Социальный миф и повседневность в белорусской прозе советского периода

В 1930х годах белорусская литература пребывает в чрезвы чайно напряженной ситуации. Для объединения писателей и то талитарного контроля над ними сталинское руководство решило ликвидировать существующие писательские объединения и со здать единый союз. Политическая однопартийность устанавли вала однопартийность творческую. В 1934 г. в Минске состоял ся первый съезд писателей БССР, который провозгласил начало деятельности единой писательской организации в республике – Союза советских писателей Белоруссии. В этом же году прошел первый Всесоюзный съезд советских писателей.

Писатели в основной массе становятся активными проводни ками социального мифа, оценки реальности с позиций классово го подхода. В библиотеки и книжные магазины поступали спи ски печатных изданий, подлежавших уничтожению. Так, в 1935 г. значилось 1778 названий книг [282, с. 461]. Подобные списки вы ходили ежегодно, а иногда по несколько раз за год.

В литературе одной из главных тем социального заказа в 1930е годы стало проведение коллективизации. Авторская за дача заключалась в раскрытии отрицательных черт индивидуаль ного хозяйствования и осуждении образа врагакулака, стояще

Согласно фольклорным представлениям белорусов, земля была сотворена Богом, а болото – чертом, который решил поспорить с Создателем за право творения. Жители деревни убеждены в том, что в болоте живет нечистая сила: «Недарма чэрці любяць яго» [190, c. 359]. Жизнь в «чертовом месте» накладывает осо бый отпечаток как на повседневную жизнь, так и на менталитет жителей деревни. Словами одного из персонажей автор сравни вает болото с душегубкой, которая немало загубила и людей, и скота. Болото, таким образом, символизирует смерть как в пря мом, так и в переносном смысле.

С ключевой метафорой «болота» связаны другие образы, кото рые также приобретают символический смысл смерти. Например, ядовитые змеи, которые нередко заползают на огороды, воющие под окнами волки: «Гаду ўсякаму ў балоце – рай!» [190, c. 139]. Здесь также прячется банда Маслака, которую изза непроходи мых болот не удается вовремя обезвредить: «...балота – райскі прытулак для бандытаў» [192, с. 67]. Связь с бандой, метафори ческим порождением болота, тайно поддерживает сын кулака Евхим Глушак.

Крестьяне, занятые неустанным трудом, уподобляются ми фологическим героямбогатырям: «На стрэхі, на сцірты, на поле ліхтары кідаюць вялізныя цені: ад ценяў гэтых людскія рукі з бічамі цапоў, з віламі – нібы рукі асілкаў, самі людзі выдаюцца

«Мертвыми», с авторской точки зрения, являются также ве ковые обычаи и традиции. Так, в хатах хозяева не соблюдают элементарных требований чистоты: «Нядобра думаць што пага нае пра родны кут, але ж у сенцы зайсці брыдка, такім смуродам б’е там, дзе чвякаюць, вішчаць парасяты. Нібы нельга трымаць парасят у закутку ў хляве!» [190, 167]. То, что в армии послужи ло бы причиной серьезных взысканий, здесь, в родном селе, вос принимается как норма, должная обыденность. Нередки случаи пьянства, доводящие до преступлений. Отца Миканора, вернувше гося из гостей, вносят в хату как мертвого, «нібы мех». У старика белые отмороженные руки, которые долго приходится растирать, чтобы «оживить». На Коляды происходит массовый убой скота, а в «святой вечер» соседского хлопца чуть не убивают кольями за то, что ему нравится Ганна: «...нахіліўся над чалавекам – бядак быў як нежывы, вочы заплюшчаны, губы сціснуты, выбіты лап цямі і ботамі снег чарнеў крывëю» [190, с. 190]. Даже песни на селе поют с «мертвыми» мотивами – про несчастную долю, про калекусолдата. Миканор разучивает с друзьями новую, «живую» песню – «Марш Буденного», которая с радостью при нимается односельчанами и знаменует шаг к новой жизни.

Герой высмеивает веру в Бога, насмехается над иконами и ре лигиозными обычаями: «Багі і ўсялякія святыя – от з чым ваяваць трэба» [190, c. 171]. Это вызывает обиду у матери и сестры, него дование односельчан: «...ледзь не ўсе люта кідаліся на Міканора,

Негласными «царями» «мертвого царства» полесской дерев ни являются кулаки Глушаки, с которыми «ў Куранях усе лічы ліся» [190, c. 248]. Отрабатывая Глушакам долг, Ганна замечает на лице Хадоськи «зачараванне і страх. “Усë адно як не корч ста ры, а цар перад ëй!” – мімаволі ўсміхнулася Ганна, але ўсмешка адразу ж і згасла: стары так зірнуў, нібы пачуў яе» [190, c. 97]. Кулак подчиняет себе всю деревню, ссужая односельчанам зерно, за которое приходится отрабатывать.

В романе З. Бядули «Язэп Крушынскі» после возвращения советской власти кулак Крушинский решается на передел земли в пользу крестьян, преследуя при этом собственную выгоду, и в благодарность Дрозды и Дятлы избирают его секретарем в сельсовет. Автор подробно описывает взаимоотношения племен Дроздов и Дятлов, их вековую вражду: «А за што біцца заўсëды было: дзяльба лесу, сенакос, паша, патрава, карова чыя шкоду наробіць. Але, галоўным чынам, яны біліся за гонар» [35, c. 69]. Теперь эти племена составляют «рэспубліку» Крушинского, ко торый вовсе не желает прекращения их вражды – ведь тогда легче ими управлять. Эта «мертвая» хаотичность отношений единолич ников противопоставлена автором упорядоченности артельной и колхозной жизни.

Старый дом Крушинского, доставшийся ему от панов, – поместье Курганище – насыщен временем, портретами и предме тами интерьера прежних хозяев. Он является средоточием ста рого режима, «мертвого мира», во главе которого стоит кулак. Шаповалов называет «салон» для гостей музеем и уговаривает Крушинского ничего в нем не менять. Как известно, во времена революционных преобразований дома помещиков нещадно гра бились бунтовщиками, и вскоре встал вопрос о сохранении куль турного наследия. Однако в романе автор придает негативное значение старому дому − от него веет «шляхецкай старасвет чынай», он окружен могиламикурганами, что также развивает мотив «мертвого мира». Крушинский становится новым «поме щиком», ничем не отличаясь от прежних хозяев. Шаповалов, приезжая в гости к Крушинскому, как будто оказывается в ста ром дореволюционном времени.

Разрушают «мертвое царство» кулака, его «рэспубліку» герои красноармейцы, вернувшиеся из армии. Односельчане замечают, что уехали они хлопцами, а вернулись «мужчынамі – сталымі, разумнымі людзьмі» [35, c. 303]. Жизнь в деревне предстает перед

Повседневность крестьянединоличников отличается тяже лым трудом, где единственным развлечением являются вечерин ки, на которых играет музыкант Хотяновский. Музыкант кажется

Очевидно, что авторы произведений о коллективизации, бу дучи выходцами из крестьянской среды, были уверены в необ ходимости перемен на селе. Однако представление белорусской деревни как «мертвого мира», где всем заправляют кулаки, про истекало из требований социального заказа, ведь современные историки отмечают, что в 1920е годы крестьянство в республике