Аисткам

1741—1762 гг.: от корректировки курса к новым реформам 301

возможные модели дальнейшего развития страны. Первый из них, конечно, проект, разработанный Уложенной комиссией. Его вторая редакция, как было показано Н.Л. Рубинштейном, содержала в себе воплощение всех сословных чаяний дворянства, за которые оно боролось все послепетровское время. Проект предусматривал отмену для дворян обязательной службы, монопольное право владения землей и ее недрами, а также и монополию на использование этих недр, т. е. на владение заводами, включая металлургические, стеклянные и винокуренные. Заводчикам-недворянам предлагалось в установленный срок продать свои предприятия и крестьян дворянам. Проект закреплял земельные владения дворян в качестве неотчуждаемой частной собственности, освобождал дворян от телесных наказаний, предусматривал создание для них специальных дворянских судов. Особое место занимала в проекте глава XIX “О власти помещиковой над крепостными людьми и крестьяны”, в которой впервые в русской законодательной практике предполагалось зафиксировать владельческие права помещиков по распоряжению “крещенной собственностью”. В частности, тут говорилось: “Дворянство имеет над людьми и крестьяны своими мужескаго и женскаго полу и над имением их полную власть без изъятия, кроме отнятия живота и наказания кнутом и произведения над оными пыток. И для того волен всякий дворянин тех своих людей и крестьян продавать и закладывать, в приданые и в рекруты отдавать и во всякие крепости укреплять, на волю и для промыслу и прокормления на время, а вдов и девок для замужества за посторонних отпускать, из деревень в другия свои деревни... переводить,.. по изволению своему во услужение, работы и посылки упо

треблять и всякия, кроме вышеописанных, наказания чинить или для наказания в судебные правительства представлять и, по рассуждению своему, прощение чинить и от того наказания освобождать”1^. В приведенном отрывке обращает на себя внимание значительно большая по сравнению с какими-либо известными документами предшествующего времени детализация владельческих прав помещиков с распространением их не только на самих крестьян, но и на их имущество. По существу это означало превращение ряда норм обычного права в писанное. Забегая вперед, замечу, что, хотя ряд положений проекта был в последующие десятилетия реализован, владельческие права помещиков законодательного оформления так и не получили. Будь же проект уложения введен в действие полностью и сразу, развитие института крепостничества перешло бы на качественно новый уровень, что привело бы к кардинальному изменению созданной Петром I социальной системы.

Второй проект, о котором необходимо упомянуть, — проект И.И. Шувалова. Его важнейшее отличие от проекта Уложенной комиссии в том, что он был вдохновлен идеями Просвещения и прежде всего восходящим к Монтескье представлением о монархии, как одном из типов государственного устройства. По Монтескье, отличие монархии от деспотии в том, что монарх правит в строгом соответствии с законом, а не руководствуясь лишь собственной волей. Соответственно, и Шувалов предлагал Елизавете ввести “фундаментальные и непременные” законы, причем императрице надлежало поклясться, что она будет их исполнять. Вполне понятно, что Шувалов выступал сторонником сословной структуры общества, но в гораздо менее радикальном, чем авторы второй редакции проекта уложения, варианте. Во всяком случае, предлагая сократить срок их службы, сделать родовые земельные владения неотчуждаемыми и освободить дворян от телесных наказаний, Шувалов не считал необходимым останавливаться на их правах по распоряжению крепостными и, наоборот, предполагал в дальнейшем создать о крестьянах особое законодательство. Таким образом, он рассматривал крестьян как субъект права, в связи с чем вряд ли можно согласиться с Анисимовым, полагающим, что в проекте Шувалова крестьяне “в качестве политической силы не фигурируют”134.

Как уже сказано, оба рассматриваемых здесь проекта остались нереализованными, и их можно было бы вовсе не включать в разговор о реформах, если бы они не представляли собой две различные модели преобразования страны, оказывавшие влияние на развитие

реформаторской мысли вплоть до конца столетия.

