Аисткам

1741—1762 гг.: от корректировки курса к новым реформам 291

экспортируемые товары. В этих условиях оригинальные идеи Шувалова оказались как нельзя кстати.

В сентябре 1752 г. Шувалов представил новый проект — “Облехчение ради народа”, в котором предлагал сделать основным источником государственных доходов вместо подушной подати продажу соли, освободить положенных в подушный оклад от уплаты мелких пошлин и навести порядок в найме подвод. Здесь же содержалось предложение о сложении недоимок по 1747 г., что было реализовано три месяца спустя. По мнению М.Я. Волкова, проект фактически предполагал полное освобождение крестьянской торговли от внутреннего таможенного обложения, которое должно было сохраниться только для купечества102. Сенат не принял это предложение, резонно посчитав, что оно приведет к разрушению всей таможенной системы. Тогда, в марте 1753 г., Шувалов выступил с предложением о полной отмене всех внутренних сборов, а в августе того же года представил в Сенат проект таможенной реформы, включавший план реализации и более ранних его предложений. 18 декабря был подписан именной указ о реформе начиная с 1 апреля 1754 г., а несколько дней спустя создана Комиссия о пошлинах, в которую вошли в основном представители купечества, имевшие отношение к внутренней и внешней торговле10^. Комиссия энергично взялась за дело, причем, поскольку принципиальное решение уже было принято, ей удалось значительно ускорить процесс нововведений. Уже 4 января 1754 г.

292 v-wmi Глава 4 * s> \ - • u>-^\

была установлена единая 13-копеечная пошлина, а на следующий день отменены сборы с мостов, перевозов, прорубей и ледоколов. 23 января, т. е. на несколько месяцев ранее запланированного, внутренние пошлины были ликвидированы полностью104.

Показательно, что на этом деятельность комиссии не прервалась. К концу 1733 г. ею был разработан Таможенный устав, который, по мнению Волкова, окончательно закрепил итоги реформы^^. Основное содержание Устава было связано с регламентацией внешней торговли, причем он был направлен на защиту интересов российского купечества и предусматривал некоторое расширение его прав. Так, крестьянам было запрещено приезжать для торговли в портовые города, а дворянам продавать там продукты своих имений иначе, как оптом, а также торговать перекупленным товаром. С учетом того, что отмена внутренних таможен подрывала купеческую монополию на внутреннем рынке, в целом социальный баланс, таким образом, не нарушался. В развитие Таможенного устава 1755 г. в апреле 1757 г. был издан новый Таможенный тариф, носивший откровенно протекционистский характер.

О значении таможенной реформы, открывшей новые возможности для развития торговли и способствовавшей налаживанию финансовой ситуации, написано немало. Отмечу лишь, что и в этой области замысел Шувалова соответствовал направлению развития европейской экономической мысли, и если Францию, где внутренние таможни были ликвидированы лишь в ходе революции, Россия действительно обогнала, то, например, в Испании такая реформа была осуществлена еще в 1717 г.106

Еще один аспект таможенной реформы связан с политикой в отношении Украины. Уже в декабре 1741 г. императрица предложила Сенату рассмотреть вопрос об облегчении налогового бремени малороссиян с учетом убытков, понесенных ими во время русскотурецкой войны. Было решено отменить запрет на переход крестьян, введенный в 1739 г., ликвидировать лишние почтовые станции и снять доимку. Был также издан указ “о неукреплении никому малороссиян в вечное холопство и о непринуждении к вступлению в брак с крепостными”107. В 1744 г. во время посещения Киева Елизавета Петровна приняла прошение о восстановлении гетманства и в мае 1747 г. на этот счет было принято официальное решение. В июне 1750 г. гетманом стал К.Г. Разумовский108. Именно названные факты прежде всего подтверждают сложившееся в литературе представление о елизаветинском царствовании, как наиболее благоприятном для Украины. Однако ими дело не ограничилось. С началом таможенной реформы встал вопрос о ее распространении на территорию Украины. Для России создание единых экономических условий во всей империи было, безусловно, выгодно, как выгодно было оно и для малороссиян, не

