Аисткам

затруднением и остановкой для оных”. Поэтому, считает Павел, если уж вообще оставлять Сенат, то только в качестве судебной инстанции. А чтобы ускорить производство дел, теперь предполагается создать четыре Сената — в Петербурге, Москве, Казани и Глухове, закрепив за каждым из них определенное число губерний. И хотя при этом главным Сенатом остается петербургский, понятно, что в результате его значение как противовеса власти монарха практически сводится на нет. Кроме этого, по существу предполагается децентрализация власти, что находится в явном противоречии с распространенным представлением об убеждении Павла в необходимости максимальной ее централизации. Одновременно во второй записке уже более четко говорится о необходимости учредить департаменты — “юстицкой”, “камерной”, “де-. нежной”, “щетной”, “комерции”, “два военных”, “внешних или иностранных дел”. Сенат же получает дополнительно право “представлять государю... о учреждении, поправлении и отмене и по другим частям, касающимся безпосредственно до правительства или до народа и пр., как то по департаментам камерному, финанц., денежному, щетному, комерц и военым обеим (касательно до зборов для их и до рекрутского набора)”. Иначе говоря, Павел, противореча сам себе, в компетенции Сената — высшей судебной инстанции — предполагал все же сохранить сферу экономики и финансов, т. е. правительственные функции. В результате Сенат, с одной стороны, высшая судебная инстанция, с другой — правительство, с третьей — представительный орган, имеющий право апеллировать к высшей власти.

Анализируя вторую записку, Сафонов делает вывод, что, «таким образом, павловский план государственного преобразования России воплотил высказанную в “Разсуждении вечера 28 марта 1783” панинскую мысль, что законодательная власть “может быть в руках государя, но с согласия государства, а не инако, без чего обратиться в деспотизм”»^. Вслед за Сафоновым эту мысль повторяют и другие авторы, придавая данным словам особое значение. Парадокс, однако, в том, что сама по себе названная фраза для второй половины XVIII в. была банальностью, с которой все соглашались и никто не спорил. Из собственно текста первой записки также становится ясно, что Панин под “государством” понимал только дворянство, и, таким образом, реальный смысл ограничения самодержавной власти оказывается весьма узким.

Так или иначе, анализ обоих документов 1783 г. (вне зависимости от того, содержат ли они взгляды Павла или Н.И. Пани-

на), на мой взгляд, показывает отсутствие в них сколько-нибудь серьезного, продуманного и системного плана государственных преобразований. Различие с планами Екатерины не носит принципиального характера и сводится лишь к созданию аристократического выборного Сената с не вполне ясными полномочиями.

Обратимся теперь к следующему документу, — “Наказу”, составленному Павлом в 1788 г. перед отъездом в действующую армию. Сразу же обращу внимание на два важных обстоятельства. Во-первых, со времени разговора с Паниным прошло пять нелегких для Павла лет. Во-вторых, в отличие от предшествующих документов, этот, несомненно, содержит представления самого Павла, являясь своего рода политическим завещанием наследника престола. “Наказ” состоит из 33 пунктов и начинается с широко распространенной максимы: “Предмет каждаго общества — блаженство каждаго и всех”. Пункт второй повторяет многочисленные высказывания Екатерины о преимуществах самодержавного правления: “Нет лутчаго образца, как самодержавной, ибо соединяет в себе силу Законов и скорость власти одного”. Следующий пункт “Наказа” требует создания Закона о престолонаследии, идея которого была изложена Павлом в составленном тогда же письме к жене. Четвертый пункт посвящен политике в области законодательства: “Законы у нас есть, но в порядок привести в их смысле. Новых не делать, но сообразить старые с государственным внутренним положением, а указы почитать просто Учреждениями, а не Законами”. Здесь вновь мы видим построение, повторяющее идеи Екатерины и классификации законодательства. Но, пожалуй, наиболее важна начальная мысль об отказе от введения нового законодательства. Пятый пункт вновь воспроизводит мысль о Сенате, контролирующем соблюдение законов, а пункт шестой посвящен Совету при государе, состоящему “из особ, которым поручено смотреть за разными частьми и родами государства”. Седьмой пункт конкретизирует состав Совета. В него входят “канцлер юстиции, канцлер иностранных дел, вице-канцлер юстиции, вице-канцлер иностранных дел, военной министр, морской министр, финанц-министр, коммерц-министр и государственной казначей”. Появление в тексте “Наказа” слова “министр” воспринимается многими исследователями как знак намерения Павла осуществить министерскую реформу. Однако достаточных оснований для такого вывода, как представляется, нет, поскольку понятие “министр”, скорее всего, означало лишь главу соответствующего ведомства и вовсе не обязательно определяло характер его организации. Важно также отметить, что состав екатерининского Совета при высочайшем дворе мало отличался от предлагаемого ее сыном. В 1768 г. в него вошли канцлер Н.И. Панин и вицеканцлер А.М. Голицын, вице-президент Военной коллегии З.Г. Чернышов, генерал-прокурор А.А. Вяземский, видные военачальники П.И. Панин и М.Н. Волконский, а также Г.Г. Орлов и К.Г. Разумовский. Позднее

