Аисткам

католических и протестантских церквей и отправлению мусульманских обрядов в населенных мусульманами регионах Поволжья, а позднее и в Крыму. Так, например, на жалобу Синода, что в Казани строят мечети вблизи православных храмов, императрица велела отвечать: “Как всевышний Бог на земле терпит все веры, языки и исповедания, то и она из тех же правил, сходствуя Его святой воле, и в сем поступает, желая только, чтоб между подданными ее всегда любовь и согласие царствовали”^8.

Отношение Екатерины к религии, густо замешанное на прагматизме и идеях просветителей, не означало, впрочем, что она была такой же атеисткой, как Вольтер. Можно не сомневаться, что императрица была достаточно религиозна, но без примеси фанатизма и, ценя веру, не слишком высоко ставила ее обрядовую сторону и тем более институт церкви.

•к-к-к

Рассмотрев основные черты мировоззрения Екатерины II, определившие важнейшие направления ее реформаторской программы и, соответственно, внутренней политики, перейдем к непосредственному рассмотрению вышеозначенных документов, в той или иной мере отражающих эту программу. Документа, в котором программа намечаемых Екатериной преобразований была бы зафиксирована целиком, не существует. Скорее всего такого документа никогда и не было. То же самое можно сказать и о плане реформ. Рассматриваемые документы позволяют лишь попытаться реконструировать замыслы Екатерины.

Обратимся в первую очередь к самому раннему документу — записке, обнаруженной О.А. Омельченко среди бумаг А.А. Безбородко^. Записка имеет заголовок “Нужных дел для памяти”, однако перечислены в ней не просто какие-то текущие дела, которые императрица боялась забыть в суете повседневных забот, не просто, как считает Омельченко, “реально назревшие вопросы правительственной политики”14^, а в основном крупные проблемы долговременного характера, непосредственно связанные с важнейшими направлениями внутренней политики начального периода царствования. Вместе с тем речь идет о вполне конкретных вопросах, которые императрица, видимо, считала необходимым решать в первую очередь. Таким образом, по своему содержанию записка близка к плану первоочередных преобразований.

Текст записки позволяет также более точно, чем у Омельченко, датировать этот документ. Так, в ней упомянута комиссия “о разделении Сената на департаменты”, образованная в апреле 1763 г. и продолжавшая свою работу до декабря, когда был издан соответствующий манифест141. Пункт 14 записки гласит: “Установить опекунственная места для вызванных поселян”. Впервые этот вопрос был поднят Екатериной в

362 ‘"V4-- Глава 5 , £ ‘Л * ' :s'

записке генерал-прокурору Сената А.И. Глебову 26 июня 1763 г.142 4 июля Екатерина дала соответствующую инструкцию Сенату145, а Канцелярия опекунства иностранных была создана 22 июля144. Показательно также отсутствие в записке упоминаний о секуляризационной проблеме: хотя сама реформа была осуществлена только в 1764 г., вопрос фактически был решен уже в мае 1763 г. с воссозданием Коллегии экономии. Таким образом, можно утверждать, что записка была написана в конце июня — июле 1763 г.

Первые три пункта записки называют три крупные проблемы — права дворянства, малороссийские дела и штаты (по-видимому, имеются в виду штаты местных учреждений). Показательно, что первый пункт (“о вольности дворянствы”) не содержит слово “комиссия”, появляющееся в пунктах 3—10. Это косвенно подтверждает датировку записки, поскольку созданная в феврале 1763 г. Комиссия о вольности дворянской представила императрице свой доклад уже 18 марта того же года, и императрица работала с ним до октября, когда комиссия была распущена145. Подтверждает ее и второй пункт — об Украине. Он также вряд ли мог появиться до июня 1763 г., когда императрица получила “Записку о Малой России” Г.Н. Теплова, содержавшую подробный обзор украинских дел, вряд ли сколько-нибудь хорошо известных Екатерине ранее146. Вопрос о штатах активно обсуждался с июля 1762 г., когда императрица повелела Сенату рассмотреть его, и был окончательно решен в декабре 1763 г.147

Четвертый пункт записки касается вопроса гораздо более узкого, чем первые три, — штатов Военной коллегии. Ко времени составления записки созданная Екатериной вскоре после вступления на престол Воинская комиссия уже завершила свою работу, разработав Пехотный строевой устав, утвержденный в марте 1763 г.148 Штаты же Военной коллегии были утверждены в декабре того же года14^.