РЕФОРМЫ ИМПЕРАТОРА ПЕТРА III

Восшествие на престол императора Петра III впервые за

1741—1762 гг.: от корректировки курса к новым реформам 303

несколько десятилетий произошло “автоматически” и не сопровождалось никакими общественными потрясениями. Уже одно это должно было придать новому режиму стабильность и уверенность в собственных силах. Но даже, если бы дело обстояло иначе, сам Петр вполне очевидно не испытывал никаких колебаний относительно законности своей власти и понимал самодержавие как право властвовать без оглядки на кого-либо и руководствуясь лишь собственными взглядами и желаниями. Историки, впрочем, немало спорили о том, какая из политических группировок — Шуваловых или Воронцовых — имела наибольшее влияние на государя при принятии им важнейших решений. Впрочем, факт борьбы между ними, впервые появившийся в историографии с легкой руки Н.Л. Рубинштейна, как и само их существование, были оспорены Р. Джоунсом155, а затем и В.П. Наумовым156. Последний, вслед за М.Н. Сокольским, ключевой фигурой в окружении Петра склонен считать Д.В. Волкова157, что категорически отвергается О.А. Омельченко156.

Между тем уже наличие этой проблемы указывает, с одной стороны, на априорное признание историками несамостоятельности Петра, а с другой — на отсутствие в его действиях цельности, достаточно четко выраженной политической линии, которую можно было бы идентифицировать с какой-либо придворной группировкой. Повидимому, прав Наумов, замечая, что непосредственное воплощение желания Петра в указ или манифест тем или иным из придворных “зависело от воли монарха, а она нередко была непредсказуема”159. Но и при такой интерпретации было бы ошибкой думать, что сам Петр и был автором всех осуществленных им преобразований, поскольку сведений о том, какая из воплощенных им в жизнь идей была его собственной, а какая подсказана кем-то из ближайшего окружения, у нас нет. К тому же надо принять во внимание два важных обстоятельства. Во-первых, большая часть из реализованного Петром была задумана задолго до его воцарения. Во-вторых, одним из важнейших побудительных мотивов его действий было, несомненно, желание составить резкий контраст с только что закончившимся правлением тетки, продемонстрировать энергию и решимость там, где Елизавета проявляла медлительность и осторожность. Таким образом, в политике Петра вполне осознанно демонстрировалась не преемственность, но, напротив, разрыв с предыдущим временем. Так же действовала двадцатью годами ранее его предшественница.

Однако теперь политическая ситуация была принципиально иной. Относительная политическая стабильность елизаветинского царствования воспринималась большей частью общества как несомненная ценность, и ее подрыв был изначально делом весьма рискованным.

Наконец, не следует переоценивать “прогрессивность” реформ

Петра III с точки зрения их соответствия новейшим социальнополитическим и экономическим идеям того времени. Они были распространены настолько широко, что не могли не оказывать влияния на кого-либо из европейских монархов, хотя степень этого влияния была, естественно, различной.

Отсутствие цельности и, как будет видно из дальнейшего, хорошо прослеживаемая по хронологии реформ хаотичность действий Петра III являются лучшим доказательством отсутствия у него продуманной политической программы, не говоря уже о плане преобразований. Человек нервный, импульсивный он радовался обретенной наконец свободе и без оглядки ринулся по своему разумению править страной, которую никогда не пытался узнать и полюбить. В конечном счете это его и погубило: у него не было не только политического опыта, но и каких-либо представлений о “правилах игры”, которые необходимо было соблюдать, чтобы удержаться у власти.

