Аисткам

1741-1762 гг.: от корректировки курса к новым реформам 213

главы в монографию Леонард “Реформа и цареубийство”, вышедшую в 1993 г.4^ Двум из наиболее значительных реформ Петра III — Манифесту о вольности дворянства и секуляризации церковных земель, — а также его финансовой политике в книге посвящены отдельные главы. В первых двух довольно подробно рассматривается как предыстория реформ, так

иих судьба после 1762 г. Автор стремится доказать, что обе реформы были частью хорошо продуманной политической программы и сам Петр был их главным вдохновителем. Однако никаких новых данных, которые были бы прежде неизвестны историкам, в доказательство своей точки зрения Леонард не приводит, а ее трактовка значения и последствий этих реформ достаточно традиционна. Большую часть своих выводов историк строит на работах предшественников — Н.Л. Рубинштейна, С.М. Троицкого, М. Раева, Р. Джоунса, но некоторые новейшие работы, как, например, исследование И.В. Фаизовой о дворянской службе после Манифеста о вольности дворянства44, остались ей неизвестны100.

Некоторой новацией, по сравнению с историографией предшествующего времени, стало появление в книге Леонард специальной главы об экономической политике Петра III. Однако по существу автор пишет лишь о трех—четырех указах, прослеживая их предысторию и судьбу после свержения императора. По ее мнению, политика Петра была направлена на обогащение не столько государства, сколько страны

инарода. Впрочем, сама глава начинается достаточно убедительным описанием острого финансового кризиса, на ликвидацию которого, собственно, и были направлены основные усилия правительства. Причем, основные способы решения этой проблемы были теми же, что

ив предыдущий период, — чеканка легковесной медной монеты, попытки получить займы в Голландии и расширение банковского кредита. Точно так же традиционным было и стремление стимулировать торговлю и производство. Правда, как справедливо замечает Леонард, в политике правительства Петра III начинают преобладать идеи физиократов, что выражается в попытках освободить торговлю от ка

100На это же обстоятельство указывает в своей рецензии на книгу Леонард И.В. Карацуба (см.: Вопр. истории. 1994. № 9. С. 180—182).

214 Глава 4

ких-либо ограничений и ликвидировать монополии. Одновременно, впрочем, появляется указ, запрещающий недворянам покупку крестьян к заводам, что ярко демонстрирует двойственный, как пишет Леонард, характер политики. По существу это означает, что говорить о сколько-нибудь цельной и последовательной экономической политике Петра III не приходится. Причем специально указ о непокупке крестьян к заводам Леонард не анализирует, хотя, несомненно, он был одним из важнейших законодательных актов первой половины 1762 г. Таким образом, в целом ничего принципиально нового в понимание царствования Петра III как этапа в истории российских реформ книга Леонард, к сожалению, не вносит.

СУДЬБА РЕФОРМ В ЦАРСТВОВАНИЕ ИМПЕРАТРИЦЫ ЕЛИЗАВЕТЫ ПЕТРОВНЫ

Ноябрьский переворот 1741 г., возведший на российский престол дочь Петра Великого, хотя, на первый взгляд, и был “очередным” в ряду себе подобных, на деле имел немало отличительных особенностей, выделяющих его из этого ряда. Как и предыдущие, он был совершен при помощи гвардейских штыков, но если раньше гвардейцы играли лишь роль статистов, которыми манипулировала та или иная придворная группировка, то теперь они были полноценными действующими лицами. /В течение ряда лет до переворота цесаревна Елизавета много времени проводила в обществе гвардейцев, крестила их детей, раздавала им деньги и к 1741 г. была для них не некоей абстрактной фигурой, известной лишь по имени, но общей любимицей, благодетельницей и заступницей, дочерью человека, с именем которого в их сознании связывались подвиги и свершения во благо России. По подсчетам Анисимова, около трети из тех, кто оказались рядом с Елизаветой в ночь переворота, начинали свою службу при Петре I. “Можно представить, — пишет историк, — как седоусые ветераны рассказывали своим слушателям о годах, проведенных в походах рядом с великим императором, о Елизавете, выраставшей на их глазах

Еще одна новая черта переворота ноября 1741 г. — это то, что в заговоре практически не участвовали представители правящей верхушки, а, наоборот, участвовали иностранные дипломаты, пытавшиеся подобным способом решить проблемы своих стран. Французский посол И.Ж. Шетарди и шведский Э.М. Нолькен усердно уговаривали Елизавету решиться на переворот, снабжали ее деньгами, требуя взамен разнообразных уступок для своих стран, включая возврат Швеции Прибалтийских провинций. Деньги были Елизавете нужны, уговоры определенным образом на нее влияли, но никаких обещаний

1741—1762 гг.: от корректировки курса к Новым реформам 273

она не дала и никаких обязательств не подписала. Она понимала, что в условиях патриотического подъема заявить о своей солидарности с объявившими России войну шведами было бы равносильно самоубийству, и потому, решив действовать самостоятельно, лично явилась в казармы и со словами “Ребята, вы знаете, чья я дочь, идите за мной!”46 увлекла гвардейцев на штурм царского дворца.

