно, проживание в городе в первую очередь и становилось признаком принадлежности к сословию. Поэтому невозможно, конечно, согласиться с А.А. Кизеветтером, один из основных выводов монографии которого (тесно связанный с политическими убеждениями историка), как упоминалось, сводится к тому, что грамота 1785 г. установила всесословность русского города^74. Но это определило и внимание, уделенное в грамоте собственно городу и его организации. Показательно, что первоначально Екатерина работала параллельно над двумя документами — Жалованной грамотой городам как законом о “среднем роде людей” и городовым положением для Санкт-Петербурга. И лишь на заключительном этапе работы последнее “было вставлено в начало Грамоты, как общее Положение для всех городов империи”^75. Соответственно и влияние Жалованной грамоты городам было двояким: с одной стороны, на формирование сословия, с другой — на развитие города.

В довольно обширной литературе по этому вопросу, как уже отмечалось в первом разделе данной главы, высказывались достаточно противоречивые взгляды, во многом зависевшие от того, какой именно аспект данной проблемы и с каких позиций рассматривал тот или иной автор. Так, для одних на первое место выходила проблема города как особого образования и подчеркивалось придание ему грамотой 1785 г. статуса юридического лица, для других важнейшее значение имели процессы формирования городского гражданства как сословия и потому анализу подвергалась деятельность органов городского самоуправления, для третьих — развитие самого города с точки зрения его роста, динамики численности его населения и т. д. Не имея возможности подробно останавливаться здесь на анализе всех существующих точек зрения, ограничусь лишь несколькими общими замечаниями. Прежде всего, на историографии темы сказалось характерное практически для всех авторов убеждение в отсталости русского города и его упадке в конце XVIII в., перешедшее из русской дореволюционной в советскую и даже западную историографию. Однако, возможно, здесь мы имеем дело с историографическим стереотипом, сложившимся под влиянием стереотипа общественного сознания.

15*

449 Глава 5 -

Интересно наблюдение Б.Н. Миронова, заметившего, что “успешная конкуренция деревни с городом болезненно воспринималась городской буржуазией, что, вероятно, и явилось той питательной средой, на которой родилось мнение об упадке городской промышленности и торговли. На самом же деле под натиском деревни происходило потеснение города, падение его относительной роли в промышленно-торговом потенциале страны”™ (курсив автора. — А.К.).

Никто из историков, писавших о Жалованной грамоте городам, не ставил под сомнение факт влияния екатерининского законодательства на самые разнообразные социальные, экономические и иные процессы. Однако независимо от взглядов на степень и характер этого влияния общая его оценка большинством авторов была скорее негативной. Многие дореволюционные историки полагали, что русский город был не готов к восприятию идей и институтов, которые они считали в основном заимствованными Екатериной на Западе. В доказательство приводились факты непонимания местной администрацией существа нового закона, невозможность создать во всех городах страны предусмотренные новым законом учреждения и т. д. Советские историки, напротив, оценивая грамоту с классовых позиций, настаивали прежде всего на ее продворянском характере, что, как они считали, сдерживало развитие русского города и делало вводимое ею самоуправление недостаточным. Некоторые работы последних лет внесли в обсуждаемую тему новые мотивы. Так, например, в них показано, что далеко не во всех регионах страны горожане не сознавали выгодности записи в обывательские книги, как символа принадлежности к городскому сословию, что реформа способствовала формированию нового социального слоя — мещанства и т. д.^77

В целом однозначная оценка такого сложного и многоаспектного документа, как Жалованная грамота городам 1785 г., по-ви- димому, в принципе невозможна. Грамота, безусловно, способствовала консолидации городского населения в особое сословие, отделив его, хотя бы формально на основе обывательских книг, от населения сельского. Она также способствовала формированию корпоративного сознания горожан, получивших систему органов сословного самоуправления, что отвечало их чаяниям и нуждам^78, хотя развитие связанных с ним форм деятельности, складывание представлений о престижности и важности участия в таких органах шло медленно и непросто. Однако с этой точки зрения основная цель реформы была в основном достигнута. Что же касается развития городов, то некоторые соображения о критериях его оценки уже были высказаны выше. Как и предшествующие законодательные акты, Жалованная грамота городам была частью комплексной программы реформ и только в таком контексте может быть оценена адекватно. Причем представления законодательницы о роли городов в развитии страны и, следовательно, о перспективах и путях их

развития были иными, нежели у историков второй половины XIX—XX в. Опубликование грамоты, так же как и в случае с другими екатерининскими преобразованиями, было лишь первым шагом в осуществлении реформы, рассчитанной на длительное время и инициацию процессов, которые должны были проявиться лишь в долговременной перспективе. Однако уже в 1796 г. грамота была фактически отменена и восстановлена спустя четыре года в иных исторических обстоятельствах. Нельзя не сказать и о том, что на распространенной в историографии оценке грамоты сказываются общие представления историков о “законах” развития города, в значительной степени восходящие к западноевропейским образцам. Между тем история русского города, даже уже история основания первых городов СевероВосточной Руси, была изначально отличной от истории города западноевропейского. На протяжении нескольких веков русский город существовал и развивался в принципиально иных социальноэкономических условиях, причем весьма существенную роль и в этой сфере играл фактор крепостничества. Непосредственное отношение к нему имеет так и не увидевшая свет грамота государственным крестьянам.

Третья жалованная грамота, подготовленная Екатериной, не была издана, а следовательно, и возводимое ею здание осталось незавершенным. Почему? Ответ очевиден, ведь и три грамоты не охватывали всего населения страны: за рамками создаваемой сословной структуры оставалось крепостное крестьянство. Появление грамоты государственным крестьянам, как отмечалось исследователями^79, могло привести к серьезным крестьянским волнениям, которые и так всегда усиливались после обнародования крупных законодательных актов. Вряд ли прав Омельченко, считающий, что причины, по которым грамота не была опубликована, “могли быть чисто случайные”^89. К тому же если Жалованная грамота дворянству фиксировала уже существующие права, грамота городам внедряла нормы, в целом соответствовавшие в той или иной степени имевшим место процессам, то грамота государственным крестьянам была совершенно искусственной и никак не была связана с реальной жизнью русской деревни. Таким образом, и тут отступление Екатерины не было политиканским маневрированием, а вновь свидетельствовало о ее политическом реализме. Впрочем, как будет показано ниже, от своих планов в отношении крестьянства императрица не отступилась и лишь отложила их на будущее.

Еще одним законодательным актом, также разработанным в 1780-е годы и также не введенным в действие, был новый вариант закона о престолонаследии. В отличие от документа, упомянутого выше, этот известен лучше: его текст в 1914 г. был опубликован В.А. Григорьевым, который отметил, что предлагаемая Екатериной система престолонаследия была аналогична введенной впоследствии Павлом I, но