Социальный миф и повседневность в белорусской прозе советского периода

Отношение персонажей к животным также способствует по ложительному либо отрицательному читательскому восприя тию, что отсылает к трактовке библейской фразы: «Блажен, иже скоты милует» (Прит. 12,10.). Приспособленец Никон загоняет лошадь раскулаченного середняка, и ужас животного от этой скачки тождественен ужасу самих раскулаченных, которых вы селяют из дома и отправляют на вокзал. Кобылица «білася на мастку, як падстрэленая птушка, разпораз узнімалася на заднія ногі і падала зноў, душылася хамутом» [150, c. 102]. В ее «вялікіх, чыстых вачах стаялі слëзы» [150, c. 112]. Прибывший секретарь райкома партии Игнат Маринич сразу становится для крестьян «своим», поскольку те видят его доброе отношение к загнанной лошади: «...адразу пачалі цягнуцца да яго, ва ўсім давяраць, і, зда валася, кожны з прысутных гатоў быў слухацца яго, памагаць, чым толькі мог» [150, c. 112]. Секретарь замечает, что кобылица – «жаробка, яе наогул нельга запрагаць» [150, c. 113], и велит при вести ветеринара.

Ждет ребенка и жена раскулаченного Ничипора, несправед ливо попавшего под раскулачивание, но это не останавливает сельских активистов во главе с Никоном. Секретарь Маринич спасает эту семью, она возвращается домой, и женщина благо получно разрешается от бремени. Однако читатель может пред ставить все тяготы, которые выпали на долю репрессированных крестьян, путь которых в районы высылки длился месяцами, без надлежащих условий и медицинского сопровождения. Уро вень смертности был высоким, и в первую очередь гибли самые слабые – женщины, дети и старики.

Жестокое обращение с конем раскрывает и вражескую сущ ность Романа, сына кулака. Провалившегося в болото Крумкача он «бязлітасна б’е кулакамі і ногцамі па бездапаможна вытырк лай зпад снегу галаве», «сумная і змалочаная Раманавымі кула камі і ногцамі морда была ўся мокрая і вымазаная ў чорную багну», «у вялікіх пажоўклых ад натугі і спалоху вачах стаялі мутныя, змешаныя з багнай слëзы» [150, c. 149]. Конь теперь колхозный, и через сцену его избиения автор не только обличает маскирующегося врага, но и обнажает одну из главных проблем колхозной жизни – бесхозяйственное, потребительское отноше ние к колхозному имуществу, которое, будучи общим, на самом деле оказывается ничьим.

Трилогия «Палеская хроніка» способствует утверждению со циального мифа, широко используя развернутые метафоры.

Болото, топос повседневности крестьян, в первом романе хро ники символизирует губительную силу традиции, которая застав ляет людей продолжать жить так, как жили их деды и прадеды. Эта особенность менталитета полешуков, на наш взгляд, тоже имеет мифологическую основу. Как известно, черт – олицетворе ние болота – призван мешать людям в их благих начинаниях. Черт соперничает с Богом, который наказывает ударами молний. Удары молний соотносятся с метафорическим заглавием второго романа трилогии. Идеология советской власти, заменяя веру в прежних богов, призвана искоренить пережитки старого, выстроить новый менталитет. Болото с его стоячей мутной водой – это сами люди, их извечный вековой лад жизни, который стремится изменить советская власть. Покой, который так дорог крестьянам, авто ром назван «затхлым»: «...той, хто век жыве на балоце, не мог не прывыкнуць да ядавітазялёнага хараства раскі» [190, с. 153]. Нежелание перемен отравляет мозг, как яд.

Здесь очевидно противопоставление крестьянского мировос приятия, формировавшегося веками, и политики власти. Отказ от устоявшегося уклада единоличного хозяйствования предстает в сознании людей как утрата истинного привычного пути: «Звярнула тым часам з езджанай дарогі. Па балоту просто, па ку пінах...» [191, c. 137]. В метафоре «болото» появляется семантика

Болото в «Людзях на балоце» является не только географиче ской границей, отделяющей деревню от остального мира, но и во площением ментальной преграды, препятствующей прогрессу. В общем контексте символический смысл приобретают слухи про осушение болот, про возможную мелиорацию, которые трево жат крестьян: «...у другіх сëлах унь ужэ даўно за балоты ўзяліся, асушаць пачалі» [190, c. 155]. Так же непросто победить крестьян ское (да и вообще людское) недоверие ко всему новому. Миканор сокрушается: «Вось дзе яно, балота другое, шчэ, мабуць, горшае за тое. Тут меліярацыю сваю рабіць, можа, шчэ цяжэй!» [190, c. 192]. Автор же уверен: хоть и не за один день, но победить болото че ловеческой психологии можно, что позволит одолеть и болото «природное». Проблема осушения болота, таким образом, мета форически преобразуется в проблему искоренения векового мен талитета крестьянства.

