Аисткам

1741—1762 гг.: от корректировки курса к новым реформам 281

существу же дело, конечно, было не в долге, а в том, что Шемберг был иностранцем и одним из ставленников прежнего режима: шансов уцелеть в условиях передела власти у него практически не было.

Что же касается русских предпринимателей, то правительство, как отмечает С.М. Соловьев, продолжило практику их поощрения путем раздачи чинов, “что было тогда нужно и для обеспечения личности и труда от насилия людей чиновных”, хотя, сразу же оговаривается историк, “новый богатый чиновник мог увеличивать собою число насильников”. Против таковых Сенат также принимал меры. В частности, следили за тем, чтобы на перешедших в частные руки предприятиях рабочие получали плату не ниже той, чем была, когда они принадлежали казне67. Несколько лет спустя, в марте 1752 г., появился указ, регламентировавший покупку предпринимателями крестьян к заводам и ставивший количество приписных крестьян в зависимость от объема производства. Указ уточнял, что это правило распространяется и на фабрикантов, получивших “за тщательное и произведение и размножение своих заводов и фабрик” классные чины. Указ недвусмысленно определял разницу в правах между этой категорией лиц и истинным дворянством: “Для того, что они в те чины пожалованы не из таких служителей, о каких в Табели о рангах явствует, чего ради и такого дворянства, какое в той же Табели о рангах в 11-м пункте изображено, иметь им не должно, потому что они ни в какой службе, то есть в воинской, статской или придворной не бывали”68.

По-прежнему острой оставалась проблема производства сукна. В декабре 1742 г. последовал очередной указ о поставке в армию сукна определенного качества, а год спустя подтвержден указ Петра I о выделке холста только широкими полотнами, пригодными для экспорта^. В 1744 г., впрочем, выяснилось, что эта мера препятствует нормальному снабжению армии, и потому было разрешено выделывать как узкие, так и широкие полотна7^. Вместе с тем восстановление Мануфактурколлегии породило еще одну проблему: возникли разногласия между нею и Главным кригс-ко- миссариатом, воссозданным в январе 1742 г. в результате объединения Комиссариатской, Цалмейстерской и Мундирной контор Военной коллегии71*, по поводу качества поставляемого в армию сукна. Комиссариат, заботившийся прежде всего о своем ведомстве, браковал значительную часть сукна, в то время как коллегия, которой было предписано не только контролировать промышлен-' ность, но и заботиться о ее развитии, нередко вставала на сторону мануфактуристов. В роли третейского судьи выступал Сенат, членам которого приходилось самолично оценивать продукцию суконных фабрик. В 1745 г. один из наиболее крупных производителей сукна обратился в Сенат с просьбой оставить фабрики в ведении лишь комиссариата, поскольку их пребывание под контролем двух ведомств одновременно пагубно сказывается на производстве. Однако верховная

282 Глава 4

власть на это не пошла, не без оснований, по-видимому, полагая, что в результате появились бы еще большие злоупотребления и нарушился бы сложившийся баланс сил7^. Постоянное обращение законодательства на протяжении всего послепетровского времени к развитию суконной промышленности как нельзя лучше демонстрирует, что ориентация ее прежде всего на удовлетворение нужд армии имела двоякие последствия, и стимулируя, и одновременно тормозя развитие данной отрасли.

Серьезнейшим препятствием на пути развития промышленности, заявившим о себе уже в это время, являлась нехватка рабочих рук. В 1744 г. ряд владельцев суконных фабрик обратились в Сенат с просьбой отдавать им выявленных в ходе ревизии не записанных в подушный оклад “разночинцев”, поскольку “вольных набрать негде, продажных без земель и особенно малолетних купить негде, помещики своих людей, или крестьян не продадут,

^Показательно, что Главный кригс-комиссариат был восстановлен фактически на правах департамента Военной коллегии, а не как самостоятельный орган, подотчетный Сенату, как это было при Петре I и в первой половине 1730-х годов.

