Аисткам

надо полагать, она испытывала вполне естественное чувство благодарности), она сохранила у власти и тех, кто имел ее при Елизавете Петровне и Петре III, прибавив к ним возвращенного из ссылки А.П. Бестужева. Показателен в этом отношении планировавшийся ею в 1762 г. состав Совета, в который должны были войти Н.И. Панин и Г.Г. Орлов, К.Г. Разумовский и М.И. Воронцов, Я.П. Шаховской и З.Г. Чернышов, А.П. Бестужев и М.Н. Волконский16^. К названным именам следует прибавить Б.К. Миниха, сохранившего должность генерал-прокурора А.И. Глебова и, конечно, Г.Н. Теплова, чья роль в подготовке первых реформ Екатерины была особенно велика. Таким образом, в составе высшего руководства страны изначально оказались не только те, кто считал новую императрицу себе обязанной, но и те, кто был обязан лично ей, и, следовательно, только

вней видел гарантию сохранения своего положения. Все это обеспечивало Екатерине определенную свободу действий, что с достаточной очевидностью явствует и из характера первых ее политических решений.

Екатерина начала свою деятельность в качестве императрицы со знакомства с государственными делами путем посещения заседаний Сената. Сохранился архивный реестр ее указов и распоряжений, отданных во время этих посещений. Так, уже 1 июля 1762 г. Екатерина отменила указы о конфискации лесов у частных лиц на строительство флота и о переделе медной монеты и выпуске ассигнаций. Были также отменены отсрочки по займам дворян в банках*, а Сенату было велено не издавать указы, имеющие силу закона166. Последнее особенно примечательно, поскольку указывает на то, что Екатерина изначально намеревалась лишить Сенат законодательных функций, что и было осуществлено в ходе сенатской реформы 1763 г. Еще позднее в инструкции А.А. Вяземскому императрица отмечала, что “Сенат установлен для исполнения законов, ему предписанных, а он часто выдавал законы...”167. Одновременно, если учесть, что, как указывалось

впредыдущей главе, в царствование Елизаветы Петровны Сенат-был вынужден издавать законы из-за самоустранения государыни от дел, то очевидно, что подобным распоряжением (кстати, не отраженным в ПСЗ), Екатерина давала понять, что отныне намерена править

самостоятельно.

Соответствующий именной указ был издан 23 июля (ПСЗ. Т. 16. № 11624).

Два дня спустя императрица утвердила указ своего предшественника о неподаче челобитных “мимо судебных мест”132. В тот же день Сенату было велено “иметь разсуждение о духовенстве, кое б им учинить удовольствие к их содержанию”, а уже 5 июля Екатерина

132В виде указа издан 12 июля (ПСЗ. Т. 16. № 11606), вновь подтверждено сенатским указом от 2 декабря (Там же. № 11718).

передала на рассмотрение сенаторов “Ея императорскому величеству поданное от духовенства прошение об отдаче им во владение деревень”16^. Вопрос о судьбе монастырских вотчин и вообще об отношении новой власти к православной церкви был, несомненно, в этот момент одним из самых острых133, и не случайно ему было уделено столь большое внимание в екатерининском манифесте о вступлении на престол. Можно согласиться с А.И. Комиссаренко, что императрица желала заручиться поддержкой духовенства, а также стремилась “подчеркнуть свой разрыв с непопулярной в дворянских и церковных кругах политикой Петра Ш”, что и привело к подписанию 12 августа указа, возвестившего о возвращении вотчин духовенству^. Однако обращает на себя внимание, что императрица прежде всего запросила по этому поводу мнение Сената, как бы перекладывая бремя ответственности на тот же орган, который принимал самое деятельное участие в разработке осуществленной несколькими месяцами ранее секуляризационной реформы^.