В романах о коллективизации широко используется идеоло гическое слово. Читая газеты, Башлыков осознает, что по всей стране идет наступление на кулака: «...па ўсім полі – кулацкія звя рыныя стрэлы, падпалы, смерць актывістаў і пажары. Ідзе лю тая, крывавая класавая барацьба» [192, c. 85]. Современный чита тель видит за этими словами войну, объявленную собственному народу. Выступление Башлыкова полностью состоит из идеоло гических штампов: «Па ўсëй краіне кулакі і іх пасобнікі ў бяс сільнай злосці ідуць паўсямесна на адкрытыя выступленні. Па ляць калгасныя пабудовы, дамы сельскіх актывістаў, страляюць з абрэзаў селькораў... Яны думаюць, што гэтым звярыным тэро рам запалохаюць нас, сарвуць калектывізацыю! Дарэмна яны раз лічваюць на гэта! Бальшавікі не з палахлівага дзесятка! Кулацкая барацьба яшчэ больш згуртоўвае нашы рады! Рады бальшавікоў і перадавога сялянства!..» [192, с. 59]. Герой полностью прини мает официальную точку зрения, что отражается в его речи.

В романах о коллективизации широко используется «слово “чужих”», принадлежащее врагам или людям с точкой зрения, отличной от официальной. Главной темой обсуждения высту пают колхозы. С одной стороны, известно, что власть помогает колхозникам: дает кредиты, выделяет под хозяйство лучшую землю, снабжает техникой. С другой стороны, «хто робіць, хто не робіць – толк адзінакі! Усім палачка ў ведамасці! Справядліва сці, кажуць, няма» [191, c. 195]; «адны слепа служаць дзіцячай, мëрт вай ідэі калгасаў, са скуры лезучы, імкнуцца толькі выслужыцца, пажывіцца, а другія – рыюцца ў гразі, як свінні, і, як свінні, не бачаць далей свайго лыча...» [191, c. 431]. В романе «Язэп Кру шынскі» кулаки обвиняют сельского активиста: «Гультай! П’яніца! Паншчыну вярнуць хочаш! Ты ж сам на каленях жыта прасіў вясной! Не няволім! Не хочаш, не бяры! Вось і падзяка за дабро! Мы працуем, дык і маем!» [35, c. 307]. «Слово “чужих”» помо гает авторам раскрывать и лживость официальной идеологии. Крестьянин Лавронок, высказавшись на сходе в защиту изгнан ных кулаков («А вось што выгналі са сходу нашых суседзяў, кепска зрабілі. Што ж яны! Яны працуюць, дык і маюць. Пры са вецкай уладзе так не палагаецца выганяць людзей. На то слабо да нам дана, каб кожны мог слабодна казаць» [35, с. 309]), сразу объявляется «сволочью» и «подкулачником». «Слово “чужих”», таким образом, позволяет авторам, с одной стороны, дистанци роваться от порочащих заявлений, с другой стороны, заявить о существовании иной точки зрения, активировать читатель скую позицию.

Любопытно, что именно кулак Крушинский заявляет о сход стве коммунизма и христианства в разговоре со священником отцом Дмитрием, пытаясь склонить того на свою сторону: «...новая рэлігія надыходзіць. Зерні ва ўсіх рэлігіях адны і тыя самыя. Толькі каласы трохі інакш выглядаюць. Той самы гарох, але струкі інакшыя. Трэба ўмець лушчыць гэтыя новыя струкі, каб знахо дзіць стары гарох. Для новай рэлігіі і новыя духоўнікі патрэбны. Старыя не гадзяцца» [35, с. 223]. Отец Дмитрий, который прежде был белогвардейским офицером, подхватывает идею Крушин

Подобная стилизация применяется и к изображению участни ков Слуцкого восстания в 1920 г.: «Слуцкія “героі” – акрываўле ныя. Рубінамі блішчэлі. У Случы трупы плылі. Случ шмат чаго ведае, шмат аб чым шапаціць вецер над прыбярэжнымі лозамі рэчкі» [36, c. 199]. Слуцкое восстание, как известно, было направ лено против большевистского режима с целью освободить Бела русь и дать ей «возможность определиться без чьей бы то ни было диктатуры» [251].

Так, в первом романе «Палескай хронікі» широко представлена повседневность крестьянина в годы, предшествующие образова нию колхозов. На примере семьи Дятлов, оставшейся без отца – главного кормильца, читатель знакомится с повседневными прак тиками бедняков: сельскохозяйственными работами (косьбой, заго товкой дров, молотьбой), рыбной ловлей, бортничеством, сбором ягод. Авторская интенция – передать тяжесть единоличного ве дения хозяйства, осудить извечное следование библейской за поведи о терпении: «Зялëны гэты хлопец ужо з найпершага ма ленства адчуў, што жыццë – не вясëлае, бесклапотнае свята, а найбольш доўгі і клопатны будзень, што трэба цярпець. З усіх мудрасцей жыцця ëн, як адну з найпершых, уведаў – трывай, цярпі! Усім цяжка бывае, усе церпяць, цярпі і ты!» [190, c. 28]. Перед крестьяниномбедняком одна цель – выжить: «Адным словам – старацца трэба. Лета год корміць: нельга марнавацца, маргаць. Усюды, дзе можна, трэба браць, запасіць на зіму, на год – у полі, у лесе, у балоце...» [190, c. 46].