кроме негодных”. В просьбе было отказано, поскольку инструкция о ревизии предусматривала запись таких людей в посад или в военную службу по их выбору, и лишь в случае отказа от того и другого их можно было отдать помещикам или фабрикантам7^. Другими словами, государство, заинтересованное в учете всех налогоплательщиков, вовсе не стремилось к непременному увеличению числа крепостных. Примечательно также, что императрица утвердила доклад Сената, которым предлагалось не переселять на прежние места беглых крестьян, поселившихся целыми слободами “в низовых городах”, если только они не были крестьянами разных помещиков74.

В вопросе о крепостном праве правительство Елизаветы в основном продолжало линию Петра, постепенно внося в нее поправки, диктуемые интересами государства и развитием самого института крепостничества. В июне 1744 г. был утвержден доклад Сената, подтверждавший право заводчиков покупать крестьян к фабрикам7^. Однако позднее, в 1752 г., как уже сказано, это право было поставлено в зависимость от объема производства. В августе 1753 г. был издан указ, предписывавший оставить на частных заводах лишь “указное” число приписных крестьян, а остальных государственных крестьян перевести на казенные предприятия7^. В ноябре возобновлен указ предшествующего года, разрешающий покупать крестьян без земли в рамках установленной пропорции77. Эти последние акты были отражением наметившейся тенденции к ограничению, а то и вовсе ликвидации права заводчиков на покупку крестьян к своим предприятиям, наиболее отчетливо выявившейся уже к концу царствования Елизаветы и совпавшему со вторым этапом работы Уложенной комиссии. В сентябре 1761 г. комиссия подала в Сенат доношение, которым предлагалось вплоть до

1741—1762 гг.: от корректировки курса к новым реформам 283

высочайшей конфирмации новых законов запретить покупку заводчиками деревень, как, впрочем, и заведение новых фабрик. В результате появился доклад Сената, реализованный в соответствующем указе уже Петром III, но налагавший запрет только на покупку крестьян.

В августе 1744 г. со ссылкой на указ 1700 г. было подтверждено освобождение от крепостной зависимости жен, чьи мужья отданы в рекруты, и оставление у помещиков детей, родившихся до этого7^. Спустя еще год Камер-коллегия, в целом не отступая от установленных в начале века правил крестьянской торговли, внесла в них значительные дополнения и уточнения. “Дабы купечеству обиды и в торгах их умаления не было”, указ коллегии раз

решал крестьянам вести мелочную торговлю в селах и деревнях, “состоящих по большим дорогам и в ближнем от городов разстоянии”, товарами, произведенными в деревнях или купленными в городах, но строго в соответствии с прилагавшимся к указу реестром79. В марте 1746 г. появился указ, вызванный нарушениями во владении крепостными, выявленными в ходе ревизии. Указ разрешал оставить за посадскими людьми лишь тех дворовых, которые были записаны за ними в предыдущую ревизию, т. е. бывших холопов, переведенных в разряд дворовых в ходе податной реформы. Всех же купленных в период между ревизиями предписывалось отобрать и впредь никому из посадских душ не покупать. Также следовало отобрать крепостных, записанных за “архиерейскими и монастырскими слугами и детьми боярскими и разночинцами”, состоящими в подушном окладе. Всех отобранных, как и предписывалось инструкцией 1743 г., надлежало записать в посад, цехи, в государственные или в помещичьи крестьяне. Обращает на себя внимание конфискационный характер этого указа, не позволявший, вопреки практике предшествующего времени, владевшим крепостными душами незаконно продать их в определенный, установленный законом срок. Указ строго предписывал: “Впредь купечеству, архиерейским и монастырским слугам и боярским людям и крестьянам, и написанным к купечеству и в цех, такоже казакам и ямщикам и прочим разночинцом, состоящим в подушном окладе, людей и крестьян без земель и с землями покупать во всем государстве запретить и крепостей оным нигде не писать”. Впрочем, было сделано одно исключение — для смоленских мещан, которым было разрешено владеть крепостными в соответствии с привилегиями, данными им польским королем еще в