вСовет входили вице-президент Адмиралтейской коллегии И.Г. Чернышов, президент Военной коллегии Г.А. Потемкин, вице-канцлеры И.А. Остерман и А.А. Безбородко, вице-президент Военной коллегии В.П. Мусин-Пушкин, директор Петербургского и Московского ассигнационных банков А.П. Шувалов, вице-президент Военной коллегии Н.И. Салтыков, президент Коммерц-коллегии А.Р. Воронцов, генерал-прокурор А.Н. Самойлов, а также П.В. Завадовский и С.Ф. Стрекалов. Принципиальная разница в подходах Павла и Екатерины к формированию Совета в том, что, по мысли великого князя, в него должны были входить лица по должности,

вто время как императрица формировала Совет, исходя из собственных представлений о полезности того или иного человека. Впрочем, из тех же принципов она исходила при назначении на высшие посты в системе управления, и потому в конечном счете в Совете оказывались в основном руководители тех же ведомств.

Следующие несколько пунктов “Наказа” Павла посвящены отдельным сословиям. Каждому из них он отводит свою роль. Примечателен пункт восьмой о дворянстве, которое есть “подпора государства и государя и для того придать ему уважения, не допуская в него лишних членов или недостойных и... должно его на службу обращать”. Также обращает на себя внимание, что Павел в отдельное сословие выделял духовенство (пункт 9). За ним идет “среднее состояние, котораго промыслы, торговля и рукоделие зделали необходимым для нужд в обществе”. В отдельное сословие выделяется и крестьянство, которое “содержит собою все прочие части”. Для прочности сословного строя, обеспечивающего стабильность и процветание государства, в полном соответствии с идеями Просвещения необходимо, пишет наследник престола, воспитание народа, школы и училища. Пункты четырнадцатый и пятнадцатый ратуют за развитие торговли и производства, а шестнадцатый посвящен продаже соли и вина. При этом отмечается, что соляная продажа “запущена и так стараться исправить”. Напротив, продажа вина “основана на злоупотреблении, ибо коронной монополь развратительной для нравов, и так искать' сей

доход не прибавлять, а убавлять, заменяя прилежанием в других отраслях”. Пожелание, несомненно, благое, но свидетельствующее, скорее, о плохом знании Павлом экономических реалий страны.

Особо нужно остановиться на семнадцатом пункте, в котором, говоря о заводах, наследник предлагает “уважить состояние приписных к ним крестьян, их судьбу переменить и разрешить”. Характерная для всего документа крайняя неясность стиля не позволяет с определенностью сказать, что именно имел в виду Павел, однако очевидно, что он предполагал изменить статус приписных радикальным образом. Напротив, государственных и экономических крестьян он предполагал “оставить на их нынешнем основании”. Пункты 19—23 посвящены проблемам финансов, и никаких новаций не содержат, за исключением того, что Павел выражает недовольство падением курса металлических денег, считает необходимым соразмерять расходы с доходами, ликвидировать долги и бороться с роскошью. Заключительные пункты “Наказа” посвящены внешней политике29. 1