Как свидетельствуют многие документы, посещение заседаний Сената произвело на императрицу самое гнетущее впечатление. В одной из записок более позднего времени она вспоминала о беспрецедентной продолжительности рассмотрения в нем дел (“дело о выгоне города Масальска занимало при вступлении моем на престол первыя шесть недель чтением заседания сената”), неисполнении сенатских указов на местах, отсутствии в Сенате необ-

ходимых сведений и т. д.171 16 сентября 1762 г. появился именной указ, предписывавший сенаторам “быть в Сенате от полдевятаго часа до половины перваго и посторонних речей отнюдь не говорить”172, а 6 июля 1763 г. Екатерина обратилась к сенаторам с посланием, выдержанным в весьма необычном для законодательства XVIII В. тоне: “Гг. сенаторы! Я не могу сказать, чтоб вы не имели патриотическаго попечения о пользе Моей и о пользе общей, но с соболезнованием должна вам сказать и то, что не с таким успехом дела к концу своему приходят, с каким желательно... присутствующие в Сенате имеют междоусобное несогласие, вражду и ненависть и один другаго дел не

133Сохранилась любопытная записка А.И. Глебова Н.И. Панину, датированная 29 июня 1762 г.: “Милостивой государь Никита Иванович. Вследствие высочайшего манифеста не соизволите ль в разсуждение принять доложить Ея императорскому величеству о распечатании церьквей по особливому порадованию всех российской церкви сынов, ибо я надеюсь, что и вашему высокопревосходительству известно, что о сем многое роптание было, что сим образом в опустошение православию католическим церьквем приводитца” (РГАДА. Ф. 10. Оп. 3. Д. 206. Л. 3). По-видимому, речь идет о домовых церквах, которые были запечатаны по указу Петра III от 5 марта 1762 г. ^ПСД. Т. 15. № 11460). В этой связи очевидна неадекватность трактовки указа А.С. Мельниковым (Мыльников А.С. Искушение чудом: “русский принц”, его прототипы и двойники-самозванцы. Л., 1991. С. 96—98). Сенатский указ о распечатании церквей и о дозволении иметь домовые церкви всем, кто этого желает, был издан 15 июля (ПСЗ. Т. 16. № 11612).

терпит, а потому и разделяются на партии и стараются разыскать один другому причины огорчительный, словом сказать, производят совсем благоразумным и доброжелательным людям дела несвойственныя. Что ж от того раждается? Одна только беспредельная злоба и раздор”. Заканчивалось послание рассуждением в духе просветительской философии: “Не все люди равные таланты имеют. Один одарен натурою больше, а другой несравненно меньше; и для того при всяком обстоятельстве надлежит каждому себя умеривать и с благопристойностию последовать без всякаго упорства и суесловия здравому разсудку...”175. Таким образом, необходимость реформы центрального управления была для императрицы с самого начала вполне очевидна.

Деятельность Екатерины в первые дни царствования не ограничивалась, однако, лишь знакомством с государственными делами. Одна из наиболее острых проблем, с которой ей пришлось столкнуться с самого начала, была связана с массовыми волнениями горнозаводских, монастырских и помещичьих крестьян, в значительной мере вызванных слухами, порожденными законодательными актами Петра III. Уже 3 июля 1762 г. появился именной указ, объявлявший прощение крестьянам, поверившим ложным слухам и вышедшим из повиновения помещикам в случае добровольного раскаяния. В указе говорилось, что “благосостояние государства согласно Божеским и всенародным узаконениям требует, чтобы все и каждый при своих благонажитых имениях и правостях сохраняем был, так как и напротив того, чтоб никто не выступал из пределов своего звания и должности”174. Этот указ был дополнен сенатскими указами от 8 октября и 14 ноября 1762 г., вновь предписывавшими крестьянам повиноваться своим помещикам и не верить ложным слухам об освобождении приписных крестьян175, а затем именным указом от 11 июля 1763 г. о взыскании

с непокорных крестьян убытков на содержание воинских команд, используемых для их усмирения176. Последняя мера, разработанная Военной коллегией, как мы видели, не была новацией екатерининского времени. С учетом же конкретных политических обстоятельств, в которых принимались эти указы, вряд ли справедливо трактовать их исключительно как свидетельство намерения императрицы сохранить “незыблемость феодального землевладения и крепостного права”177, ведь речь шла о политической стабильности в стране, и по меньшей мере было бы неразумно начинать царствование с объявления о наличии каких-либо планов в отношении освобождения крестьян.