* * *

Первые решительные шаги, которые с самого начала должны были продемонстрировать радикальные перемены во внутренней политике, Петр предпринял уже в январе 1762 г. Они коснулись сразу нескольких важнейших сфер русской жизни. Император объявил Сенату свое намерение прекратить преследование старообрядцев140, что затем было реализовано серией сенатских и именных указов, остановивших розыск по делам о самосожжении, установивших порядок возвращения в Россию беглых раскольников и меры по их защите от местного духовенства141. Тогда же в городах, за исключением Москвы и Петербурга, были ликвидированы должности полицмейстеров, чьи функции были переданы губернским и воеводским канцеляриям142. Но менее трех месяцев спустя они были восстановлены, а главным директором всей полиции был назначен Н.А. Корф143. Чем руководствовался Петр, ликвидируя должности полицмейстеров, не ясно, но восстановил он их, видимо, потому, что потребовалось дать высокую должность одному из приближенных.

29 января 1762 г. Петр ликвидировал введенное его дедом и сохранявшееся его преемниками ограничение на перевод крестьян из одного уезда в другой. Отныне помещики могли делать это без разрешения Камер-коллегии, лишь регистрируя переведенные души в местных учреждениях144. В том же январе, и опять вопреки нормам Петра I, было ограничено право крестьян записываться в купечество наличием разрешения от помещика145. Два названных указа, как правило, не замечаемые историками, на деле знаменовали собой важную веху в борьбе дворянства за расширение своих владельческих прав и одновременно значительное сужение сферы вмешательства государства

1741—1762 гг.: от корректировки курса к новым реформам 305

во взаимоотношения помещиков и крестьян.

Указом от 22 января 1762 г. была предпринята попытка регламентации словесных указов императора. Указ установил, что объявлять их могут только сенаторы, генерал-прокурор и президенты трех первых коллегий, причем они могут касаться только текущих дел внутреннего управления и не могут быть связаны с вынесением смертного приговора, выдачей денежных сумм свыше 10 тыс. рублей, награждением деревнями и чинами выше чина подполковника, а также не могут отменять ранее изданные указы. Устанавливался также порядок обязательной регистрации словесных указов в Сенате14^. Таким образом, Петр не только не попытался ликвидировать институт словесных указов, представлявший угрозу искажения воли государя и являвшийся порождением особенностей елизаветинского правления, но, наоборот, словесные указы были возведены в одну из узаконенных форм законодательства, причем право их объявления получил относительно широкий круг лиц. О.А. Омельченко справедливо видит в этой мере косвенную регламентацию власти самого монарха, отмечая, что “все ограничения должны гарантировать дворянство и только его от верховного произвола”14^. Вместе с тем, спустя несколько месяцев, 1 июня Сенату было запрещено издание без высочайшей апробации указов, содержащих новые законодательные нормы или подтверждающих старые (“кои в некоторой закон или в подтверждение прежних служат”)14^. Омельченко связывает запрет с лишением Сената законодательных прав и с тенденцией к превращению его в исключительно “судебно-надзорный орган и к отмежеванию от него собственно правительственных полномочий”149. Замечу, однако, что о правительственных, т. е. об управленческих, функциях Сената в указе ничего не говорится. Речь идет лишь о функции законодательной, которая полностью сосредотачивается в руках монарха, причем последний, как явствует из текста указа, различает закон, т. е. постоянно действующую правовую норму, и распоряжения по текущим вопросам управления, права издавать которые Сенат отнюдь не лишался. Если принять трактовку Омельченко первого из названных ука

зов, тд окажется, что второй находится с ним в противоречии. В принципе ничего невозможного, как видно на примере других новаций Петра III, в этом нет, но в данном случае, по-видимому, оба указа имели одну и вполне ясную цель — упорядочение управления, причем второй из указов был направлен как раз на ликвидацию практики, сложившейся при Елизавете и описанной выше. Вместе с тем даже при такой трактовке надо иметь в виду, что указ от 1 июня не был частью продуманной политики. Он появился как отклик на возражения Сената по поводу Манифеста от 28 марта о свободной торговле и в один день с указом, Манифест подтверждавшим15^.

Со сферой управления связаны и еще два январских указа — о создании апелляционных департаментов при Сенате, Юстиц- и Вотчинной коллегиях, а также о ликвидации Конференции при высочайшем дворе151.