Слова “чья я дочь” и были самыми главными, обладавшими поистине магической силой101. Не случайно новая императрица, обычно подписывавшаяся на французский манер “Елисавет”, осталась в русской истории не как Елизавета I, но как Елизавета Петровна — дочь Петра. Восстановление петровского наследия — это та идея, которая подняла гвардейцев в ночь переворота, и в том, что некая идея вообще была, еще одна его особенность. Выше уже говорилось, что чувство национальной обиды возникло не столько на почве действительного притеснения русских иностранцами, но в силу специфичности самих условий формирования нового национального самосознания в 1730-е годы. Мнимое' забвение петровских принципов превратило Елизавету в своего рода символ, а ее второстепенное положение при дворе воспринималось как оскорбление памяти великого императора иностранцами, узурпировавшими власть. Цесаревна, по-видимому, умело эксплуатировала эти чувства, подогревала их с тем, чтобы использовать в нужный момент. Показателен эпизод, относящийся к декабрю 1740 г. Выйдя из покоев своего дворца, Елизавета заинтересовалась покроем камзола стоявшего на карауле солдата Ингерманландского полка. Тот отвечал, что такой камзол пошит по приказу командира полка, грузинского царевича. После этого цесаревна “изволила спросить о прежде бывшем в Ингермонландском полку полковнике иноземце, також и о нынешнем того же полку полковнике...

— которой из них лутче?”. Солдат отвечал, “что им полковники все равны, и на то де Ея Высочество изволила сказать, что нынешней их полковник грузинской царевич по-руски худо говорит, я де не могу у него речи разслышать, так же, как и в Семеновском полку подполковник Его Высочество генералиссимус102 по-руски говорит худо”. Передаваемая из уст в уста, причем солдатами уже Семеновского полка103, эта история трансформировалась таким образом, что якобы цесаревна называла обоих иноземцев “дурачками”47.

Обращают на себя внимание несколько деталей данного дела. Слова

101Эти слова дословно воспроизводят те, с которыми арестованный Тайной канцелярией отставной капитан В. Калачев собирался обратиться к Елизавете, чтобы напомнить ей, “чья она дщерь” (РГАДА. Ф. 6. Д. 286).

102Т. е. принц Антон-Ульрих Брауншвейгский.

103Офицеры этого полка, как видно из дел Тайной канцелярии, напротив, делали ставку на своего командира и в ноябре 1740 г. были готовы выступить на его стороне против Бирона (см., например: РГАДА. Ф. 6. Д. 282. Дело Ханыкова-Аргамакова).

1741—1762 гг.: от корректировки курса к новым реформам 275

циональные чувства русских людей были умело использованы политиками в собственных целях.

Современники свидетельствуют, что национальный мотив в перевороте был столь силен, что иностранцы со страхом ожидали погромов. Елизавета была вынуждена объявить, что берет их под свое покровительство, что, впрочем, не избавило от всевозможных эксцессов. Трудно сказать, насколько чувствительна была сама Елизавета к национальной проблеме, но, используя выражение историкароманиста К. Валишевского, “русское знамя было поднято, и приходилось приспособлять новый режим к его краскам ”4<^ В течение всего царствования при назначении высших должностных лиц Елизавета подчеркнуто отдавала предпочтение русским перед иностранцами, но, хотя людей, равных по значению Бирону, Миниху или Остерману, в руководстве страной более не было, немцы, англичане, итальянцы и др. продолжали играть важную роль в армии, на флоте, в науке и культуре. Более того, культурное влияние Запада, в особенности французское, стало еще более ощутимым. Вместе с тем националистическая окраска переворота составила основу идеологии нового царствования, ибо, в отличие от предшествующих 15 лет, режим Елизаветы, как уже отмечалось, имел вполне определенную собственную идейную основу. Наличие же официальной идеологии, созвучной настроениям тех, от кого в первую очередь зависела стабильность режима, поддерживало его и гарантировало от неожиданностей даже тогда, когда бездеятельность правительства становилась слишком явной.