Указами, впрочем, дело не ограничилось. Для усмирения заводских крестьян в декабре 1762 г. был, как известно, послан А.А. Вяземский, позднее замененный А.И. Бибиковым. Вяземский получил инструкцию, предписывавшую ему, выслушав жалобы крестьян, принять все меры к их удовлетворению и усмирению с помощью увещеваний и запугиваний и лишь в крайнем случае, если все иные меры окажутся исчерпанными, пустить в ход силу. Причем инструкцией предписывались репрессивные меры не только по отношению к крестьянам, но и к владельцам заводов, уличенным в бесчеловечном отношении с крестьянами. При этом целью экспедиции Вяземского было не только прекращение крестьянских волнений, но и выяснение причин, их вызвавших, а также в целом изучение состояния горнозаводской промышленности176. Уже 9 апреля 1763 г. состоялся чрезвычайно важный указ Бергколлегии, в значительной мере предопределивший промышленную политику последующих десятилетий. В указе, в частности, говорилось: “А по учиненным нам от помянутаго Вяземскаго обстоятельным доношениям оказалося: 1-е. приписка самых крестьян к заводам пристрастная и для угождения инде поверенными деланная тем персонам, кому оные заводы принадлежат, так что крестьян на выбор приписывали не по селам и деревням, но по домам и по выборным людям, включая однех годных к работе, от чего произошло великое неравенство и отягощение по селам и деревням на крестьян, тем паче, что и в том еще отборном лучших работников числе указное число негодными к работе зачтено, дабы работников в самом деле больше, а число их не так великое известно было; 2-е. расчисление дней рабочих для заводов со днями, оставляемыми для земледелия на прокормление крестьяном себя и семей своих так худо уравнено, что самая наибольшая тягость крестьянам от того произошла; 3-е. налог работ усмотрен

столь велик, что работник того в день выработать отнюдь не может... 4- е. производимая плата крестьянам... делается зачетом в подушной оклад за все в перепись положенный души только написанным годным в работу, равняя за каждую, во сколько дней оная окончана быть может

по плакатному положению, отчего на Ижевском и Боткинском заводах графа Шувалова великое неуравнение и крестьянам неудобносимая тягость и разорение нашлися; 5-е. сверх сего жительство приписных к Ижевскому и Боткинскому заводам крестьян нашлось инде в отдалении до четырехсот верст и в таких нарядах из отдаленных мест работникам чрез круглый год великое потеряние времени усмотрено...

Такия обстоятельства не могли инаго произвести в крестьянах, как крайнее огорчение, к которому злоумышленные между ними подали повод некоторыми истолкованиями сенатскаго указа от 21-го марта 1762 года о непокупке до конфирмации вновь сочиняющагося уложения фабриканам и заводчикам деревень...”. И далее заводчикам предлагалось “с крестьянами на некоторой договор примирительной пойти, потому что и для самих содержателей заводов не полезно, чтоб крестьяне, приписанные к заводам, совершенно были разорены”. Указ также предписывал определенный порядок привлечения крестьян к заводским работам, выплату им жалованья не ниже определенного минимума и организацию его учета, разделение крестьян на сотни с выборными старшинами во главе и ряд других мер179.

Еще„8 августа 1762 г., т. е. до того, как Вяземский отправился на Урал, Екатерина утвердила доклад Сената об оставлении в силе указа Петра III о непокупке крестьян к заводам до утверждения нового уложения^0. Понятно, что его отмена не только не привела бы к успокоению крестьян, но, наоборот, могла спровоцировать волнения еще более масштабные. Очевидно также, что расширение пространства крепостничества никак не соответствовало воззрениям Екатерины и потому конфирмация ею сенатского доклада была действием, осуществленным не под давлением, но вполне осознанно. Более того, эта мера укладывалась в представление императрицы о том, что свободный, вольнонаемный труд более продуктивен, чем подневольный*. Причем, как мы увидим

*Впрочем, запрет на покупку крестьян к заводам недворянами нарушался. Так, 25 сентября 1763 г. был издан именной указ, по которому армянскому купцу М. Сарафову было разрешено купить до 300 мужиков для работы на его шелковом заводе в Астрахани (ПСЗ. Т. 16. № 11937). Покупать крестьян к заводам было разрешено и селящимся в России иностранцам (Там же. №

11880).