1741—1762 гг.: от корректировки курса к новым реформам 293

слишком задумывавшихся о том, как оно отразится на политическом статусе их родины106. 2 мая 1754 г. был издан указ о беспошлинном провозе хлеба на Украину и обратно, а год спустя, 15 мая 1755 г., был разрешен беспошлинный ввоз туда иностранных товаров109. Еще через полгода по предложению гетмана ведение малороссийских дел было переведено из Коллегии иностранных дел в Сенат, где создана специальная экспедиция. В июне 1756 г. последовал указ генералрекетмейстеру принимать челобитные по делам Украины, а в октябре того же года ему было разрешено принимать даже челобитные на неправильные решения гетмана и Сената110. Как отмечал С.В. Ешевский, этими мероприятиями “вводилась Малороссия в состав Русского государства, и последний гетман, по всей вероятности, бессознательно, или для личных своих выгод содействовал уничтожению исключительного положения Малороссии”111107.

Для нас важны не столько побудительные мотивы действий последнего гетмана или самой императрицы, находившейся под влиянием своего фаворита А.Г. Разумовского, сколько то, что в реальности восстановление гетманства отнюдь не закрепило автономный статус Украины. Параллельно шел начавшийся еще при Петре и фактически не прерывавшийся и после него процесс поглощения Малороссии Россией, превращения ее в обычную губернию в составе империи. Принятые в этом направлении во второй половине 1750-х годов меры заложили основу под соответствующую политику Екатерины

П11^.

Помимо таможенной реформы 1754 год отмечен и другими нововведениями. В частности, с ним связана важная веха в истории банковского дела в России. Еще в марте Сенат долго обсуждал проект Шувалова об учреждении банков для дворянства и купечества, но окончательное решение было принято лишь в конце весны. Основанный именным указом Государственный заемный банк практически состоял из двух банков — Банка для дворянства и Банка для поправлеййя при Санкт-Петербургском порте коммерции^. Первый выдавал ссуды размером от 500 до 10 тыс. рублей из расчета 6% годовых под залог драгоценных металлов, камней и населенных недвижимых имений, и уже в этом было существенное отличие от ссуд, выдававшихся ранее (с 1733 г.) из Монетной конторы, не принимавшей в залог драгоценные камни и недвижимые имения, но лишь золото и серебро. Размер ссуды в Дворянском банке и сроки, на которые она выдавалась, зависели, естественно, от размера залога, и если речь шла о населенном имении, то

106Показательна в этом отношении трактовка соответствующих мер Г. Конисским (Конисский Г. История Русов. М., 1846. С. 247—248).

**“Так достойно, хотя и бессознательно, — язвительно заметил вслед за Ешевским Соловьев,

— был отпразднован столетний юбилей присоединения Малой России к Великой в 1654 году”

(Соловьев С.М. Сочинения. М., 1993. Кн. XII. С. 191).

производилась%Ш\ примернаяW<X оценка доходов помещика, причем для облегчения процедуры учитывались не размеры владения или количество пахотной земли, а число крепостных душ. Одна душа мужского пола оценивалась в 10 рублей. Таким образом, с учетом того, что капитал банка был определен в 750 тыс. рублей, в нем одновременно могли быть заложены 75 тыс. душ, что составляло примерно 2% всех помещичьих крестьян России того времени.

Банк для поправления при Санкт-Петербургском порте коммерции был первым в истории страны купеческим банком. Он выдавал ссуды (сперва на 6 месяцев, а затем на год) из расчета 6% годовых под залог товаров, находившихся в Санкт-Петербургском порте, но не свыше 75% от их стоимости. Позднее, уже при Екатерине II, банк получил право выдачи ссуд без товарного обеспечения, только под поручительство в размере от 6 до 42 тыс. рублей.