Выше уже приводилось мнение Анисимова о двух основных идеях, двух концепциях, легших в основу данной идеологии: политическая канонизация Петра Великого и провозглашение курса на преемственность в отношении его наследия, а также негативная оценка времени от смерти Екатерины I до воцарения Елизаветы. Значение обеих этих концепций выходит далеко за рамки лишь елизаветинского царствования. Первая из них сохраняла свое значение практически в течение всего времени существования российского самодержавия. Вторая — создала прецедент для тех, кто пытался строить свою политику на контрастах. Так, Петр III впоследствии пытался очернить царствование Елизаветы, Екатерина II — Петра III, Павел I — Екатерины II, Александр I - Павла I. Для елизаветинского же царствования чрезвычайно важно было то, что подчеркивание верности петровским традициям было облачено в патриотические одежды. Так создавались благоприятные условия для направления накопившихся в обществе сил на формирование национальной литературы, науки и культуры, получивших, таким образом, мощный импульс, хотя и формировавшихся под сильным влиянием западноевропейской культурной традиции, что составляет еще один парадокс этого периода истории России.

Идеологический отклик власти на потребности общества был одной

276 Глава 4 i Л' i

из опор, обеспечивавших относительную стабильность режима Елизаветы и, добавлю, его долговечность. Ибо, в отличие от предшествующих переворотов, случившееся в России в ноябре 1741 г. было уникально еще и потому, что впервые речь шла о свержении с престола законного государя и воцарении (вопреки мнению Ключевского) человека, не имевшего на трон законных прав, т. е. по существу об узурпации власти.

Как известно, елизаветинское правительство, пытаясь обосновать законность новой власти, ссылалось на завещание Екатерины I, однако искажало его смысл. Во-первых, как уже отмечалось в предыдущей главе, завещание не имело юридической силы, поскольку было оглашено после смерти императрицы. Во-вторых, согласно ему, Елизавета получала право на трон лишь в случае отсутствия потомков у ее старшей сестры Анны Петровны. Между тем потомок — герцог Голштинский Карл-Петер-Ульрих — существовал, чем и объясняется та поспешность, с которой он был привезен в Россию и объявлен наследником престола. Совершая этот шаг, Елизавета действовала в соответствии с указом 1722 г., тем самым признавая его законность. Но на нем же основывалась и Анна Ивановна, назначая своим преемником Ивана Антоновича.

Очевидно, однако, что русское общество этого времени трактовало легитимность власти с иных позиций. Для него первейшее значение имело не соблюдение буквы закона, но то обстоятельство, что Елизавета была дочерью человека, создавшего Новую Россию, империю. Как выразился один из подследственных Тайной канцелярии, Петр Великий “империю заслужил” и тем обеспечил своим потомкам право на трон^0. Подобное, характерное для русского сознания, предпочтение “правды” праву проявилось и 20 лет спустя при восшествии на престол Екатерины

II.

Инаконец, еще одна особенность переворота 1741 г.: это был первый

вистории России XVIII в. насильственный захват верховной власти.

Ранее перевороты по большей части касались преимущественно судьбы временщиков (Меншикова, Бирона) и носили придворный, дворцовый характер. Переворот же, возведший на престол Елизавету, был в полном смысле государственным, ибо касался непосредственно судьбы трона.

к к к

Обстоятельства переворота предопределили и первые мероприятия новой власти: необходимо было быстро и решительно расправиться со всеми, кто мог представлять для нее потенциальную угрозу. Вот почему сразу же за переворотом последовала серия репрессий — аресты Остермана, Миниха, Головкина, высылка Брауншвейгской фамилии. Был в этих действиях и символический смысл: таким образом как бы реализовывалась заложенная в перевороте идея справедливости,

1741—1762 гг.: от корректировки курса к новым реформам 219

виновники попрания которой неминуемо должны были понести наказание. Впрочем, в первом манифесте Елизаветы события трактовались еще таким образом, что она якобы была вынуждена по просьбе подданных принять корону, поскольку стране угрожали всевозможные беды из-за малолетства императора. Причем о “беспокойствах и непорядках” в манифесте писалось в будущем времени, как о неизбежной перспективе, а сама законность власти Ивана Антоновича сомнению не подвергалась^. Такая трактовка была, очевидно, следствием спешки, в которой составлялся манифест, поскольку оставляла открытым вопрос, почему Елизавета не объявила о занятии ею престола лишь до совершеннолетия юного императора. Эта ошибка была исправлена спустя две недели, 12 декабря 1741 г. в именном указе, который во многом имел характер программного документа.