далее, уже тогда Екатерина предпринимала определенные усилия к расширению рынка свободной рабочей силы.

Следующим шагом было начало постепенного возврата горнозаводской промышленности в ведение государства. Уже в ноябре 1763 г. под предлогом отписания за долги Берг-коллегии были переданы горноблагодатские и камские заводы Шувалова181. Позднее в казну вернулись и крупные заводы других сановных владельцев (в частности, Воронцовых и Чернышовых), полученные ими в царствование

Елизаветы. Впоследствии Екатерина вспоминала: “Весь вред сей произошел от самовластной раздачи Сенатом заводов сих с приписными к оным крестьянами... Щедрость Сената тогда доходила до того, что меднаго банка трехмиллионный капитал почти весь роздал заводчикам, кои, умножая заводских крестиян работы, платили им либо безпорядочно, либо вовсе не платили”18^.

Меры, принятые Вяземским и сменившим его Бибиковым, однако, не решили вопрос окончательно. 12 сентября 1763 г. императрица утвердила доклад Сената о повышении зарплаты приписным Нерчинских заводов, а в июле 1763 г. учредила секретную комиссию, которая должна была рассмотреть все вопросы, относящиеся к горному делу, имея цель как уменьшение народного бремени, так и обеспечение наибольших доходов государству. Одновременно комиссия должна была решить, нужно ли государству самому владеть тяжелой промышленностью, или можно оставить ее в частных руках, причем если в частных, то в чьих — дворян или купечества. Одной из рекомендаций комиссии было увеличение зарплаты приписных крестьян, однако, как принято считать, в целом серьезного влияния на реальную политику комиссия не оказала18^. Несколько позднее, уже в мае 1769 г., зарплата приписных все же была увеличена184, хотя серьезного облегчения это им, видимо, не принесло, поскольку почти одновременно в связи с началом русско-турецкой войны был вдвое увеличен размер подати с государственных крестьян. Мадариага полагает, что именно тут кроются причины активного участия приписных крестьян в восстании под предводительством Пугачева18^. Этому не противоречат и результаты новейших исследований Д.А. Редина, показавших, что к Пугачеву примкнули главным образом те работные и мастеровые, которые оставались крестьянами, сохраняли свои земельные наделы, т. е. те, для кого работа на предприятиях была своеобразной формой барщины. Иначе повели себя квалифицированные кадровые рабочие. Исследователь делает вы-

#

вод, что “говорить о массовой поддержке ими крестьянской войны не приходится”, поскольку “практика войны ясно показала, что она несет для мастеровых не просто изменение условий жизни в рамках привычного уклада, но разрушает сам уклад, саму среду обитания мастеровых — заводы и все с ними связанное”^6. Наконец, в мае 1779 г. был издан Манифест Екатерины II (форма документа должна была подчеркнуть его значение как “непременного” закона), четко определявший характер повинностей приписных и размер их заработной платы1**7. С тех пор, как полагала сама императрица, все успокоилось и “не слышно было об них ничево”1****.

Одним из последствий политики национализации металлургической промышленности было сосредоточение в руках государства около 75% производства в данной отрасли. В течение екатерининского царствования она развивалась еще в целом достаточно успешно, однако установка на то, что приоритетным является развитие сельского хозяйства, а также отсутствие у государства достаточных средств для расширения и модернизации привело к тому, что к концу века стали снижаться размеры экспорта чугуна, Россия постепенно утратила ведущие позиции в этой области, и наметилась тенденция опасного отставания русской тяжелой промышленности от западной1**9.