Создание банковской системы, пусть и в столь примитивном виде, было, конечно, серьезным шагом вперед в развитии финансовой сферы в целом. Вполне очевидно, что автор проекта преследовал цели как дальнейшей стимуляции торговли, так и поддержки дворянства108, исходя из того, что каждая из этих групп населения могла представить в обеспечение займов то, чем владела. Но одновременно, как неизбежно случалось в специфических условиях социального устройства России, учреждение Дворянского банка стало новой вехой в развитии института крепостничества. Фактически дворянство приобрело еще одну форму распоряжения крепостными, причем государство едва ли не de jure установило денежный эквивалент крестьянской душе.

Наконец, еще одно важное событие, происшедшее в 1754 г. и также по инициативе Шувалова, — создание новой Уложенной комиссии. К этому времени стало уже вполне ясно, что отданное

108Уже в конце 1757 г. последовал указ об отсрочке выплат по займам Дворянского банка, вновь повторенный в 1759 г. (ПСЗ. Т. 14. № 10784; Т. 15. № 10973).

1741—1762 гг.: от корректировки курса к новым реформам 291

Елизаветой в начале царствования приказание Сенату рассмотреть законодательство послепетровского времени не только вряд ли когданибудь будет выполнено (к 1753 г. были рассмотрены лишь указы по июль 1731 г.), но и не принесет особой пользы. На повестку настоятельно вставал вопрос о выработке принципиально нового законодательства, ибо, как говорил, обращаясь к императрице, Шувалов, “у нас нет законов, которые бы всем без излишку и недостатков ясны и понятны были”^4.

Однако первоначально вновь учрежденная комиссия была организована таким образом, что вошедшие в нее лица должны были работать преимущественно не над законами в определенных областях права, а по ведомственному принципу, сосредоточившись на круге вопросов, входивших в компетенцию Вотчинной и Юстицколлегий, Судного и Сыскного приказов, а также местных судов. Таким образом, Главной (по терминологии В.Н. Латкина и Н.Л. Рубинштейна) комиссии предстояло сосредоточиться на проблемах судопроизводства и земельной собственности. Одновременно ряду чиновников (частные комиссии) было предписано разобраться в причинах волокиты в конкретных звеньях аппарата управления и подготовить проекты усовершенствования их работы. Были задействованы и местные органы власти: губернским канцеляриям надлежало подать мнения по проблемам их регионов. Уже в 1755 г. Уложенная комиссия предложила Сенату план реорганизации правительственного аппарата: заменить Ревизион-коллегию счетными экспедициями при Сенате и Московской сенатской конторе, Мануфактур-коллегию — экспедицией при Главном магистрате, Штатс-контору слить с Камер-коллегией и упразднить Сибирский приказ^. Иначе говоря, члены комиссии поняли свою задачу буквально и пошли уже проверенным путем слияния, ликвидации и переформирования отдельных финансовых и отраслевых учреждений. План, однако, принят не был, а Шувалов предложил создать “Контору государственной экономии”, которая, по его замыслу, должна была заняться продовольственным снабжением армии и населения, включая сбор сведений об урожае, установление цен на хлеб и заведение хлебных магазинов^. Проект Шувалова, несомненно, носил более радикальный характер, поскольку речь шла о создании единого центрального ведомства, которое должно было сосредоточить в своих руках одну из важнейших отраслей хозяйственной жизни страны. Но и этот план был отвергнут, а деятельность Уложенной комиссии была направлена в иное русло — создание принципиально нового законодательства.

Еще одно событие 1754 г., заслуживающее упоминания, — назначение жалованья служащим Сыскного приказа, “чтоб они могли содержать себя без всяких пристрастий”. Данное решение Сената

296 Глава 4

свидетельствует об осознании невозможности борьбы с коррупцией при сохранении зависимости материального положения чиновников от просителей. Причем, как отмечал Соловьев, “назначить всем чиновникам жалованье было трудно по тогдашнему состоянию финансов”, но начали с учреждения, где коррупция создавала прямую угрозу безопасности государства112.

