Аисткам

Примерно так же обстоит дело и с введением Павлом жесткой дисциплины, которая, в основном опять же по мемуарам, сравнивается с мягкими порядками екатерининского времени. При этом далеко не всегда оговаривается, что речь идет о порядках в гвардии, а не во всей армии. Понятно, что именно на гвардейцев в первую очередь обрушивался гнев императора, недовольного качеством исполнения г разного рода маневров на плацу Марсового поля в Петербурге. Однако новые порядки и принципы, заложенные в уставах, император стремился перенести на всю армию. Полагаю, что можно согласиться с выводом В.Г. Лапина, писавшего недавно: “Павел I, приступив к искоренению пороков русской армии, не смог отделить дельное от ложного. Боевая практика была несовместима с опереточным обмундированием, которое не выдерживало дождя и ночлега под открытым небом. Военно-балетные па, разучиваемые на плацу, не годились при отражении атак визжащих от ярости янычар, при штурме крепостных стен, в столкновениях с решительной французской пехотой. Павел вместе с водой выплеснул и ребенка, — вместе с распущенностью, злоупотреблениями под топор царских приказов пошли и старательно выращиваемые Суворовым и Румянцевым лучшие военные качества русской армии екатерининской поры”49.

Еще несколько указов от ноября—декабря 1796 г., с одной стороны, положили начало определенным направлениям внутренней политики Павла, с другой — достаточно ярко демонстрируют отсутствие цельной программы. Так, именной указ от 18 ноября закрепил за Адмиралтейской коллегией наблюдение за корабельными лесами50. В последующие годы появился целый ряд законодательных актов, направленных на сбережение казенных лесов, фактически восстановивших лесоохранительную систему Петра I.

В1798 г. была издана обширная инструкция об описании казенных лесов, включавшая характеристику различных лесных пород и их особенностей51.

Втом же году Адмиралтейской коллегии были подчинены все форстмейстеры и вальдмейстеры и ей же было поручено описание и разведение лесов52.

В декабре 1796 г. состоялся указ о назначении барона А.И. Васильева государственным казначеем с поручением ему срочно представить императору сведения о всех доходах и расходах государства^. Забота о состоянии финансов в том направлении, какое было обозначено еще в документах 1780-х годов, была продолжена и далее. Павел отверг выдвинутый в конце царствования Екатерины план новой перечеканки медной монеты, “яко предосудительный и доверие к государству разрушающий”54. Было начато изъятие легковесной медной монеты из обращения. Ряд указов был направлен 4 на укрепление доверия к рублю — повышены проба золотых монет, проба и вес серебряных55. Особое внимание Павел уделял уничтожению ассигнаций, в которых видел большой вред и которые хотел вовсе ликвидировать как средство обращения. Спустя год после восшествия на престол в именном указе Сенату император писал, что выкуп у населения ассигнаций “всегда Мы признавали и признаем истинным общенародным долгом на казне Нашей”56. Уже в декабре 1796 г. было сожжено ассигнаций более чем на 5,3 млн. рублей, в 1797 г. — еще более чем на 600 тыс.57 Однако добиться финансовой стабилизации Павлу не удалось, и цитируемый указ от декабря 1797 г. наряду со сложением всех недоимок по этот год объявлял о резком повышении основных налогов и введении новых. Так, был увеличен подушный оклад, размер налога с гильдейского купечества, оброчный оклад мещанства, цена на гербовую бумагу и паспорта. Более того, на население возлагалась обязанность содержать некоторые административные органы, в том числе городскую полицию. Уже в январе 1798 г. император был вынужден издать указ с восхвалением практики внешних займов, которые “послужили к пользе и славе Империи Нашея”58. Как отмечал А.И. Юхт, «намеченная программа преодоления расстройства денежного обращения и укрепления позиций русского рубля внутри страны и за рубежом с самого начала была “маниловщиной”, ввиду отсутствия реальных условий для ее осуществления. Требовались колоссальные средства, которых у правительства Павла I не было. Правительство Павла I очень скоро убедилось в несбыточности своих планов и пошло на попятную, т. е. вернулось в основном к прежней порочной практике решения финансовых затруднений за счет печатного станка... Насыщение денежного рынка ассигнациями при Павле I было в несколько раз более интенсивным, чем при Екатерине II»59. Таким образом, если принять, что финансовая стабилизация была одним из пунктов политической программы Павла, то придется признать, что выполнен он не был.