Первая из данных мер, по мысли законодателя, должна была способствовать скорейшему решению дел. Во втором указе говорилось, что “отныне никакого особливого Совета или Конференции не будет, но каждая коллегия свои дела отправлять имеет”. Можно с достаточной степенью уверенности утверждать, что ликвидация Конференции была делом рук самого Петра, поскольку никто из наиболее влиятельных лиц

вего окружении заинтересован в этом не был. Закономерно поэтому, что уже 18 мая в прямом противоречии с вышеприведенными словами Совет при императоре был воссоздан152.

Пик реформаторской деятельности Петра III пришелся на февраль 1762 г. Именно в середине февраля в течение нескольких дней император осуществил три самых знаменитых своих преобразования. Первое из них — секуляризационная реформа. В указе Сенату от 16 февраля Петр прямо ссылался на то, что реформа была задумана еще в 1757 г., и укорял сенаторов за медлительность в решении этого вопроса. Через три дня Сенат откликнулся изданием указа о создании Коллегии экономии для управления монастырскими вотчинами и обложении бывших монастырских крестьян по примеру государственных и дворцовых однорублевым окладом155. Позднее связанные с реформой мероприятия были уточнены в еще двух указах154.

Сама по себе секуляризационная реформа была, несомненно, давно назревшей мерой, естественным продолжением политики в отношении церкви, начатой Петром I. Однако права была Екатерина II, отмечавшая

вуказе об отмене установления мужа, что оно “учинено без всякого...

порядка и рассмотрения”155. Действительно, сложившийся в елизаветинское время порядок рассмотрения и принятия узаконений новационного характера, предполагавший их тщательное изучение и обсуждение, был нарушен Петром III, считавшим возможным осуществить столь радикальную реформу “кавалерийским наскоком”.

1741—/762 гг.: от корректировки курса к новым реформам 307

Как известно, это стало одним из факторов, способствовавших успеху переворота 28 июня 1762 г.

18 февраля был обнародован, пожалуй, самый значительный из законодательных актов короткого царствования Петра III — Манифест о вольности дворянства1^. Ддя целей данной книги не столь важно, кто именно был автором текста Манифеста и позицию какой из политических группировок он отражал. Гораздо важнее его последствия. А они были многообразны и, конечно, противоречивы.

Прежде всего отмечу, что Манифест означал решительную победу дворянства в его борьбе с государством за обретение своих сословных прав. По существу была разрушена система общественных отношений, сложившаяся еще в Московском государстве и закрепленная в ходе петровских реформ первой четверти XVIII в. Впервые в России появилась действительно свободная, не связанная какой-либо формой зависимости социальная категория. Правовая база дворянского сословия пополнилась важнейшим актом, достаточно четко и недвусмысленно формулировавшим его сословные привилегии. Это имело первостепенное значение для процесса консолидации дворянства как сословия, формирования его корпоративного и сословного самосознания. Вполне очевидно, что появление Манифеста должно было оказать серьезное воздействие и на русское общество в целом. В обиход вошли и в нем закрепились новые понятия, категории и реалии. Государство как бы косвенно признало, что не обладает полной властью над всеми своими подданными и, по крайней мере для части из них, может выступать в качестве партнера, с которым возможны отношения договорного типа. Все это, несомненно, способствовало формированию представлений о самоценности человеческой личности, о достоинстве, гражданских правах.