XVII в.80

С окончанием ревизии вопрос о лицах различных социальных категорий, незаконно владеющих крепостными, был на некоторое время забыт. Вновь к нему вернулись уже в середине 1750-х годов при подготовке к Генеральному межеванию. В инструкции 1754 г. было вновь повторено, кому дано право иметь крепостные души, а в 1758 г. появился указ, который со ссылкой на инструкцию на сей раз предписывал всем владеющим крепостными без законных оснований продать их в полгода. Данное положение распространялось и на вновь произведенных в обер-офицерские чины, которым запрещалось покупать деревни и впредь8^ Можно предположить, что конфискационный характер указа 1746 г. был обусловлен не столько стремлением правительства ограничить владение крепостными не дворянами, сколько желанием как можно скорее закончить ревизию. Когда же это было сделано, к столь радикальным мерам можно было и не прибегать.

Двумя указами 1747 г. было подтверждено еще одно петровское узаконение — о правилах записи крестьян в посад. Причем уточнялось,

1741—1762 гг.: от корректировки курса к новым реформам 285

что записи подлежат крестьяне, имеющие торговый оборот от 300 до 500 рублей. С записавшихся велено было брать “сорокоалтынный оклад”, а с тех из них, кто продолжал одновременно платить своим помещикам по 70 копеек (т. е. размер подушины), брать по 50 копеек, “дабы с них объявленный, положенный с купечества сорокаалтынный оклад в казну Ея Императорскаго Величества сполна доходил без убавки”82105. Фискальный интерес, таким образом, по-прежнему оставался на первом месте. В том же году Сенат выступил с оригинальной инициативой, получившей законодательное оформление лишь в царствование Екатерины II: было предложено взыскивать с крестьян издержки на посылку для их усмирения воинских команд8^.

Своего рода апофеозом в развитии института крепостничества в елизаветинское время стал, как считается, сенатский указ от 13 декабря 1760 г. о приеме крестьян от помещиков на поселение в Сибирь в зачет рекрутов. По указу помещики получили право ссылки крестьян, т. е. по существу вынесения им судебного приговора. Нет сомнения в том, что это был существенный шаг по расширению владельческих прав душевладельцев и, соответственно, усилению бесправия крепостных. Вместе с тем за строками указа явно прочитывается государственный интерес, связанный с необходимостью освоения Сибири. Помещики имели право ссылать людей не старше 45 лет и только работоспособных. Предписывалось не разлучать их с женами, судьба же детей оставалась на усмотрение помещика. Помещик был обязан снабдить ссылаемых одеждой, деньгами на проезд и пропитание в дороге. Право ссылать “вредных обществу людей” получили также купцы и государственные крестьяне. Важно заметить, что, попав в Сибирь, частновладельческие крестьяне становились государственными84. В литературе справедливо отмечалось, что “хотя некоторые положения законодательства о переселении подтверждают наиболее уродливые стороны крепостнического быта... объективно оно имело и некоторые положительные последствия. Переселенные в Сибирь на богатые земли крестьяне зачастую попадали в более благоприятные условия, чем на помещичьих землях в Европейской России”85.

Уже в первые годы царствования Елизаветы правительство, как и его предшественники, было вынуждено самое пристальное внимание уделять вопросам бесперебойного функционирования государственного аппарата с соблюдением заложенных Петром I принципов распределения функций между отдельными учреждениями. Но добиться поставленной цели было не легче, чем на предшествующем этапе. Так, 10 января 1743 г. был издан именной указ, предписывавший Сенату исполнять только письменные распоряжения “за рукой”

105Общая сумма, которую записавшийся в посад крестьянин должен был уплатить в казну, составляла 1 рубль 20 копеек, что равнялось сорокаалтынному окладу.