Уже в первые месяцы правления Павла в полной мере проявилась и противоречивость его политики в отношении крестьянства. Многочисленные документы свидетельствуют, что, в отличие ' от матери, император был убежденным сторонником крепостного права. Манифест от 29 января 1797 г., изданный в связи с тем, что “в некоторых губерниях крестьяне, помещикам принадлежащие, выходят из должнаго им послушания, возмечтав будто бы

они имеют учиниться свободными”, почти дословно повторял появившиеся в аналогичных условиях акты Петра III и Екатерины II: “Повелеваем, чтоб все помещикам принадлежащие крестьяне, спокойно пребывая в прежнем их звании, были послушны поме- V щикам своим в оброках, работах и, словом, всякого рода крестьянских повинностях”60. Адъютант Павла Н.О. Котлубицкий приводит слова императора о том, что “лучше бы и всех казенных крестьян раздать помещикам. Живя в Гатчине, я насмотрелся на их управление, помещики лучше заботятся о своих крестьянах, у них своя отеческая полиция”61. Это убеждение реализовалось в известной массовой раздаче государственных и экономических крестьян в частные руки (по данным В.И. Семевского, около 600 тыс.62). Однако, во-первых, одновременно Павел сознавал опасность чрезмерного усиления крепостнического режима и, вовторых, крепостные для него были, видимо, не просто собственностью помещиков, но прежде всего подданными, и с этим связано распространение на крестьян впервые после долгого перерыва обязанности приносить присягу новому государю и попытки регулировать отношения между помещиками и крестьянами. К тому же Павел не мог не понимать, что безграничность и бесконтрольность власти помещиков над крепостными ведут к усилению самостоятельности и независимости дворянства от царской власти, что противоречило его убеждениям.

Первый важный законодательный акт, имеющий непосредственное отношение к крестьянскому вопросу, появился уже 12 декабря 1796 г. Им крепостное право было фактически распространено на вновь присоединенные территории Крыма, Кавказа и Кубани65. Два месяца спустя, 16 февраля 1797 г. император наложил резолюцию на доклад Сената, спрашивающего его подтверждения на разрешение продавать крестьян с аукциона без земли: “Дворовых людей и крестьян без земли не продавать с молотка или с подобнаго на сию продажу торга”64. В ноябре того же года появился важный указ о государственных крестьянах, которым предписывалось иметь не менее 15 десятин земли на душу, для чего тем, кто на этот момент имел меньше, следовало добавить. Примечательно, что указ достаточно определенно говорил фактически о собственности крестьян на землю (“на тех землях, которыя ныне крестьянам принадлежат”). Более того, указ провозгласил право собственности крестьян на построенные ими на своих землях мельницы (“предоставить оные тем крестьянам во владение безоброчно”)65.

Трудно сказать, в какой мере осознанным по существу было такое решение столь долго дебатировавшегося в екатерининское время вопроса о наделении крестьян собственностью, да еще и недвижимой. Надо, однако, обратить внимание, что в данном случае речь идет об указе не именном, а сенатском на основании высочайше утвержденного доклада. Иначе говоря, мы, видимо, имеем дело не с

494 ^V* Глава 6

актом, рассматривавшимся самим императором, как носящим инновационный характер, но лишь подтверждающим установленный порядок. Авторы указа делали акцент, конечно, не на вопросе крестьянской собственности, а на обеспечении государственных крестьян таким образом, чтобы они исправно платили подати. При этом практика превращения Павлом государственных крестьян в помещичьих достаточно ясно показывает, что в том, кто является реальным собственником земли, у императора сомнений не было. В декабре 1797 г. в Манифесте об учреждении Государственного вспомогательного банка для дворянства была законодательно определена цена на крестьянскую душу — от 40 до 75 рублей66. Цифры эти, надо полагать, отражали реальную стоимость крепостных на рынке и в несколько раз превосходили ту, по которой предполагалось закладывать крестьян в банке, созданном по проекту П.И. Шувалова. Однако, если в 1750-е годы закон лишь косвенно подтвердил факт продажи крепостных душ и наличия у них определенной цены, то теперь эта цена впервые была в законе прямо обозначена.