Непосредственным следствием появления Манифеста явился массовый отток дворян со службы, прежде всего военной. По подсчетам И.В. Фанзовой, за первые 10 лет действия нового закона из армии вышло в отставку около 6 тыс. дворян из общего числа 7496, уволившихся с государственной службы1^. Данные Фанзовой опровергают выдвинутое Троицким предположение, что Манифест способствовал притоку в ряды чиновничества разночинцев1^. Она убедительно доказывает, что на деле значительная часть вышедших в отставку военных вскоре переходила на гражданскую службу, причем “уже через три года действия манифеста избыток гражданских кадров приближался к цифре 377 человек”, что “вызвало законодательное огра

ничение переводов к статским делам”159. Следует, однако, отметить, что офицеры-дворяне, вышедшие в отставку с повышением в чине, претендовали, как правило, на занятие достаточно высоких должностей, в то время как значительная часть более низких оставалась вакантными. Не случайно, видимо, в апреле 1762 г. Сенат добился от Петра III утверждения его доклада, позволявшего производить в секретари (классный чин, дававший дворянство) недворян, прослуживших в коллегиях и канцеляриях не менее восьми лет, что должно было стимулировать приток разночинцев в гражданскую службу169. Помимо этого необходимо принять во внимание, что когда в 1763 г. были утверждены новые штаты местных учреждений, то вскоре выяснилось, что у государства нет средств на их содержание, вследствие чего многие должности оставались вакантными161. Скорее всего, именно с этим, а не с отсутствием вакансий было связано большое число лиц, ожидавших получения должности. И наконец, сам факт конкурентности при получении места в государственном аппарате был благоприятным для его функционирования фактором.

Американский историк Р. Джоунс выдвинул свою, весьма оригинальную версию цели Манифеста. По его мнению, таким образом правительство пыталось решить острейшую финансовую проблему, полагая, что в условиях наступающего мирного времени прокормить столь огромную армию будет невозможно162. Однако К.С. Леонард справедливо возражает, что если бы это было единственной причиной издания Манифеста, то собственно сам Манифест с целым рядом иных привилегий был бы не нужен165. К сказанному можно добавить, что, заключая мир с Пруссией, Петр, как известно, лишь подготавливал почву для новой войны — с Данией и поэтому о значительной демобилизации вряд ли помышлял. Более того, зная о его любви к армии, можно предположить, что, если бы он был более дальновидным политиком и мог предвидеть столь массовый отток военных со службы, он вряд ли решился бы на подписание Манифеста.

Еще одно толкование Манифеста было предложено М. Раевым. Он полагает, что государство попросту было более не заинтересовано в обязательной дворянской службе и пыталось направить энергию дворянства в иное русло, в частности на занятия хозяйством в своих имениях: “Государству больше не нужен был дворянин на службе, но оно по-прежнему нуждалось в его помощи в вестернизации и модернизации деревни, в том, чтобы он стал общественным и культурным лидером [простого] народа”164. В другой, более поздней своей работе Раев вместе с тем отмечал, что цель Манифеста не была в том, чтобы передать русским дворянам власть на местах, наподобие того, как было в германских государствах165. Это безусловно справедливо, и за обретение местной власти дворянству еще предстояло бороться. Однако,

1741—1762 гг.: от корректировки курса к новым реформам 309

пусть и медленно, но именно с того времени и благодаря Манифесту начинает формироваться тип русского сельского помещика, возникает культура русской дворянской усадьбы с ее особым миром ценностей, “в котором синтезировались традиции семьи и рода, культура дворянская

икрестьянская, культура города (столицы? — А.К.) и провинции, культура России и Запада”166. Дворянские усадьбы становятся зачастую крупнейшими культурными и хозяйственными центрами обширных регионов.