императрицы86. Так должно было быть предотвращено распыление властных полномочий и, в частности, поставлена преграда на пути превращения Кабинета Е.И.В. в нечто большее, чем просто личная канцелярия императрицы. Это похвальное намерение было, однако, по существу неисполнимо. Уже вскоре сенаторам пришлось повторить меру своих предшественников — издать указ, требующий присылки с мест копий указов Кабинета, посылавшихся туда непосредственно87. В конце того же года последовал именной указ, по которому Тайной канцелярии было запрещено выдавать какие-либо справки о ведении ее дел какимлибо другим учреждениям, включая Сенат, Синод и Кабинет, без письменного императорского указа88, что по сути означало изъятие канцелярии из ведения Сената. Если в январе 1741 г. Генералполицмейстерской канцелярии было запрещено обращаться по делам в Кабинет, минуя Сенат, то уже в указе от 1 мая 1746 г. генералполицмейстер был подчинен непосредственно императрице89. Указом от 5 августа 1747 г. Военной и Адмиралтейской коллегиям было запрещено сообщать Сенату содержание присылавшихся в них секретных именных указов, что ограничивало объем доступной высшему органу государственного управления информации, а следовательно, и его компетенцию". Фактически из ведения Сената были изъяты также дела Коллегии иностранных дел и Медицинской канцелярии, что, впрочем, не было оформлено законодательно. Таким образом, декларируя полное восстановление значения Сената, новая власть, как и ее предшественники, уже на начальном этапе своего существования выводила из его компетенции “силовые” ведомства, отвечавшие за безопасность государства, чья сфера деятельности требовала принятия оперативных решений. Естественным итогом этой объективной тенденции явилось позднее создание Конференции при высочайшем дворе.

Между тем сам Сенат, как и при Анне Ивановне, безуспешно пытался наладить дисциплину в учреждениях разных уровней. В 1743 г. архангелогородский губернский прокурор доносил, что секретари являются на службу в губернскую канцелярию, когда им заблагорассудится, а прокурор Коллегии экономии сообщал, что члены коллегии почти никогда не собираются вместе. В свою очередь генералпрокурор отмечал, что члены практически всех коллегий, вопреки Генеральному регламенту, съезжаются не ранее девяти часов утра. Был издан соответствующий указ, но, когда спустя несколько месяцев попытались проверить, как он исполняется, нигде, кроме Военной коллегии и губернской канцелярии, служащих не обнаружили. На следующий год все повторилось снова, и Сенат, не жалея сил, вызывал на свои заседания членов коллегий для объявления им выговоров. Но ничего не помогало. 20 сентября 1744 г. генерал-прокурор представил в Сенат длинный список не явившихся вовремя на службу чиновников и было решено взять с них письменные объяснения, однако к 9 октября ни

1741—1762 гг.: от корректировки курса к новым реформам 287

одного такого объяснения подано не было. Помимо лености чиновников, остро ощущалась их нехватка, особенно в провинции, что не могло не сказаться на судьбе реформы местного управления в целом91.

Первый шаг к реставрации петровской системы местных учреждений был сделан в мае 1743 г., когда был утвержден доклад Сената о восстановлении Главного и городовых магистратов. Следующий, 1744 год, отмечен попыткой Сената представить императрице на утверждение доклад о реформе всего местного управления. В докладе содержалась резкая критика перемен, осуществленных после смерти Петра I, и предлагалось восстановить уничтоженные учреждения, включая надворные суды, и, напротив, уничтожить Судный и Сыскной приказы. Впрочем, как отмечал Ю.В. Готье, в сенатском проекте “отдается кое в чем дань и современному, послепетровскому строю местного управления: так суд и администрация... остаются совершенно слитыми”, а вместо уничтожаемых приказов создаются судная и розыскная канцелярии московского надворного суда с аналогичными полномочиями. И все же, как бы не замечая ставшей уже привычной критики послепетровских порядков, императрица вернула проект Сенату с указанием, что в нем не изъяснено относительно преобразований после Петра Великого, “для каких резонов та отмена учинена”. Таким образом, на деле Елизавета вовсе не стремилась к механической реставрации петровской системы и не отказывала своим