В целом “Наказ”, безусловно, дает представление о взглядах Павла на важнейшие вопросы государственного устройства и отражает его видение насущных проблем. В основе его понимания этих проблем — идеи, восходящие к Просветителям и ставшие к тому времени уже “общим местом” едва ли не любого политического сочинения. Что же касается проблем, то наследник называет те, что на поверхности, а по поводу их решения высказывает мысли достаточно банальные. Исключение составляет пункт о приписных крестьянах, однако его невнятность не позволяет дать ему адекватную оценку. Совершенно ясно, что “Наказ” — это не программа реформ. Лишь с натяжкой, как представляется, его можно назвать и политической программой, ибо о конкретных мероприятиях в нем говорится очень мало и весьма расплывчато. Необходимо также принять во внимание, что от составления “Наказа” до восшествия Павла на престол прошло восемь лет, на которые пришлось множество важных событий, в том числе Великая Французская революция, оказавшая, по общему признанию биографов, на него большое влияние. Между тем никакие иные документы программного характера, составленные непосредственно перед приходом к власти, историкам неизвестны. Целесообразно поэтому обратиться непосредственно к законодательству Павла, наиболее полно отражающему характер его внутренней политики и

преобразований.

к к *

Многие историки, писавшие о времени Павла I, отмечали особенно интенсивный характер его законотворческой деятельности, приводя соответствующие цифры, в основе которых лежит подсчет актов, вошедших в XXIV—XXVI тома “Полного собрания законов”. Только цифры, впрочем,

не дают адекватной характеристики павловского законодательства. Так, уже 13 ноября 1796 г., т. е. через неделю после восшествия на престол, “государь император указать соизволил, чтобы отдаваемые в Высочайшем его присутствии приказы при пароле как о производствах, так и о прочем, считать именными указами”^. Таким образом была возрождена процветавшая при Елизавете Петровне и фактически исчезнувшая при Екатерине II практика устных приказаний, приобретавших силу закона. При этом, если при Елизавете круг лиц, через которых объявлялись такие указы, был строго определенным, то при Павле он весьма разнообразен и не постоянен. Между тем подобные приказы составляют весьма существенную часть павловского законодательства.

Большая часть из них так или иначе связана с делами армии, однако значение поднимавшихся в них вопросов могло быть весьма различным. Так, 17 ноября 1796 г. император приказал “гвардии унтер-офицеров из дворян... если будут не прилежны к службе и не вежливы, тогда, когда усмотрятся во фраках одетыми и делать шалости по городу, то будут выписаны в солдаты в полевые п о л к и . С п у с т я два года таким же образом было объявлено о запрете офицерам носить шубы, а 25 сентября 1799 г. “Его императорское величество изволил заметить, что гг. офицеры весьма неблагопристойны во всех тех местах, где требуется от их благопристойность, и до таковаго невежества уже дошли, что и во Дворце, в караульном доме сидят в шляпах и кушают. И если впредь замечено будет подобное оному невежество, то таковые будут выписаны в Сибирь, в гарнизонные полки”^. Вместе с тем результатом аналогичных приказов стало введение вычетов из жалованья больных офицеров, а также штрафование офицеров за притеснение рекрутов, их побеги и чрезмерную смертность во время препровождения к месту службы^.

Уже сама форма “высочайших приказов, отданных при пароле”, означала резкое усиление единоличной роли монарха в законодательном процессе, причем этим разрушалась созданная Екатериной процедура введения новых законов в виде письмен-

ных документов, подписанных императрицей, и с их предварительной апробацией в Совете при высочайшем дворе176. Характерны его слова, сказанные генерал-прокурору А.А. Беклешову: “Ты да я, я да ты — мы одни будем дела делать”^4. Показательно также, что для самого императора, очевидно, приказ об офицерах, кушающих в шляпах, по своему значению был столь же важен, как и нормообразующий приказ о штрафовании за плохое обращение с рекрутами. О разделении законодательства на “законы” и “учреждения” также было забыто.

176При Павле Совет продолжал действовать, однако результаты его деятельности практически незаметны. Во всяком случае того значения, какое император предполагал придать этому органу, когда он был еще великим князем, Совет не получил.

Примечательно и то, что за нарушение благопристойности можно было оказаться в Сибири, а за потерю рекрутов отделаться вычетом из жалованья.