Пункты 5—10 записки, как уже упоминалось, перечисляют комиссии — “о комерции”, “о монеты”, “о морском флоте”, “о финансии”, “о городех Москвы и С. Питербурха”, “о разделении Сената на департаменты”. К сожалению, не все из этих пунктов могут быть интерпретированы с одинаковой ясностью. Первая из названных комиссий была действительно учреждена 8 декабря 1763 г., еще раньше, 17 ноября была создана Комиссия о флоте1^. Комиссия о каменном строении Санкт-Петербурга и Москвы возникла еще в 1762 г., а в ноябре 1763 г. был объявлен конкурс на лучшую планировку Петербурга151. Что ж£ касается монетного дела, то, по-видимому, здесь имеется в виду вопрос о переделке медной монеты и ликвидации последствий реализации проекта П.И. Шувалова, обсуждение которого шло с декабря 1762 г.152 Замечание о финансах, судя по всему, отражает общую озабоченность императрицы состоянием данной сферы и намерение

разобраться и навести порядок в доходах и расходах государства, что было реализовано несколько позже.

Пункт 11 записки — “о медном долгу” — скорее всего, связан с судьбой Медного банка. Еще в ноябре 1762 г. была учреждена Комиссия для изыскания способа возвращения в казну его долгов. Эта задача была в основном выполнена лишь к 1768 г., как констатирует указ от 10 января о ликвидации Главной экспедиции передела медной монеты153. А.В. Чернов полагал, что, возможно, “на основании этого указа прекратил свою деятельность и Медный банк”154, хотя выдача ссуд из банка прекратилась уже в 1763 г. Двенадцатый пункт записки Екатерины — “вычистить Черную речку” — выбивается из общего содержания документа. Но уже следующие снова возвращают нас к делам управления. Так, тринадцатый касается составления инструкций для всех коллегий, четырнадцатый — Канцелярии опекунства иностранных, а пятнадцатый требует “завести в Питербурхе шпын и цуха гаус для бродяг“. Шестнадцатый пункт самый обширный: “Учредить комисия для описанье всех лесов во всем Государстве и где в котором месте, какого качества и в какой порядок оного содержать и употребить и с какой экономии, дабы из той комисии могло выхадить генеральная учреждения и сей материи”. Семнадцатый пункт записки касается генерал-губернаторской инструкции, а заключительный восемнадцатый посвящен Камер-коллегии и тому, как добиться увеличения доходов “повышеньем многих торгов”, причем упоминается некий “способ К.Я.П.Ш.”, т. е. князя Я.П. Шаховского. По-видимому, речь идет о проекте, выдвинутом Шахов

364 Глава 5

ским в Комиссии о коммерции в мае 1763 г., одобренном императрицей в августе того же года^.

Таким образом, записка июня—июля 1763 г. является по существу перечнем важнейших мероприятий в сфере управления, финансов, военно-морского дела, сословной политики и полиции. Большая часть из запланированного Екатериной была реализована в ближайшие месяцы после составления документа. Некоторые из обозначенных в нем вопросов, в особенности финансовых, были связаны с насущными проблемами момента, но другие — с проблемами долговременного характера (штаты, генерал-губернаторская инструкция, опекунство иностранных, сбережение лесов и т. д.).

Обращусь теперь к другому документу — секретной инструкции Екатерины генерал-прокурору князю А.А. Вяземскому, датируемой февралем 1764 Этот документ значительно объемнее предыдущего, но его текст также разбит на пункты, которых всего девять. Из них лишь четыре

— 3-й, 7-й, 8-й и 9-й — носят действительно программный характер, поскольку посвящены тем важнейшим направлениям, по которым генерал-прокурору предлагается работать. Впрочем, и эти четыре пункта весьма разнохарактерны и далеко не равновелики по своему значению. Центральным следует, видимо, признать пункт 7, касающийся выработки нового законодательства и пересмотра старого: “Законы наши требуют поправления: первое, чтоб все ввести в одну систему, которой и держаться; другое, чтоб отрешить тех, которые оной прекословят; третье, чтоб разделить временные и на персон данные от вечных и непременных, о чем уже было помышлено, но короткость времени меня к произведению сего в действо еще не допустила”. Девятый пункт инструкции содержит слова, хорошо известные и очень важные для понимания политики Екатерины в отношении национальных окраин империи и шире — о характере внутренней организации империи как унитарного государства: “Малая Россия, Лифляндия и Финляндия — суть провинции, которые правятся конфирмованными им привилегиями; нарушить оные все вдруг весьма непристойно б было, однакож и называть их чужестранными и обходиться с ними на таком же основании есть больше, нежели ошибка, а можно назвать с достоверностию глупостию. Сии провинции, также и Смоленскую, надлежит^ легчашими способами привести к тому, чтоб они обрусели и перестали бы глядеть, как волки к лесу... когда же в Малороссии гетмана не будет, то должно стараться, чтоб навек и имя гетманов исчезло”. Здесь же вкратце императрица перечисляет основные пре- s V

тензии к Украине, несколько позднее в том же году развитые в инструкции малороссийскому губернатору П.А. Румянцеву.