1797 год ознаменовался также появлением знаменитого Манифеста о трехдневной барщине, наиболее спорного из всех законодательных актов Павла по крестьянскому вопросу67. Суть разногласий между историками связана с различием в подходах и критериях оценки данного документа. Так, В.И. Семевский рассматривал Манифест прежде всего с точки зрения движения к ликвидации крепостничества и потому полагал, что “это была первая попытка ограничения повинностей крепостных крестьян, и наше правительство смотрело на него как на положительный закон, несмотря на то, что он не выполнялся”68. Действительно, Манифест представлял собой прямое вмешательство государства во взаимоотношения по

мещиков с крепостными и попытку их регулировать. Государство тем самым вновь и весьма недвусмысленно давало понять, что не считает крепостных крестьян безраздельной собственностью помещиков, которой они могут распоряжаться по своему усмотрению, и оставляет за собой право устанавливать соответствующие нормы.

Другой подход связан с оценкой непосредственно содержания Манифеста. Так, Окунь считал, что закрепившееся в литературе название документа “не соответствует его содержанию”, поскольку “это не закон о трехдневной барщине, а закон о праздновании воскресных дней”69. Основной смысл документа действительно связан с запретом работы в воскресные дни, подтверждая тем самым норму, существовавшую еще в Соборном уложении 1649 г. Об ограничении же барщины тремя днями в Манифесте говорится скорее как о желательном, более рациональном распределении рабочего времени земледельцев, чем как об обязательной норме закона. В качестве всего лишь никого и ни к чему не обязывающего пожелания расценивал Манифест Клочков7^. Однако, каков бы ни был тон документа, в какую словесную форму ни было бы облачено высказанное в нем пожелание, раз оно появилось в царском указе, подданными оно должно было восприниматься как обязательная норма, и именно с этим связаны известные случаи соответствующих жалоб крестьян и взысканий с помещиков71. Сказанное, , впрочем, ни в коей мере не противоречит общему представлению о

том, что по большей части указ все же не выполнялся.

Наконец, третий вопрос, на который надо попытаться ответить, — вопрос о том, с какой целью был издан манифест. И тут необходимо вспомнить, что появился он в день коронации Павла наряду с актом о престолонаследии, Учреждением об императорской фамилии и Установлением о российских императорских орденах. Все три акта были связаны в первую очередь с внешним оформлением института власти и, таким образом, по своему содержанию и направленности резко отличались от Манифеста. Некоторые историки были склонны видеть в этом или знак особого внимания Павла именно к крестьянскому вопросу, свидетельство его прокрестьянской политики, или, напротив, страх перед крестьянскими волнениями. Но если опять же вспомнить, что основной акцент в документе был сделан на неработу в воскресные дни, то, как представляется, можно утверждать, что он носил преимущественно религиозный характер. Император демонстрировал, что, наряду с вопросами государственного строительства, его более всего волнуют вопросы веры. Впрочем, и проблема распределения рабочих дней крестьянина попала в Манифест не случайно. Показательно, что уже вскоре была сделана попытка распространить эту норму и на приписных крестьян.