Уже по этим нескольким примерам напрашивается вывод, что в плане законодательной практики при Павле фактически был Сделан шаг назад. Характеризуя законотворчество Павла в целом, Эйдельман справедливо отмечал, что “сама непрерывность и противоречивость законодательства усиливали атмосферу Произвола и беззакония. Воля императора опережала действующие законы, и часто задним числом оформлялись уже совершившиеся деспотические действия

Концентрация власти в руках императора, особое внимание к внешним формам его почитания и одновременно курс на ужесточение дисциплины ярко проявились уже в самых первых павловских указах. Так, первый день царствования, 7 ноября 1796 г. ознаменовался появлением трех указов. В первом из них объявлялось о приеме Павлом на себя звания шефа и полковника всех полков гвардии. Во втором запрещалось генералам носить иные мундиры, кроме тех, которые полагались их полкам, а офицерам — иную одежду, кроме мундиров. Наконец, в третьем генералам и штабным запрещалось носить мундиры разных цветов. На второй день царствования появился указ о том, чтобы все фельдфебели были не из дворян; на третий — два указа: не производить впредь выстрелов из Санкт-Петербургской крепости, но поднимать там флаг во время присутствия императора в столице и об “удержании” им звания генерал-адмирала флота^С И только на четвертый день появился указ общегосударственного значения — об отмене рекрутского набора, обычно трактуемый историками как шагГтга- правХенный-тТеГослабление социальной напряженности, но в боль

шей степени связанный с внешнеполитическими планами Павла37177. Впрочем, 16 ноября было объявлено о фактической амнистии находящихся под следствием нижних чинов (за исключением обвиняемых в особо тяжких преступлениях), 29 ноября

— об освобождении пленных поляков, а 10 декабря — о замене хлебного сбора денежным38.

Другая тенденция, проявившаяся уже в первые два месяца царствования Павла, — это тенденция контрреформаторского характера, направленная против преобразований его предшественницы. Так, именным указом Сенату от 19 ноября были восстановлены Берг-, Мануфактур- и Коммерцколлегии. Причем оговаривалось, что они должны иметь тот же статус, что и до 1775 г., правда с учетом того, что вошло в грамоты 1785 г. Несколько позднее, в феврале 1797 г., были воссозданы Главная соляная контора в Москве и Камер-коллегия. Указами от 28 и 30 ноября 1796 г. были восстановлены традиционные органы местного управления в Прибалтийских губерниях и на Украине. Подобные мероприятия были продолжены и в 1797 г., однако указом от 24 февраля этого года было повелено сохранить в Прибалтийских губерниях приказы общественного призрения. 3 декабря 1796 г. провозглашена полная свобода торговли в Петербурге с уничтожением всех ограничений, введенных с 1782 г., 12 декабря введено новое разделение на губернии, впрочем, отличающееся от прежнего лишь несколько меньшим числом губерний (41 и Область Войска Донского вместо 50)178, а 21 декабря ликвидирована Комиссия о строении Санкт-Петербурга, Москвы и других городов3^. Вполне понятно, что восстановление коллегий было направлено на усиление централизма в управлении и сокращении властных полномочий на местах, что отвечало представлениям Павла о принципах организации монархической власти. Вместе с тем восстановление отличных от общероссийских, органов власти на национальных окраинах, видимо, должно было способствовать предотвращению там возможных конфликтов. Можно предположить, что в этом действии проявилось также и представление Павла о “рыцарской” справедливости, ибо он возвращал части своих подданных то, что полагалось им по праву, данному другими европейскими монархами. Как отмечал Окунь, “фактически восстановленными оказались лишь судебные органы”40, и, следо-

177Менее чем через год, 1 сентября 1797 г. было, однако, объявлено о новом рекрутском наборе (ПСЗ. Т. 24. № 18125).

178Позднее Павел объяснял эту меру экономией средств на содержание аппарата.

вательно, особого урона принципу унитарности, проводимому Екатериной, это не нанесло.

Во всех действиях Павла реставрационного характера очень силен был, конечно, и чисто эмоциональный порыв, связанный с желанием сделать вопреки матери. Не случайно во всем павловском законодательстве мы практически не находим имени Екатерины. Даже ссылки на ее законодательство, вопреки практике, существовавшей на протяжении всего столетия, не сопровождаются упоминанием “вечнодостойной памяти” императрицы. Более того, 26 января 1797 г. последовал именной указ об унйчтожении в указных книгах печатных указов, связанных с переворотом 1762 г.4^ Примечателен в этом отношении и именной указ от 20 апреля 1799 г. о распространении на “те губернии, коим предоставили Мы иметь суд и расправу на основании древних их прав и при1- вилегий”, запрета смертной казни “по силе общих государственных узаконений”42. Однако, какие именно узаконения имеются в виду, в указе не говорится. Как указывалось в предыдущих главах, запрет на смертную казнь был de facto введен Елизаветой Петровной

иотменен Екатериной, но соответствующих законодательных актов издано не было.