Именно в нем впервые было заявлено, что в действительности непорядки уже имели место на протяжении всего времени после смерти Петра Великого и заключались прежде всего в разрушении созданной им системы центрального управления в результате образования сперва Верховного тайного совета, а затем Кабинета, “от чего произошло многое упущение дел государственных внутренних всякого звания, а правосудие уже и весьма в слабость пришло”. Указ торжественно возвещал о восстановлении Правительствующего Сената в прежней силе, и ему было велено неуклонно соблюдать законодательство его основателя. Был также утвержден персональный состав Сената во главе с генерал-прокурором князем Н.Ю. Трубецким, восстановлены должности коллежских и губернских прокуроров, что предполагалось сделать

еще при Анне Ивановне, но было приостановлено указом от 15 декабря 1740 г. Тем же указом был упразднен Кабинет министров и восстановлен Кабинет как личная канцелярия императрицы во главе с бароном И.А. Черкасовым*. Чтобы продемонстрировать готовность Елизаветы взять бразды правления в собственные руки, указ от 12 декабря предписывал Сенату проводить свои заседания во дворце императрицы, чтобы она могла, когда необходимо, посещать его заседания. Сенату также было дано поручение рассмотреть все указы за период с 1725 по 1741 г. и уничтожить негодные^2. Эта последняя мера инициировала одно из важнейших новшеств елизаветинского царствования. Но еще до того, как стали ясны ее результаты, 13 февраля 1745 г. Сенат указал не исполнять указы и резолюции, состоявшиеся в правление Бирона и Ивана Антоновича (подтверждено вновь 6 сентября 1748 г.)53, а 30 марта того же года было велено выслать в Сенат все документы с упоминанием титула свергнутого императора^4, получившие наименование “дела с известным титулом”.

Первые мероприятия нового правительства в финансовой сфере носили чисто пропагандистский характер. Так, уже 8 декабря 1741 г. было решено сбавить по 10 копеек с души на 1742 и 1743 гг.^, а через неделю были прощены недоимки и штрафы по 1730 г. В связи с этим 31 декабря была ликвидирована Доимочная комиссия при Сенате, дела которой были переданы Ревизион-коллегии и которая все равно не справлялась со своими задачами, а потому была признана бесполезной^. В этот же день, накануне нового года было объявлено о создании Лейбкампании и выплачены значительные суммы гвардейским полкам^7. Вполне понятно, что если эти меры и укрепляли авторитет новой власти, то уж никак не пополняли казну. Однако, по-видимому, на первых порах люди, пришедшие к власти вместе с Елизаветой (а на сей раз состав правящей верхушки сменился практически полностью), не вполне представляли реальное состояние государственных дел. Знакомство с ними уже вскоре потребовало мер иного характера, и они не заставили себя ждать. В августе 1742 г. последовали указы о штрафовании за недоимки глав местных учреждений (губернаторов, вице-губернаторов, воевод, канцелярских служителей и пр.)58, а в декабре — о наказании и штрафах помещиков, которым, в случае неуплаты положенного в течение четырех месяцев, грозили отписанием деревень и даже более того, “ибо яко вреди-

*Черкасову было велено быть “при отправлении комнатных письменных дел” еще 29 ноября (Соловьев С.М. Сочинения. М., 1993. Кн. XI. С. 128).

тель государственных прав и народный разоритель по суду караeivf будет смертью”59. Все эти меры устрашения лишь повторяли то, что декларировалось еще при Анне Ивановне, и ни к каким реальным результатам привести не могли. Впрочем, когда плачевное финансовое положение страны (особенно в условиях ведения войны со Швецией)

1741—1762 гг.: от корректировки курса к новым реформам 279

стало очевидным, пришлось сделать вполне конкретный и явно непопулярный шаг: 11 декабря 1742 г. был издан указ о вычете из жалованья статских, военных и духовных чинов от 20 до 5 копеек с рубля для пополнения казны. Указ содержал ссылку на аналогичную меру Петра Великого, предпринятую им в феврале 1723 г. 11 декабря был подписан и указ против роскоши60. Но примерно тогда же было принято решение принципиально иного характера.