Противоречивая, непоследовательная политика в отношении крестьянства продолжалась и позднее. В январе 1798 г. последовал именной указ Сенату об оценке дворовых людей и безземельных крестьян “по работе и по тому доходу, каковой каждым из них чрез искусство, рукоделье и труды доставляется владельцу”72. Вполне понятно, что такая неопределенность критериев давала как помещикам, так и чиновникам широкие возможности для злоупотреблений. В феврале того же года император разрешил Сенату причислять к мещанскому и купеческому званиям сосланных в Сибирь на поселение крестьян, “благонравием своим” завоевавших “доверенность общества”, но с условием, что они не будут покидать места ссылки75. Еще через месяц появился законодательный акт действительно инновационного характера и посвященный вопросу, остававшемуся актуальным на протяжении всего XVIII в. “Рассмотрев причины, по которым в 1762 году запрещена покупка к заводам и фабрикам крестьян... и, видя из доходящих к Нам дел, что многие из купцов заводчики и фабриканты, желая распространить свои заводы на пользу собственную и государственную, но будучи стесняемы таким постановлением, дерзали противу закона на покупку,., запрещение сие отменить”. При этом указ накладывал запрет на продажу “деревень сих” без заводов и требовал распределения рабочего времени крестьян в соответствии с Манифестом о трехдневной барщине74.

Таким образом, Павел покусился на законодательство не только своей матери, но и отца, осуществил фактически контрреформу, восстановив, хоть и с некоторыми оговорками, ситуацию петровского времени. Вновь была расширена сфера крепостничества, нарушена дворянская монополия на владение крепостными душами и подтверждено развитие промышленности на крепостнической основе. Для дворянства это означало потерю одного из его важнейших завоеваний. Именно данный указ чрезвычайно важен для понимания отношения императора к проблеме крепостничества: будучи его последовательным сторонником, он одновременно не считал крепостничество дворянской сословной привилегией, но видел в нем один из объектов государственного регулирования. Очевиден и отказ Павла от его ранних планов изменить положение приписных крестьян.

Следующим законодательным актом по крестьянскому вопросу, на который необходимо обратить внимание, является резолю-

ция Павла на докладе Сената о продаже крестьян в Малороссии без земли. Как и в случае с докладом о продаже крестьян с аукциона, император отверг предложение Сената, считавшего возможным распространить на Украину общероссийские нормы, и написал коротко: “Без земли не продавать”75. Возможны различные объяснения появления этой резолюции. Так, И.Л. Абрамова полагает, что она была вызвана

страхом перед крестьянскими волнениями7^. Однако точнее было бы связать ее с политикой на сохранение особенностей крепостного права на Украине, и тут можно говорить даже об определенной преемственности в политике Павла по отношению к Екатерине.

Ряд узаконений последних лет царствования Павла посвящен вопросу о переселении крестьян в Сибирь. Так, указ от 17 октября 1799 г. подтвердил право помещиков ссылать крестьян до 45 лет “без разлучения мужей с женами” и с зачетом сосланных в счет поставки рекрутов77. Через год Сенат своим докладом вновь подтвердил эту норму, сделав акцент на зачете сосланных в счет рекрутов78. В ноябре 1800 г. новый сенатский указ предписал помещикам снабжать отправляемых в Сибирь крестьян провиантом на год, считая едущих с ними жен и детей. Спустя еще два месяца была уточнена процедура свидетельствования ссыльных79. Как и в предыдущие десятилетия, названные указы имели целью прежде всего освоение и заселение Сибири.

При всей противоречивости крестьянской политики Павла можно с уверенностью говорить, что, если в ней и проявилось определенное стремление к ослаблению социальной напряженности, соединенное с желанием большей включенности крестьянства в сферу государственного контроля, никаких намерений по облегчению участи крепостных у императора не было. В отличие от матери и сыновей, Павел не осознавал крепостничество как основную социальную проблему России, источник конфликтов, напряжения и преграду на пути развития страны. Изучавшая резолюции Павла на крестьянских прошениях Абрамова также пришла к выводу, что “судебная практика полностью опровергает версию об облегчении положения крестьян и повороте крестьянской политики самодержавия в правление Павла I”80.