Другим направлением торгово-промышленной политики Екатерины, вытекавшим непосредственно из ее экономических воззрений, был курс на либерализацию торгово-промышленной деятельности и в связи с этим ликвидацию монополий. Соответствующий указ был издан уже 31 июля 1762 г.199 В нем достаточно четко обозначен принцип свободы торговли и предпринимательства (“всем позволить невозбранно”), причем акцент сделан именно на торговлю, в которой решительно отвергалось право каких-либо кампаний на монополию в той или иной сфере или регионе. Те же идеи вновь прозвучали в указе от 18 февраля 1763 г. о предоставлении свободы каждому заводить сусальные и шпалерные фабрики191. Впоследствии императрица продолжала строго следовать однажды взятому курсу. В 1781 г. по поводу одного представленного ей Г.А. Потемкиным проекта она отвечала: “Прочтя сей проект, я нашла, [что] оной составлен по правилам всех монополистов, то есть — захватить все в свои руки, несмотря на разорение вещей и людей, из того последуемое. В начале моего царствования я нашла, [что] вся Россия по частям роздана подобным кампаниям. И хотя я девятнадцать лет стараюсь сей корень истребить, но вижу, что еще не успеваю, ибо отрыжки (авось либо удастся) сим проектом оказываются”192. Борьба с монополиями положила начало либерализации предпринимательской деятельности, продолженной и в последующие годы.

Еще одним острым вопросом начального периода царствования Екатерины был вопрос о форме власти. По-видимому, уже в июле 1762 г.

Н.И. Панин сделал императрице первые предложения относительно создания императорского Совета, и слухи об этом проникли в переписку иностранных дипломатов195. В августе того же года о создании Совета, как о деле решенном, упоминалось в документах, связанных с возвращением из ссылки А.П. Бестужева-Рюмина194. В обширной литературе, посвященной панинскому проекту195, нет единства мнений относительно целей самого автора проекта — то ли он действительно стремился к ограничению самодержавной власти в России, то ли заботился об упрочении собственного положения во властных структурах. Для темы данной книги ответ на этот вопрос не имеет принципиального значения. Гораздо важнее содержание панинского проекта, а также то, что к концу года Екатерина подписала проект соответствующего манифеста, а позднее надорвала свою подпись.

Обратившись к тексту доклада Панина, легко обнаружить, что многие из высказанных в нем соображений не могли не импонировать Екатерине, поскольку в своей идейной основе восходили к тем же сочинениям просветителей, что были ею любимы и почитаемы. Таковы; в частности, выделенные автором проекта “главных восемь частей” государственного управления. Во многом, видимо, совпадали взгляды императрицы и воспитателя ее сына на вопросы управления. Так, резко критикуя Сенат, Панин также высказывал мысль о том, что этот орган власти не должен издавать законы, но только блюсти их, в то время как “главное, истинное и общее о всем государстве попечение замыкается в персоне государей”. Прожектер подверг критике и совещательные органы предшествующего царствования, заметив, что Кабинетом при Елизавете в корыстных целях пользовались “припадочные” люди, а Конференция при высочайшем дворе была “монстр, ни на что ни похожий”. Казалось бы, это была лишь уловка, ведь сам Панин предлагал создать новый орган по существу с теми же полномочиями, что имела елизаветинская Конференция. Однако основное выдвигаемое им обвинение заключалось в том, что Кабинет и Конференция “отлучили государя от всех дел, следовательно, и от сведения всего их производства”. Между тем он исходил

из того, что государь просто физически не в состоянии полноценно исполнять свои функции по “попечению” о всех восьми частях государственного управления иначе как “разумным ея разделением между некоторым малым числом избранных к тому единственно персон”. Причем устанавливался достаточно жесткий порядок прохождения через совет документов, принятия в нем решений и специально подчеркивалось, что “из сего императорскаго совета ни что исходить не может инако, как за собственноручным монаршим подписанием”196.