Следующий, 1755 год ознаменовался новой важной реформой в экономической сфере: была введена дворянская монополия на винокурение, окончательно закрепленная Уставом о винокурении 10 лет спустя118. Как установил Н.И. Павленко, а затем подтвердил своими исследованиями М.Я. Волков, проведение реформы было обусловлено обострением конкуренции между дворянством и купечеством119. Вполне очевидно, что сосредоточение важнейшей в финансовом отношении отрасли экономики в руках дворянства было серьезнейшей уступкой ему со стороны государства. Однако было бы неверно видеть в этом мероприятии лишь сугубо классовый смысл. Оно было продиктовано определенной логикой, связанной со стремлением разграничить сферы деятельности различных социальных групп в экономике. Поскольку винокурение основывалось на продуктах сельского хозяйства, то и производство вина предполагало использование рабочей силы крепостных, а следовательно, расширение участия купечества в данной отрасли означало возрастание его претензий на владение землей и крещенной собственностью. Это, как видно из сказанного выше, не отвечало правительственной политике, и не потому, что защита дворянства была идейной установкой власть предержащих, но, скорее, потому, что подрыв экономического положения дворянства (как, впрочем, и любого другого социального слоя) противоречил интересам государства. Вместе с тем такая мера, конечно, способствовала продвижению к установлению дворянской монополии на владение крепостными и, следовательно, усиливала сам институт крепостничества. В экономическом же отношении она означала, что винокуренная промышленность отныне развивалась на безальтернативно-крепостнической основе. Одновременно, как отмечал Волков, “винокуренные заводы стали органической частью барщинного хозяйства, придав этому хозяйству в большей или меньшей мере товарный характер”120.

Начавшаяся в 1756 г. Семилетняя война приостановила процесс реформ, которые, судя по сохранившимся проектам Шувалова, мог-

1741—1762 гг.: от корректировки курса к новым реформам 297

ли принять весьма радикальный характер. К числу важнейших мероприятий последних лет царствования Елизаветы следует отнести передел медной монеты, начатый также по инициативе Шувалова и продолженный уже при Петре 111^1 Новый замысел прожектера был вызван значительным ухудшением финансового положения страны в условиях военного времени и сводился к получению прибыли в 6 млн. рублей за счет перечеканки медной монеты облегченного веса. В самой идее ничего принципиально нового не было, поскольку к порче монеты правительство время от времени прибегало фактически на протяжении всего XVIII столетия. Однако шуваловский проект отличался особой точностью расчетов, предполагал мобилизацию всех ресурсов меди, включая переплавку негодных пушек, а также некоторые дополнительные меры, которые, по замыслу его автора, должны были свести к минимуму возможные последствия от пуска в оборот большой массы мелких медных денег облегченного веса. Так, была повышена цена на медь, закупаемую у частных производителей, и дано им право треть продукции продавать за границу, но только за иностранное серебро и ефимки. В ожидании большой прибыли и чтобы предотвратить недовольство порчей монеты, было объявлено об очередном снижении подушной подати.

В 1758 г. был создан Медный банк (Банковая контора для обращения внутри России медных денег) с капиталом в 2 млн. рублей, выдававший ссуды под переводные векселя медной монетой из 6% годовых. Условия залога в новом банке были теми же, что и в Дворянском банке, т. е. основной формой залога являлись населенные имения. Размер ссуд в среднем составлял 100—180 тыс. рублей, но мог достигать и значительно больших сумм. Так, сам Шувалов был должен Медному банку 469 374 рубля. Небольшие ссуды (от 2—5 до 40—75 тыс. руб.) могли получить в Медном банке купцы и промышленники. 75% выдаваемых ссуд должны были быть возвращены серебром. В 1760 г. был создан также Артиллерийский банк (Банк артиллерийского и инженерного корпусов), в основание которого был положен капитал, полученный от переплавки негодных пушек и действовавший на тех же основаниях. В том же году Шувалов предложил новый проект переделки монеты, который, однако, встретил серьезное сопротивление, несколько раз уточнялся и обсуждался в Сенате и был принят лишь к концу 1761 г., а реализован при Петре III.