Уже рассмотренные аспекты внутренней политики Павла достаточно ясно показывают две важнейшие ее тенденции: всемерное укрепление императорской власти и стремление к консервации сложившейся системы с почти полным отказом от каких-либо нововведений. В сущности идеалом Павла на этом отрезке его жиз-

ни стало уже не государство, основанное на принципах Просвещения, на которых его воспитывал Н.И. Панин, а скорее государство средневековое с его обожествлением абсолютной монархической власти, по-рыцарски преданным дворянством и точным исполнением каждым подданным воли монарха и отведенной ему им роли. То был в значительной степени идеал архаичный, восходящий ко времени до появления представлений о гарантиях “безопасности гражданина” на основе вольности и собственности, об ограничении монархической власти законом, о благе подданных как высшей цели деятельности государя, о долге монарха по отношению к своему народу. Собственно,

осуждение ценностей Нового времени, не выраженное прямо, латентно присутствует во всей внутренней политике Павла. Именно в них, основываясь на опыте Французской революции, он видел угрозу и собственной власти, и государству в целом. Но одновременно средневековый идеал сочетался в его сознании с элементами теории полицейского государства, и таким образом его взгляд на социальнополитическое устройство приближался к воззрениям Петра I. Преклоняясь перед средневековым рыцарством и сам стремясь походить на рыцаря, Павел почитал лишь почерпнутую им из романов рыцарскую честь, преданность, благородство, справедливость, но отнюдь не характерные в действительности для рыцарства свободу выбора господина, привилегированный статус и пр. Как и прадед, он желал видеть дворянство поголовно служащим и занятым только помыслами о службе, ибо любые иные занятия создавали, по его мнению, почву для вольнодумства.

Первая из названных тенденций наиболее ярко проявилась в изданных в день коронации Павла акте о престолонаследии и Учреждении об императорской фамилии^1. Сразу же обращает на себя внимание название второго из названных документов, перекликающееся с Учреждением о губерниях Екатерины II. Тем самым императорская фамилия сразу же получает статус одного из институтов государственной власти. На первый взгляд, это находится в некотором противоречии со сказанным выше об обожествлении царской власти, ведь если она “от Бога”179, то не нуждается ни в каких законах, установленных человеком. Однако в Учреждении речь идет не об одном императоре, а о царской фамилии. И тут надо вспомнить, что едва ли не впервые в русской истории в 1796 г.

на престол вступил глава большой семьи. Надо полагать, что, помимо иных соображений, это был немаловажный фактор, способствовавший изданию Учреждения. Вместе с актом о престолонаследии оно должно было гарантировать стабильность власти и ее преемственность, безопасность самой императорской фамилии, сохранение за всеми ее членами соответствующего и определенного законом статуса. Введению императорского дома в систему государственной власти, его институционализации способствовало и создание Департамента уделов. Отныне собственность царской семьи подлежала ведению в государственном учреждении. По существу государственным учреждением становилась и сама семья. Соответственно государственным делом становилась и забота о ее престиже. Так, 29

179В Манифесте от 29 января 1797 г. о повиновении крестьян помещикам среди прочего говорилось: “Закон Божий поучает повиноваться властям предержащим, из коих нет ни единой, которая бы не от Бога поставлена была” (ПСЗ. Т. 24. № 17769).

апреля 1799 г. именным указом было повелено, “чтобы за исправностию по городам живописных Императорской фамилии портретов имели наблюдение начальствующие в губерниях и городах”^.

Укреплению авторитета царской власти должно было, по мысли Павла, способствовать и ее внешнее оформление. Отсюда столь пристальное внимание императора к многочисленным внешним проявлениям почтительности, придворному церемониалу, разного рода пышным обрядам, ритуалам, условностям и пр., еще более усилившееся с принятием на себя Павлом звания гроссмейстера Мальтийского ордена. Если при Екатерине пышность и богатство двора сочетались с определенной простотой как многих придворных мероприятий, так и стиля общения императрицы с подданными, то при Павле двор с одной стороны приобрел более аскетичный, военизированный дух, а с другой — стал более напыщенным, торжественным и одновременно более официальным. Понятно, что это не могло бы иметь место, если бы сам император не испытывал тяги ко всякого рода внешним условностям и атрибутам, вроде гербов, орденов и пр.180 Не случайно, конечно, вместе с важнейшими актами о престолонаследии и царской семье 5 апреля 1797 г. на свет явилось и Установление о Российских императорских орденах, которым помимо прочего было учреждено командорство и соответствующая ему система командорских

имений, которые раздавались опять же из фонда государственных и экономических поместий®^. Примечательно, что учрежденные Екатериной ордена Св. Георгия и Св. Владимира в Установление не вошли, и лишь через 10 дней был издан именной указ “Об оставлении ордена Св. Георгия на прежнем основании”®4.