Пятый и восьмой пункты инструкции Вяземскому более прозаичны.

В них речь идет о необходимости интенсификации денежного обращения путем увеличения количества серебра, а также о корчемстве. Остальные пункты инструкции, помимо предписания генерал-прокурору, как себя вести с императрицей и сенаторами, содержат скорее декларации общего характера, нежели программные установки. Они интересны главным образом с точки зрения мировоззрения Екатерины и ее взглядов по некоторым конкретным вопросам. Императрица провозглашает своей главной целью “наивящшее благополучие и славу отечества”, заявляет, что “весьма любит правду”, и критикует Сенат за то, что он часто брал на себя не свойственные ему функции. Одновременно тут же, говоря о “нижних местах”, она замечает, что “одна форма лишь канцелярская исполняется, а думать еще иные и ныне прямо не смеют, хотя в том и интерес государственный страждет”. Наконец, один из пассажей инструкции, также отражающий мировоззрение императрицы, содержит, вероятно, намек на Н.И. Панина: “Иной думает для того, что он долго был в той или другой земле, то везде по политике той его любимой земли все учреждать должно, а все другое без изъятия заслуживает его критики, не смотря на то, что везде внутренния распоряжения на правах нации основываются”.

Для изучения политической программы Екатерины необходимо привлечь еще один документ — записку без даты, опубликованную под заголовком “Правила управления”157. В ней после кратких рассуждений о необходимости государю тщательно обдумывать свои действия мы обнаруживаем пять пунктов, сочетающих как общие цели политики, так и ее конкретные направления. К первым относятся пункты 4 и 5: “Нужно способствовать расцвету государства и сделать его изобильным”; “Нужно сделать государство грозным в самом себе и внушающим уважение соседям”. В пунктах 1—3 обозначены три направления политической деятельности, а по существу условия реализации двух последних пунктов: просвещение народа, создание в государстве “доброго порядка”, т. е. законодательства, причем специально оговаривается необходимость заставить “общество” соблюдать законы, а также создание “хорошей и точной полиции”. Первый из этих пунктов снабжен комментарием: “Каждый гражданин должен быть воспитан в сознании долга своего перед высшим Существом, перед собой, перед обществом и нужно ему преподать некоторыя

\

искусства, без которых он почти не может обойтись в повседневной жизни”.

Центральное место среди екатерининских документов программного характера занимает, конечно, ее Наказ Уложенной комиссии, написанный в 1765—1766 гг. Существование обширной литературы о Наказе избавляет от необходимости его подробного анализа. Ограничимся лишь несколькими замечаниями, необходимыми для адекватной оценки этого, безусловно самого значительного из всех политических сочинений Екатерины, а также попытаемся вычленить его важнейшие установки программного характера.

Многие, писавшие о Наказе, начиная с А.С. Пушкина, обвиняли Екатерину в декларативности, в несоответствии установок Наказа реальной политике императрицы^8. Однако Наказ и был задуман именно как декларация, как изложение взглядов государыни на важнейшие проблемы государственного и общественного устройства, ее политической доктрины, как ее “исповедь здравого смысла”159. При этом сам Наказ не рассматривался как законодательный акт, обязательный для исполнения. “Я запретила на онаго инако взирать, — писала впоследствии Екатерина, — как единственно он есть: то есть правила, на которых основать можно мнение, но не яко закон, и для того по делам не выписывать яко закон, но мнение основать на оном дозволено”189131.

Будучи изложением политической доктрины Екатерины, Наказ в первую очередь был инструкцией, адресованной и предназначенной для депутатов Уложенной комиссии, на которых возлагалась миссия составления нового законодательства, и, следовательно, содержал не вообще все взгляды его автора по всем возможным вопросам, но лишь те принципы, на которых, по мнению императрицы, это законодательство должно было быть основано. Задачи составления Наказа и определяли его структуру и содержание, включение или невключение в него тех или иных положений и сюжетов.