Показательно, что в обоих проектах Шувалов подчеркивал невозможность увеличения прямого и косвенного обложения, которое приведет лишь к дальнейшему “отягощению” народа. Отказался он и от проведения лотерей, как слишком медленного способа получения дохода, а также от введения бумажных денег (что предлагал Я.П.

Шаховской), ссылаясь при этом на отсутствие у народа привычки к ним, что может привести к злоупотреблениям и разрушению кредитной системы122. Как уже отмечалось, Е.П. Корякина считает, что “в условиях дефицита бюджета учреждение оперирующих металлической монетой заемных банков, у которых единственным источником средств был капитал, поступивший из казны, к тому же весьма ограниченный, с самого начала было ошибочной мерой. С помощью подобных банков невозможно было решить проблему кредитования...”^. Однако, скорее, проблема была в том, что в конкретных условиях России того времени банки становились прежде всего источником дополнительных доходов для вельмож, т. е. для непроизводящей части общества, расходовавшей полученные средства на личные нужды и в принципе неспособной возвратить их казне.

Но и это не следует трактовать исключительно как проявление продуманной продворянской политики правительства. Конечно, Шувалов, разрабатывая свои проекты, никогда не забывал о личной выгоде, а условия организации власти в России давали возможность членам правящей верхушки обогащаться за счет государства, но не столько в качестве представителей дворянства, сколько как членов политической элиты. Вместе с тем, как отмечал А.И. Юхт, среди крупных кредиторов Медного банка было и немало промышленников и купцов124. Впрочем, в 1760 г. правительство озаботилось защитой интересов другой социальной группы — государственных крестьян. В июле был издан указ, по которому приписных черносошных не велено считать вечной собственностью заводов12^. В октябре оброчный сбор с государственных крестьян был повышен до 1 рубля, и одновременно велено им иметь особых выборных для защиты от притеснений, поборов

ивзяток со стороны воевод, управителей и других чиновников, а также для подачи разного рода ходатайств. В марте 1761 г. этих выборных запрещено под каким-либо предлогом вызывать или забирать в города, чтобы “тот безгласный народ ни под каким видом излишними паборами

инесправедливыми положениями притесняем и в отягощение приводим не был”12С

Начало Семилетней войны ознаменовалось также созданием Конференции при высочайшем дворе — органа, который обычно справедливо ставится в один ряд с Верховным тайным советом и Кабинетом министров. Однако подчеркну, что уровень властных полномочий Конференции никогда не стал таким, как у ее предшественников, и она оставалась прежде всего совещательным органом для оперативного принятия решений в военное время, хотя и пыталась, как доказывает В.П. Наумов, присвоить себе законодательные функции. Во всяком случае на значении Сената учреждение Конференции почти не отразилось. Правда, уже в 1761 г. Д.В. Волковым был составлен проект,

1741—1762 гг.: от корректировки курса к новым реформам 299

по которому Конференция должна была стать местом принятия важнейших решений. “Главное дело в том состоит, — писал автор проекта, — чтобы все государственные дела между собою согласовались

ивсе к одному стремлению, то есть к общей пользе и славе всея Империи таким образом текли, чтоб каждое дело другому и всем подкреплением

ипоспешествованием служило”. В соответствии с этой мыслью он предлагал установить следующую схему принятия важнейших постановлений: в коллегии составляется “мнение к решению”, которое затем рассматривается в Сенате и с соответствующим заключением передается в Конференцию для вынесения окончательного решения. Проект, однако, реализован не был. Не были удовлетворены и просьбы Конференции и Сената о расширении их полномочий путем предоставления им возможности самостоятельно назначать чиновников на гражданские должности: первой — до статского советника включительно, а второму — в канцелярии, коллегии и губернии, утверждая высочайшей подписью лишь губернаторов и президентов коллегий1^. Императрица, таким образом, хоть и не имела воли к

постоянным занятиям государственными делами, но и делиться с кемлибо властью была не намерена.