Красной нитью через все павловское законодательство проходит идея наведения в обществе порядка, жесткой дисциплины. Именно в этом видел император панацею от разрушительной “французской заразы”. В росвященной Павлу литературе приводятся многочисленные анекдоты о запретах на ношение тех или иных видов одежды, употребление слов, ассоциировавшихся с событиями во Франции, и т. д. В таком повышенном внимании к регламентации внешнего вида подданных и их поведения Павел вновь напоминает Петра I. Однако у Петра за этим стояло стремление к европеизации, т.

180В бумагах А. А. Безбородко сохранилась любопытная записка без даты: “Как были у великаго князя, он спрашивал меня, в каком будет платье вечер, на что я сказал, что в богатом для балу. Он сказал, что надеется, что в орденах сего дня целый день быть прикажут, для того, что все ордены один раз в год то имеет. Сие для высочайшаго известия доношу, слыша теперь

от гофмаршала приказ, чтоб ордена снять”

(РГАДА. Ф. 10. Оп. 1. Д. 259. Л. 2).

е. к изменению, новации, в то время как у Павла — к унификации, единообразию. В разнообразии одежды, мнений, образа жизни, поведения император видел благодатную почву для вольнодумства, критического отношения к власти. Отсюда и целый поток законодательных актов, посвященных мундирам как военных, так и гражданских чиновников. Однако только унификацией внешнего вида борьба за дисциплину не ограничивалась — круг вопросов, охваченных этим направлением политики Павла, оказался весьма широк и разнообразен. Император, в частности, пытался воздействовать и на умы своих подданных. Характерен указ от 4 мая 1797 г., по которому было запрещено принимать от кого-либо коллективные прошения®^. Всякое объединение людей, какую бы цель оно ни преследовало, уже само по себе признавалось, таким образом, опасным.

Одной из важнейших тем павловского законодательства стала борьба с проникновением вредных влияний из-за границы. Уже 26 декабря 1796 г. император повелел усилить контроль за приезжающими в Россию иностранцами®6. В апреле 1798 г. “по причине возникших ныне в иностранных училищах зловредных правил, к воспалению незрелых умов, на необузданныя и развратныя умствования подстрекающих”, было запрещено отправлять за рубеж молодых людей на учебу®7. Спустя несколько дней последовал именной указ, запрещавший “всякаго рода фабрикантам делать вообще трехцветныя ленты и всем купцам торговать таковыми под опасением неизбежнаго наказания”®®. Показательно при этом, что запрещенные цвета не оговаривались и, таким образом, речь шла не только о сочетании красного, белого и голубого, но

любых трехцветных лент. Вскоре был издан именной указ “Об устроении цензуры при всех портах, о непропуске без позволения оной привозимых книг

ио наказании за непредставление цензорам получаемых газет или иных периодических сочинений и за пропуск вредных книг". Указ содержал развернутое обоснование подобной строгости: “Правительство, ныне во Франции сущест- ►вующее, желая распространить безбожныя свои правила во все устроенныя государства181, ищет развращать спокойных обывателей оных сочинениями, наполненными зловредными умствованиями, ^ стараясь те сочинения разными образами разсеявать в общества, наполняя даже оными

игазеты свои”1829. В тот же день были приняты меры по предотвращению разложения армии: именным указом генерал-прокурору было повелено набирать в рекруты только “природных русских” или представителей присоединенных к России территорий, но ни в коем случае не

иностранцев9^.

181Эти слова весьма характерны: Россия, по Павлу, в отличие от революционной Франции, “устроенное” государство, т. е. такое, в котором царит порядок.