Сенат, регулярно получавший известия о массовых побегах крестьян и не без основания связывавший их с невозможностью платить налоги на основании старых ведомостей, в сентябре 1742 г. представил императрице, а та одобрила доклад с обоснованием необходимости проведения новой ревизии душ и превращения таких мероприятий в регулярные с интервалом в 15 лет61. И хотя указ о начале ревизии и инструкция ревизорам были изданы лишь спустя год, а сбор податей на основании новых данных был начат только с 1747 г.6^, эта мера имела важное регулирующее значение на длительную историческую перспективу. Уже итоги II ревизии показали увеличение общего числа налогоплательщиков на 17%, в то время как имевшиеся в Сенате данные лишь фиксировали число убывших: около миллиона с 1719 по 1727 г. (вместе с взятыми в рекруты), а всего 2,1 млн душ65. Вместе с тем решить проблему сбора налогов кардинальным образом проведение ревизий, конечно, не могло, и потому в дальнейшем правительство было вынуждено искать иные пути решения данной проблемы.

Инструкция 1743 г. о проведении ревизии имеет особый интерес как документ, в котором яснее, чем где бы то ни было, и впервые после податной реформы Петра Великого должно было проявиться отношение верховной власти к проблеме социальной стратификации русского общества. И так же, как и прежде, она сталкивалась при этом с трудноодолимыми препятствиями. Так, в частности, в документе появилось несколько отличное от прежнего представление о разночинцах. На сей раз в эту категорию (в отличие от указов 1718—1720 гг.) попали и ясачные, и однодворцы, и татары, не говоря уже о незаконнорожденных, освобожденных из крепостного состояния крестьянах, лицах, занятых на различных строительных работах в Петербурге, Кронштадте, на Ладоге и пр.64 Таким образом, по существу, хотя и, видимо, ненамеренно, была сделана попытка все социальные категории, помимо крестьян, горожан, духовенства и дворянства, формально объединить в одну. Однако при этом принадлежность к разночинцам по-прежнему воспринималась не столько как социальный статус, сколько как его отсутствие, и потому предусматривалось, что разночинцев следует записывать в посад, отдавать в военную службу, помещикам и на фабрики, а в случае их полной недееспособности — в богадельни.

Не менее примечательна и аргументация сенатского доклада 1742 г.

280 Глава 4

о необходимости новой ревизии. В нем подчеркивалось, что, помимо пресечения финансовых беспорядков, держания беглых и самовольного перевода крестьян, ревизия необходима “для удовольствия всех помещиков”, а также для того, чтобы освободились “бедные и неимущие помещики, кои сами, и жены, и дети в доимках под караулом содержатся

ипомирают”. В этих словах явно просматривается двойственный характер правительственной политики по отношению к дворянству: угрожая недоимщикам страшными карами, отнимая имения у помещиков, злоупотребивших своими правами в отношении крепостных6^, и называя среди важнейших злоупотреблений как раз те, в которых повинны прежде всего дворяне, Сенат одновременно испытывал потребность непременно оговорить выгодность ревизии именно для помещиков. В подобной двойственности сказывались прежде всего трудности реставрации петровских принципов политики по отношению к дворянству на фоне его нового статуса, обретенного ко времени воцарения Елизаветы. Стремление к восстановлению петровских принципов явственно заметно и на отношении правительства к промышленности и частному предпринимательству.

Одной из первых мер такого рода было восстановление Берг- и Мануфактур-коллегий, последовавшее по докладу Сената от 7 апреля 1742 г.66 Сама по себе эта мера как бы символизировала возврат к петровской системе управления, однако было бы неверно трактовать ее исключительно таким образом, поскольку она была продиктована целым комплексом и практических, и политических соображений. Ликвидация названных коллегий в 1731 г. и передача функций контроля за промышленностью Коммерц-кол- легии были связаны прежде всего с соображениями экономии средств на содержание аппарата. Одновременно она явилась своего рода прологом к приватизации горнозаводской промышленности, предполагавшей сужение сферы государственного контроля за ней. Но сам этот процесс начался с появления в 1736 г. нового учреждения — Генерал-берг-директориума, действовавшего на правах коллегии. Таким образом, восстановление Берг-коллегии в 1742 г. было в определенной мере номинальным, поскольку центральное учреждение с соответствующими функциями уже существовало. Другое дело, что в действительности Генерал-берг- дирек - ториум был учреждением совсем иного рода: он подчинялся непосредственно Кабинету министров, а не Сенату, управлялся единолично К.А. фон Шембергом без соблюдения принципа коллегиальности,

ив значительной мере был занят обслуживанием его личных интересов. Доклад Сената от 7 апреля констатировал, что директориум не справился с возложенными на него обязанностями, и это было справедливо. Раздражение сенаторов вызывала, 'конечно, и фигура Шемберга. К 1742 г. он задолжал казне более 200 тыс. рублей, которые не смог выплатить, что и послужило формальным поводом к его отставке и аресту. По