Появление проекта Волкова было, по-видимому, связано с недовольством общим состоянием дел в сфере управления, отразившемся в именном указе от 16 августа 1760 г. “Об употреблении Сенату всех способов к восстановлению везде надлежащего порядка и народного благосостояния”, в котором, в частности, говорилось: “С коим Мы прискорбием... должны видеть, что установленные многие законы для блаженства и благосостояния государства своего исполнения не имеют от внутренних общих неприятелей, которые свою беззаконную прибыль присяге, долгу и чести предпочитают, и равным образом чувствовать, что вкореняющееся также зло пресечения не имеет... Несытая алчба корысти до того дошла, что некоторыя места, учрежденныя для правосудия, сделались торжищем; лихоимство и пристрастие предводительством судей, а потворство и упущение ободрение беззаконникам; в таком достойном сожаления состоянии находятся многия дела в государстве... Многия вредныя обстоятельства у всех пред глазами: продолжение судов, во многих местах разорении, чрез меру богатящиеся судьи, безконечныя следствии, похищение Нашего интереса от тех, кои сохранять определены, воровство в продаже соли, при наборе рекрут и при всяком на народе налоге в необходимых государству нуждах — все оное неоспоримыя доказательства, открывающия средства к пресечению общаго вреда”. Результатом этой резкой критики государственных дел стала смена генерал-прокурора Сената, и императрица выражала надежду, что “когда только долг с усердием соединен и предводителем будет, видеть исполнение Наших

намерений”12®. Впрочем, и спустя год Сенат, как нечто само собой разумеющееся, констатировал, что “из сенаторов к присутствию не все ездят, иные редко, а другие почти и вовсе не ездят”129.

Эта запись в сенатском журнале появилась менее чем за месяц до смерти Елизаветы, когда шансов что-либо исправить уже не оставалось.

Говоря о преобразованиях середины XVIII в., нельзя обойти молчанием еще два важных момента. Во-первых, то, что, выражаясь языком того времени, можно назвать смягчением нравов. Проявилось это прежде всего в уголовной политике. Обычно в данной связи говорят о неприменении смертной казни, которая формально отменена не была. Впрочем, в 1761 г. кабинет-секретарь А.В. Олсуфьев сообщил членам Уложенной комиссии устное повеление Елизаветы в “новосочиняемом уложении за подлежащия вины смертныя казни не писать”150. Однако новые веяния коснулись не только высшей меры наказания, что связывают с легендой о данном Елизаветой обете никого не казнить. Уже

вапреле 1742 г. были отменены наказания за описку в титуле — мера, которую нередко приписывают Екатерине II. В июле того же года вышел указ, отменивший наказание кнутом за ложный донос151. В 1751 г. были отменены пытки в делах о кормчестве152.

Для нас не столь важно, было ли появление этих немногочисленных, впрочем, норм следствием каких-либо идейных убеждений императрицы или ее каприза. Важнее, что они отражали тенденцию гуманизации жизни русского общества, способствовали формированию

вобществе новой атмосферы, новых представлений о чести, человеческом достоинстве, получивших затем развитие в царствование Екатерины II. Двор Елизаветы уже не был, как при Анне Ивановне, смесью европейских* и старорусских обычаев. Его жизнь, развлечения, формы времяпрепровождения ни в чем не уступали другим европейским дворам того времени, служа примером для организации жизни и быта русского дворянства. Время Елизаветы не случайно — время подъема русской культуры, время Ломоносова, в чьей личности воплотились важнейшие черты и противоречия эпохи. Огромное значение для духовного развития общества имело основание Московского университета, Академии художеств, русского театра. Идеология елизаветинского царствования, о которой говорилось в начале этого раздела, оказалась одновременно и наиболее удобной формой самооправдания власти, и адекватным ответом на общественные запросы. Она способствовала реализации творческой энергии, исподволь накапливавшейся в предшествующий период и теперь вырвавшейся наружу. Это была энергия, создававшая благоприятную почву для новых преобразований.

Второе, о чем необходимо сказать, — два нереализованных проекта, созданных к концу елизаветинского царствования и отражающих две