Это необходимо иметь в виду, поскольку еще одно широко распространенное обвинение в адрес автора Наказа состоит в том, чтб она якобы выхолостила учение просветителей, сознательно не включив в свое сочинение многие важные его положены^ в частности, теорию общественного договора, принцип разделения властей, “идейные сопряжения” (выражение Омельченко) естествен-

131В действительности Наказ все же использовался и как закон, в частности, в вопросе о применении пытки. Подробнее см. ниже.

ного права. Так, например, П.С. Грацианский утверждает, что “Екатерина выхолащивала революционное содержание теории естественного* права”, из которой “вытекала необходимость ликвидации сословного строя, провозглашение юридического равенства граждан, принципов свободы собственности и свобода договора”161. Выше уже говорилось, что само Просвещение было далеко не однородным4 и то, что императрица разделяла важнейшие его положения и принципы, естественно, вовсе не означает, что она солидаризировалась со всеми авторами и теориями, которые в то время существовали. Наказ же создавался не как справочник об идеях просветителей, а именно как вполне определенная доктрина, которая должна была быть достаточно стройной, цельной и по возможности лишенной внутренних противоречий. Уничтожение сословного строя не только не вписывалось в эту доктрину, но, напротив, его создание рассматривалось Екатериной как важнейшая задача. Юридическое равенство граждан и свободу собственности Наказ не только не отвергал, но, напротив, провозглашал. Что же касается принципа разделения властей, то вполне очевидно, что он плохо сочетался со свойственным императрице пониманием сущности самодержавного государства, а котором го*~ ворилось выше. Да к тому же для того, чтобы этот принцип реализовать, нужно было для начала иметь в наличии три власти. Для создания одной из них — судебной — Екатерина приложила в последующие годы немало усилий, немало внимания ей было уделено и в Наказе. К тому же сама идея разделения властей родилась у профессионального юриста и в стране с совершенно иным, нежели в России, судебно-правовым опытом. По сути это был результат изысканий в научной области, которой в России попросту не существовало. При отсутствии науки о праве, при отсутствии профессиональных юристов, при весьма архаичных формах и представлениях о нормах судопроизводства данная идея не могла быть понята теми, кому адресовался Наказ, и потому была бесполезна.

Омельченко справедливо замечает, что для сочинения Монтескье “О духе законов”, явившегося основным источником Наказа, характерно “отсутствие выраженных представлений о происхождении государственности и верховной власти”. Именно это, полагает историк, стало для Екатерины «поводом изолировать философию “Наказа” от основных методологических новаций политического мышления того времени». И далее Омельченко показывает, как императрица вычеркнула из проекта А.П. Шувалова

упоминание об общественном договоре, ибо «прагматический интерес государственной доктрины делал для нее неуместным и нежелательным закрепление идеи об общественном договоре как источнике власти, ибо предполагал признание “обязательств” со сто- ^ роны власти»162. Екатерина, несомненно, разделяла представление об обязательствах власти, неотделимое от представления о “фундаментальных”, “непременных”

законах. Что же касается теории общественного договора, то императрица, вероятно, действительно считала ее включение в текст Наказа политически нецелесообразным, однако надо заметить, что цель составления документа этого и не требовала, поскольку непонятно, как данная теория могла быть использована депутатами в их практической деятельности по выработке нового законодательства.

Опубликованный 30 июля 1767 г. основной текст Наказа состоит из 20 глав и 526 статей. Впоследствии, в 1768 г., к нему были прибавлены еще две главы. Первые пять глав Наказа (38 статей) посвящены общим принципам устройства государственной власти и ее основным задачам и функциям. Именно здесь Екатерина говорит о самодержавном правлении, как единственно пригодном для России/ бб успехах Петра Великого в распространении европейских обычаев, а также об общих принципах построения законов, их соответствии “расположению народа”, о том, что есть гражданская свобода. Последующие главы Наказа (главы 6—7), объединяющие 40 статей, по определению Омельченко, содержат “основы государственного законодательства и общие начала правовой политики”16^. Затем следует обширный, основанный на сочинении Ч. Беккариа “О преступлениях и наказаниях” раздел из трех глав о принципах уголовного права и судопроизводства (главы 8—10). Главы с 11-й по 18-ю посвящены сословной и в связи с этим хозяйственной политике, а две заключительные главы — в основном законодательной технике. Две главы, которыми Наказ был дополнен позднее, содержали основы полицейского права и организации государственного хозяйства.