10— 1231

предшественникам в здравом смысле. Отклонила она и новый вариант доклада, представленный Сенатом двумя годами позже, потому, что докладом, как считал А.Е. Пресняков, предлагалось ввести несменяемость воевод, а это был острый дискуссионный вопрос. В свою очередь Готье выдвинул предположение, что “императрица к половине 40-х годов охладела в своем рвении восстановить порядки своего отца”9^. Однако, возможно, дело было попросту в том, что, познакомившись с “резонами” и соотнеся полученную информацию со сведениями о состоянии государственных финансов, Елизавета нашла их вполне весомыми и предпочла воздержаться от излишних расходов. Не случайно, видимо, в конце 1744 г. был издан указ, подтверждавший установление Верховного тайного совета от июля 1726 г., по которому служащим Главного магистрата предлагалось кормиться с “дач” челобитчиков95. Вновь вопрос о реорганизации местного управления возник уже в середине 1750-х годов как часть преобразовательных планов П.И. Шувалова.

Между тем финансовое положение страны было чрезвычайно сложным. Одной из характерных черт времени стали взаимные долги различных ведомств. Так, в 1743 г. Штатс-контора докладывала Сенату, что Сибирский приказ и Коллегия экономии должны ей в общей сложности около 250 тыс. рублей. Спустя пять лет был подан аналогичный доклад, в котором в качестве должников значились также Главная полицмейстерская канцелярия и Соляная контора, причем долг Сибирского приказа вырос еще более чем в два раза. Несколько позднее Сенат списал все взаимодолги, начиная с 1735 г., но к 1751 г. Сибирский приказ вновь был должен около 10 тыс. рублей94. Обеспокоенный, как и его предшественники, состоянием дел в финансовой сфере, елизаветинский Сенат в 1747 г. создал комиссию для рассмотрения “всего государства приходов и расходов”, которую Пресняков называл “бюджетной”. Однако и эта комиссия столкнулась с неодолимыми препятствиями. Вскоре она доложила об обнаружении разницы в доходах по ведомостям Сената и Штатс-конторы. Сенат распорядился всем канцеляриям, конторам и коллегиям в течение двух недель подать соответствующие ведомости, держа секретарей и подьячих “без выпуску”95. Но и два года спустя данное распоряжение оставалось невыполненным9^.

Приведенные выше факты свидетельствуют о том, что характер проблем, унаследованный новой властью от своих предшественников, остался прежним, и к концу 1740-х годов, по-видимому, стало очевидным, что дело отнюдь не в искажении преемниками Петра его наследия, а, напротив, в недостатках созданной им системы. Между тем был исчерпан арсенал ставших уже привычными методов ее корректировки путем издания грозных указов и осуществления незначительных изменений в структуре органов управления,

1741—1762 гг.: от корректировки курса к новым реформам 289

перераспределении их функций. Петровская система оказалась хоть и не достаточно эффективной, но вместе с тем вполне цельной. Упраздняемые, казавшиеся излишними или слишком дорогостоящими, отдельные учреждения, в особенности в сфере регулирования финансов, промышленности и торговли, неизбежно появлялись вновь под измененными названиями или с новым статусом, что, тем не менее, никак не меняло ситуацию в принципе. Конечно, сказывалось и отсутствие долгосрочной политической программы, продуманных принципов управления государством, но, главное, становилось ясно, что требуются новые подходы, новые методы, оригинальные решения. Эти условия оказались благоприятными для реализации прожектерской энергии П.И. Шувалова, причем, что показательно, направлена она была не на новые институциональные изменения, а на поиски источников государственных доходов путем создания новых условий хозяйствования.