Вместе с тем издание законодательного акта, содержавшего сформулированные в позитивном плане права и привилегии дворянского сословия, резко отделяло его от всего остального общества, еще более усиливало асинхронность в развитии сословий в России. Но значение Манифеста о вольности дворянства не исчерпывается и этим. Его введение означало разрушение веками существовавшей иерархии соподчиненности всех социальных групп русского общества государству, окончательное нарушение обеспечивавшегося ею социального баланса. Правовое признание исключительности дворянства вело к значительному расширению социальной пропасти между высшими и низшими. Непосредственное отношение имел Манифест и к проблеме крепостничества. До Манифеста, как отмечал И.Д. Беляев, “населенные имения и крепостные люди по закону еще не составляли полной частной собственности дворян”, поскольку даже “частный характер приобретения не уничтожал государственного характера владения”167. Действительно, в 1730-е — 1750-е годы правительство продолжало исходить из “традиционных... принципов верховной собственности государства на землю”166, и в § 15 Главы XXII проекта елизаветинского уложения, как уже говорилось, предусматривалось прекратить практику отписывания на государя имений дворянпреступников. Манифест 1762 г., по словам Беляева, “окончательно порешил судьбу крестьян и обратил в полную исключительную собственность помещиков”169. Исчезла зависимость права владения крепостными от государственной службы, было ликвидировано последнее звено, продолжавшее хотя бы формально связывать помещичьего крестьянина с верховной властью.

Таким образом, Манифестом о вольности дворянства была по существу совершена своего рода революция, переворот во всей системе социальных отношений Российского государства, причем, в силу того политического значения, которое уже имело к тому времени дворянство

икоторое Манифест значительно укрепил, этот переворот носил необратимый характер. Спустя два месяца после его издания дворянство одержало новую победу: 29 марта 1762 г. появился сенатский на основании именного указ, запрещавший фабрикантам покупку крестьян к заводам без земли170. Вполне очевидно в условиях отсутствия рынка

310 Глава 4 wt

свободной рабочей силы негативное воздействие указа на развитие промышленности, однако гораздо важнее, что данной мерой окончательно устанавливалась монополия дворянства на владение крепостными, хотя и по-прежнему не в виде позитивного закона, а путем запрета владеть ими другим категориям населения.

Третьей важнейшей реформой февраля 1762 г. явилась ликвидация Тайной канцелярии. “Отныне, — гласил указ, — Тайной розыскных дел Канцелярии быть не имеет, и оная совсем уничтожается, а дела, естьли б иногда такия случились, кои до сей канцелярии принадлежали б, смотря по важности, разсматриваны и решены будут в Сенате”. Запрещалось также произносить Тосударево слово и дело” — магическую фразу, способную в секунду изменить судьбу человека: “Ненавистное изражение, а именно: слово и дело, не долженствует отныне значить ничего, и Мы запрещаем: не употреблять онаго никому, а естьли кто отныне оное употребит в пьянстве или в драке, или избегая побоев и наказания, таковых тотчас наказывать так, как от полиции наказываются озорники и бесчинники”171.

Значение и этой реформы Петра III также было весьма велико. Причем, значение прежде всего нравственное. Если при Петре I, как отмечает один из исследователей, “мы застаем развитой институт доноса, подлинную культуру доносительства”172, то в последующие десятилетия она прочно укоренилась в сознании людей, донос стал привычным, обычным делом, а уж “слово и дело” и вовсе потеряло свой первоначальный смысл. Узаконенный донос развращал общество, делал бессмысленной и без того шаткую правовую основу государства, тормозил формирование понятий, связанных с человеческим достоинством, честью, и пр. Монополия Тайной канцелярии на расследование преступлений “по первым двум пунктам”, с включением в его юрисдикцию всех сословных групп населения, ставила это учреждение в особое, по существу внеправовое положение в системе государственной власти, усиливая откровенно полицейский характер самого государства. Указом от 21 февраля донос как таковой не отменялся, а политический сыск не упразднялся вовсе, но его функции были перераспределены. Право предварительного следствия было дано местным органам, которые, лишь установив факт преступного деяния, передавали обвиняемого в Тайную экспедицию Сената, которая продолжала расследование и решала судьбу обвиняемого. Тем самым по существу ликвидировался почти сакральный характер преступлений против государя. Однако понятно, что изменить одним махом и общественное сознание, элементом которого была практика доносительства, было невозможно, требовались время и более глубинные реформы. Вместе с тем уже в 1760-е годы по сравнению с предшествующим десятилетием довольно резко сократилось и число