В центре Наказа, как важнейшая самостоятельная программная установка, — создание “справедливого” законодательства, предназначенного для всего населения, охватывающего все сферы жизни страны и являющегося основой “общего блага”. Втоо^я задача программы — формирование полноценного сословнога строя. Две главы Наказа повествуют о дворянстве и “среднем роде людей”. Отдельная глава Наказа посвящена просвещению и воспитанию граждан в духе законов и нравственных идеалов христиан-

ства, без чего “общее благо” также невозможно. Таким образом, просвещение и воспитание поднимаются в Наказе до ранга государственной задачи и также являются важнейшей составляющей политической программы. Эта задача непосредственно связана с созданием полицейского контроля. Еще одна задача, также вытекавшая из концепции Монтескье, — забота о народонаселении, чему также посвящена отдельная глава Наказа. Наконец, процветание государства невозможно без развития экономики, прежде всего торговли и сельского хозяйства, а также правильной организации финансов.

По существу именно Наказ в наиболее концентрированном виде

содержит программу преобразований, планировавшихся Екатериной. Р>0сновных положениях он пересекается с документами, рассмотренными выше, но они позволяют дополнить программу императрицы еще одним пунктом — задачей укрепления государственной власти на принципах самодержавия, централизма и унитаризма, являвшейся одновременно и средством выполнения всех остальных пунктов программы. В целом ее программа отличалась цельностью, системностью и, по крайней мере, теоретически она не была внутренне противоречивой. Однако реальная практика и конкретные политические обстоятельства вносили в нее определенные коррективы и делали отдельные ее положения трудно, а то и вовсе неисполнимыми. Для того чтобы выяснить, как и почему это происходило, обратимся непосредственно к реформаторской деятельности Екатерины II.

РЕАЛИЗАЦИЯ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ПРОГРАММЫ ЕКАТЕРИНЫ II

Большинство биографов Екатерины, описывая первые годы ее царствования, подчеркивают непрочность положения новой императрицы, зависимость от людей, возведших ее на престол. Как правило, цитируют письма Екатерины к С. Понятовскому от августа— ноября 1762 г., в которых императрица писала, что ее “заставят проделать еще много странных вещей” и что “последний гвардейский солдат, глядя на меня, говорит себе: вот дело рук моих”164. То, что, взойдя на трон, Екатерине было необходимо принять меры к тому, чтобы на нем удержаться и доказать свое, если не законное, то по крайней мере моральное пра-

во занимать его, сомнений не вызывает. Как не вызывает сомнений, что сделать это было непросто, особенно с учетом существования лиц, имевших более основательные права на престол. Однако есть основания полагать, что положение Екатерины было много прочнее, чем принято считать.

Во-первых, строки из писем к Понятовскому следует рассматривать с учетом того, что главной целью их написания было не допустить приезда бывшего любовника в Россию, что могло поставить Екатерину в весьма затруднительное положение и, в частности, расстроить ее отношения с Орловыми. Именно поэтому среди множества других аргументов (вроде того, что переворот 28 июня был направлен против иностранцев) императрица успешно эксплуатировала тезис о своем зависимом положении, всячески его преувеличивая и приукрашивая. Во-вторых, относительная стабильность положения Екатерины обеспечивалась тем, что контрпереворот через короткое время после встреченного с таким энтузиазмом жителями Петербурга июньского переворота 1762 г. был практически невозможен. И он стал еще менее реален после смерти Петра III. Переворот же в пользу малолетнего Павла, даже если бы он удался, должен был закончиться назначением регента, что (и это не могли не понимать такие опытные политики, как Н.И. Панин и К.Г. Разумовский) было залогом политической нестабильности. О существовании в высших придворных и правительственных сферах какой-либо партии, помышлявшей о восстановлении на троне Ивана Антоновича, ничего не известно. Другое дело, что Панин и его окружение рассчитывали, что Екатерина сама станет регентом при сыне, однако никакими обещаниями подобного рода императрица связана явно не была и могла успешно противостоять оказываемому на нее давлению при помощи Орловых, в свою очередь опиравшихся на поддержку гвардии. Что же касается последней, то она не выдвигала никаких конкретных требований, и было необходимо лишь поддерживать в ней обожание, с каким она смотрела на творение своих рук, что Екатерине мастерски удавалось. Наконец, уже во время подготовки переворота Екатерина проявила изрядное политическое мастерство. Будучи главной пружиной заговора, она сумела остаться в тени и создать иллюзию, что взошла на трон волей нарр'йа^а у своих непосредственных сообщников — впечатление, будт'о только каждому из них она обязана властью. Надо полагать, что, даже только ловко маневрируя между партиями Панина и Орловых (уже само существование двух враждебных друг другу партий

придавало положению Екатерины относительную стабильность), императрица могла добиться многого. Но она пошла дальше. Вместо того чтобы просто привести к власти своих сторонников (к которым,