По существу так завершается этап в истории России XVIII в., который условно можно назвать послепетровским и основное значение которого было связано с адаптацией осуществленных Петром нововведений к реальной жизни. Петровские реформы доказали свою жизнеспособность и необратимость. Одновременно выявились и их слабые места, недостатки, то, в чем они не могли удовлетворить потребности государства и где требовалось принятие мер, Петром не предусмотренных. С середины века начинается новый этап в истории российских реформ, связанный уже не с корректировкой сделанного прежде, что можно рассматривать как минимальные реформы, но с созданием новой реальности, т. е. проведением реформ уже значительно более масштабных, но опирающихся опять же на наследие Петра.

* * *

История реализации основных шуваловских проектов, как уже сказано, довольно подробно рассмотрена в литературе, и потому нет смысла снова воспроизводить ее. Стоит лишь обратить внимание на то, что, хотя Шувалов был, несомненно, одной из са- 10* мых влиятельных фигур елизаветинского царствования, это не означало автоматического принятия его предложений. Все они проходили стадию непременного обсуждения в Сенате, корректировались в соответствии с заключениями сенаторов и только тогда представлялись на высочайшую конфирмацию. Подобный механизм принятия важнейших решений означал, что по сути в управлении страной действовал заложенный Петром принцип коллегиальности. Причем, как отмечал Пресняков, в случаях, когда откладывать решение какого-то вопроса было невозможно, а быстро получить высочайшую резолюцию не удавалось, Сенат действовал сам, а уж затем представлял отчет о своих действиях “на апробацию”. Если

290 Глава 4 т$ ,н гЧ\

тогда резолюция не поступала, то решение Сената оставалось в силе и, таким образом, он выполнял роль законодательного органа, явочным путем расширяя свои полномочия97.

Первая из серии шуваловских реформ, как известно, была инициирована им в 1747 г. и связана с регуляцией цен на соль и вино с целью получения дополнительного дохода, за счет которого можно было бы снизить подушную подать. Предложение Шувалова, реализованное, впрочем, лишь два года спустя, было весьма остроумно: если было невозможно получить с населения подушину и доимки по ней, то в том, что соль и вино будут проданы даже по более высоким ценам, можно было не сомневаться. Государство получало деньги, которых так недоставало, и одновременно могло сделать важный политический жест, снижая размер подушной подати и прощая недоимки. Так поступили уже в 1750 г., когда на следующий, 1751 г. было сбавлено по 3 копейки с души и это затем повторялось в последующие годы, причем размер снижения подати постоянно увеличивался (в 1757—1758 гг. — по 8 копеек с души)98. В декабре 1752 г. по предложению Шувалова специальным манифестом были прощены недоимки с 1724 по 1747 г." Несомненно, это было важное достижение елизаветинского правительства, сумевшего решить, таким образом, важнейшую из проблем послепетровской России, причем без повышения социальной напряженности.

В более широком плане реализация шуваловского предложения означала изменение фискальной политики, связанное с переносом центра тяжести на косвенное обложение, т. е. на путь, по которому развивались финансы и других европейских стран100. Впрочем, в некоторых из них (например, в Дании и части Испании101) уже был введен подоходный налог. В России, где эволюция дворянства находилась на иной стадии, связанной не с уменьшением, а, наоборот, ростом привилегий, такое было невозможно. Впрочем, фактически реформа привела к более равномерному распределению налогов, поскольку затрагивала и привилегированные группы налогоплательщиков, освобожденные от прямого обложения.

Вполне понятно, что полностью решить финансовые проблемы государства первая из шуваловских реформ не могла. Дефицит бюджета (впрочем, характерный и для других европейских стран) постоянно увеличивался, поскольку увеличивались собственно расходы государства. Историки, писавшие об этом, отмечали, как правило, прежде всего рост расходов на содержание двора, что вполне справедливо. Однако надо отметить, что в принципе увеличение и государственных расходов в целом, и расходов на двор было явлением естественным, обусловленным продолжением процесса европеизации русской жизни, усложнением управленческих и хозяйственных функций государства, активным вовлечением России в мировую политику. Не мог не сказываться и постоянный рост цен на