Спервых дней царствования важнейшее место в законодательстве и во всей деятельности Павла заняли вопросы военного строительства. Разного рода указы по армии и флоту составляют не менее половины его законодательства. Такое внимание к военным вопросам объясняется несколькими причинами. Во-первых, конечно, широко известной по мемуарным источникам любовью императора вообще ко всему, связанному с армией и военным делом. Именно в армии Павел вслед за своим прадедом Петром I видел идеальную модель общества — дисциплинированный, отлаженный механизм, беспрекословно подчиняющийся четким коротким командам. Устраивая бесконечные вахтпарады и смотры, император, безусловно, получал моральнопсихологическое удовлетворение от возможности наблюдать этот механизм в действии и реализовывать свою потребность командовать массами людей. Во-вторых, реорганизация армии для Павла также имела характер противопоставления политике матери и ее генералов, в особенности ненавистного ему Г.А. Потемкина. Наконец, в-третьих, как мы уже видели по его записке 1774 г., укрепление армии Павел рассматривал как гарантию безопасности и от внутренних социальных потрясений,

иот внешней революционной опасности. Его особенно раздражали любые мельчайшие проявления недисциплинированно-

сти, распущенности в армейской среде. Вся жизнь, все существование военных — от рядовых до старших офицеров — должно было, по его мнению, быть подчинено интересам службы, должно было быть

аскетичным, лишенным каких-либо проявлений роскоши, барства, лени и пр. Наиболее ярко это проявилось во введенных уже в 1796—1797 гг. воинских уставах4^.

В исторической литературе доминирует почти однозначно негативная оценка как павловских уставов, так и в целом осуществленной им военной реформы. Например, Л.Г. Бескровный полагал, что “в этих уставах нашла свое отражение прусская система, совершенно чуждая русской армии... В основу своих уставов Павел I стремился положить шаблон, не считаясь с тем, что военное искусство как в России, так и на Западе непрерывно развивалось... Уставы Павла I отбрасывали русскую армию на 50 лет назад... Основное внимание уделялось подготовке к парадам в ущерб боевому обучению войск. Солдатам, офицерам и генералам внушалась мысль, что армия — это машина. Главное в ней — механическая слаженность войск”. Некоторую оговорку Бескровный делал только для морского устава, который, по его мнению, “в части вопросов военно-мор- ской тактики обобщал опыт лучших русских флотоводцев второй половины XVIII в.”44. Надо, однако, заметить, что.павловские армейские уставы продолжали действовать до конца 1810-х годов, т. е. и в период Отечественной войны 1812 г., в то время как морской устав был отменен в 1804 г. С.Б. Окунь, впрочем, считал, что «как только началась война 1798— 1799 г., Павел вынужден был “не замечать” полного игнорирования его “нововведения” и мириться с торжеством русской национальной военной школы»4^.

С несколько большей симпатией пишут историки о наведении в армии порядка и дисциплины. Как разумную меру оценивают, в частности, организацию смотров всем числившимся в полках и исключение из службы, к смотру не явившихся. Действительно целесообразность подобной меры оспорить трудно. Однако настораживает то, что из работы

вработу воспроизводятся ссылки на мемуары А.Т. Болотова о том, что лишь

вгвардии числилось до 20 тыс. мнимых сержантов и офицеров, а также И.В. Анненкова о том, что из Конной гвардии был исключен 1541 фиктивный офицер. Эйдельман замечает, что “это был сокрушительный удар по многолетней практике записи дворянских детей в полки буквально с момента рождения”46. Приведенные цифры, как представляется, несоразмерно велики и требуют проверки. Так, в 1795 г. во всей гвардии числилось всего 12,5 тыс. унтер-офицеров47, которых было значительно больше, чем офицеров иных рангов, поскольку институт унтерофицеров гвардии служил для пополнения армейского офицерского корпуса. Неясно также, какой процент среди исключенных из службы составляли дети. Например, другой мемуарист, А.И. Рибопьер, сам ребенком получивший чин офицера Конной гвардии, писал: “Эту милость осуждали, хотя во все славное ее (Екатерины II. — А.К.) царствование только десять мальчиков ею воспользовались”48. Иначе говоря, используемые цифры требуют проверки.