Таким образом, в отличие от своих предшественников — Верховного тайного совета, Кабинета министров и Конференции — новый орган не должен был обладать правом самостоятельного издания указов, но

$■

фактически превращался в коллективного государя, в то время как функции последнего сводились к автоматическому визированию решений Совета. Показательно, что в панинском проекте даже не упоминалось о возможности разногласий между государем и Советом, т. е., по-видимому, даже не допускалась подобная мысль, хотя французскому послу Л.О. Бретейлю Панин говорил, что в качестве арбитра должен был выступать Сенат. Не упоминалось и о порядке принятия решений в самом Совете, т. е. должны ли они были приниматься непременно единогласно или большинством голосов. Можно предположить, что, будучи коллегиальным органом, Совет должен был бы действовать на основании Генерального регламента, однако принцип коллегиальности со свойственным ему порядком обсуждения и принятия решений уже в это время подвергался острой критике134. Впрочем, судя по косвенным данным, планы Панина простирались и далее. Так, он предполагал ответственность высших должностных лиц не только перед государем, но и перед “обществом”197.

Следует согласиться с мнением Омельченко, что и Панин, и выступавший с похожими проектами Миних прежде всего исходили из представления о необходимости “освободить от государственных забот женщину-монарха, в которой они по опыту предыдущих царствований предполагали весьма условное отношение к императорским обязанностям”, и пытались таким образом узако-

134Так, в одной из записок, относящихся, очевидно, ко времени до сенатской реформы 1763 г., Екатерина писала: “В ответе Сенату упомянуть не худо, дабы Сенат старался единогласно решать дела по законам и тем самым облехчат бремо государственнаго правления; и времо выиграно будет, которая занимается чтение разноголосие” (РГАДА. Ф. 10. Оп. 1. Д. 239. Л. 35). Тезис о необходимости решать дела единогласно был повторен и в именном указе Сенату от 21 марта 1768 г. (ПСЗ. Т. 18. № 13083).

нить определенный механизм принятия решений, оградив себя от людей “припадочных”. Оба прожектера “не подозревали, что Екатерина II хотела править сама и, по-своему” и “что она вполне готова была для этой роли”198.к Это замечание Омельченко представляется весьма важным. Скорее всего именно с созданием устойчивого равновесия политических сил путем закрепления процедуры -принятия решений по важнейшим политическим вопросам, в первую очередь и были связаны цели Панина, тем более что он, видимо, рассматривал такой порядок как временный, до совершеннолетия великого князя Павла. Можно предположить, что, если бы Панин стремился к чему-то большему, т. е. к изменению политического строя, он прилагал бы усилия к тому, чтобы соответствующий документ был подписан и обнародован до или во время коронации Екатерины135.

Императрица же, как показали последующие события, вполне сознавала необходимость иметь и разумных советников, и исполнительных помощников, но она не хотела, чтобы полномочия ее советников были закреплены законодательно, понимая, что по существу это означало бы ограничение самодержавной власти. Возможно также, что, зная о симпатиях Панина к шведской политической системе, она распознала в его проектах попытку ее перенесения в Россию, что и отразилось в приведенных в предыдущем разделе книги словах из инструкции Вяземскому 1764 г. Поскольку сама идея Совета просто по определению не могла быть единодушно одобрена всеми, кто входил тогда в окружение императрицы, то, играя на противоречиях между отдельными группировками, Екатерина могла позволить себе ее отвергнуть. Однако в действительности Совет, хоть и не был конституциирован, все же существовал в виде Комиссии о вольности дворянской, созданной в феврале 1763 г. в том же составе, что изначально предполагался для Совета. И именно эта комиссия обсуждала проект сенатской реформы, также инициированной Паниным и осуществленной в конце 1763 rJ"

Омельченко высказывает осторожное сомнение относительно того, отвечала ли сенатская реформа планам Екатерины, или она

“не сочла более , возможным противодействовать Н.И. Панину хотя приведенные выше данные свидетельствуют скорее о том, что в данном вопросе взгляды императрицы и Панина совпадали. И все же, сама реформа явилась итогом коллективного и достаточно длительного обсуждения в

135В литературе встречается мнение о том, что при составлении проекта Панин ориентировался на конституционную монархию шведского образца. Однако посвятивший Паниным специальную монографию Д. Рэнсел отмечает существенные различия между проектом Панина и шведской конституцией 1720 г. Из проекта, считает он, вовсе не следует мысль о прямом ограничении самодержавия (Ransel D.L. The Politics of Catherinian Russia: The Panin Party. New Haven, 1975. P. 76—136).