Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Социальный миф и повседневность в белорусской прозе советского периода
.pdf
искать «правду» – сперва к Миканору, а после к Апейке и Гайли
су, но нигде не находит пощады. В исторической реальности
крестьяне действительно использовали прием дробления семей,
чтобы считаться беднотой, которой власть оказывала поддерж
ку, и тем самым спастись от раскулачивания.
Глушака тревожит весть о том, что нэпман Нохим избавился
от своей лавочки и вступил в артель. Автор интерпретирует это
как хитрость врага – приспособиться, маскироваться, чтобы до
ждаться своего часа и отомстить. Кулак вырабатывает собствен
ный план: «Прадаць тоесëе, канешне, не шкодзіць. Скаціну якую
пусціць на кірмаш, малатарню, можа, збыць на ўсякі выпадак,
да пары да часу. Узяць грошы да пары да часу» [191, с. 108]. Ста
рый Глушак и Евхим готовы даже вступить в колхоз – это та же
маскировка, стремление дождаться лучших времен.
Ахрем Гнедой в романе «Сцежкі зведаныя і нязведаныя» также
спешит женить сына на падчерице бедняка Хотяновского, пола
гая, что изза раздела земельного надела и нового родства с бед
няком его перестанут считать кулаком. Основная задача кулаков,
как демонстрируют авторы, – выжить, избежать раскулачива
ния и высылки. Они не меняют своих взглядов, а всеми силами
стараются скрыть вражескую сущность, чтобы дождаться луч
ших времен.
Герой претерпевает – кулак получает возмездие (F4). Ярким
примером жертвенности героя выступает Антось Драчик в ро
мане «Язэп Крушынскі». Стремление к правде – гиперболизиро
ванная черта сельского герояактивиста, она подается автором
в комическом ключе. Драчик не устает повторять: «Люблю шчы
расць!» Привычка говорить правду приводит к тому, что Антося
немилосердно бьют в семье, со службы в армии Драчик возвра
щается с поврежденной ногой, после нападения кулаков он оглох
на одно ухо и испытывает сильные головные боли. Однако это
не останавливает героя. Участвуя в преобразовании деревни, Дра
чик преследует Крушинского, который видит в активисте основ
ную угрозу. Кулак мечтает погубить Драчика: «Трэба так нала
дзіць справу, каб нават костачак Драчыка не знайшлі, каб усе
171
сляды прапалі» [35, с. 203]. На пожаре молочного товарищества
кулаки пытаются убить Драчика: «Чалавек ляжаў непрытомны
на зямлі, раскінуўшы рукі крыжам. Яго галава была акрываўле
на. З аднаго вуха лілася кроў. Вочы зачынены. Твар да жудасці
белы» [35, с. 313]. Образ умирающего героя, без сомнения, при
зван напомнить о подвиге распятого Христа, пострадавшего ради
спасения человечества.
В конце романа врагов советской власти разоблачают и аресто
вывают. Дом Крушинского окружают крестьяне, жаждущие воз
мездия за отравленных лошадей. Арестовывают кулаков Слупа
и Бочку, в доме отца Дмитрия проводят обыск и обнаруживают
около ста пудов протухшего зерна и много золотых вещей в склепе
под церковью. Ожидание правосудия мучит нацдема Терешку го
раздо больше, чем его осуществление. Он даже завидует аресто
ванному Крушинскому, уже сосланному на север, присылающему
письма, в которых интересуется судьбой дочерей: «Цяпер яму
кудыкуды лепш, чым мне. Спакойна жыве на новым месцы. А я?
А мы? Ці ўдасца нам? Ці пераскочым гэты круг?» [35, с. 414].
Те испытания, которые выпали на долю сосланных крестьян (труд
ности переезда, при котором гибли дети и старики, неустроен
ная жизнь при приезде на север), не нашли отражения в романе.
Дети Крушинского, переехавшие к Терешке после ареста отца,
дважды остаются сиротами. Об их дальнейшей судьбе автор
также не упоминает.
В романе «Сцежкі зведаныя і нязведаныя» после общего схо
да нападению подвергаются старшина сельсовета Бегун вместе
с активистом Хотяновским: «У гэты момант нешта шуснула ў ка
ноплях і над самімі галовамі Бегуна і Хацяноўскага празвіне
ла важкая і замашная жалезіна, моцна стукнула ў процілеглы
плот» [150, с. 76]. Несмотря на погоню, не удается догнать пре
ступника. Скорее всего, покушался на активистов сын кулака
Роман Гнедович, которого не выслали из села вместе с родителя
ми и даже позволили вступить в колхоз, потому что он предусмот
рительно женился на падчерице бедняка Хотяновского. Однако
сущность скрытого врага раскрывается в годы войны. Роман ста
новится старостой и активно помогает немцам.
172
В «Палескай хроніке» доведенный до отчаяния Евхим откры
то угрожает Миканору: «І ты знай: не астатні раз бачымся!
Мо шчэ пабачымся калі! Так што і ў мяне сіла будзе» [191, c. 116];
«Не ручаюся: стукну я калінебудзь етаго Дамецікаваго! Стук
ну так, што свінячае папрэ з яго! Ейбо! Рукі даўно чэшуцца!»
[192, с. 23]. Как известно, авторский замысел по созданию «Палес
кай хронікі» не был доведен до конца. И. Мележ планировал рас
крыть судьбы героев во время войны. Евхим, очевидно, должен
был перейти на сторону немцев и приступить к осуществлению
своей мести. Последующее сотрудничество с оккупантами, таким
образом, являлось логичным сюжетным ходом для образа «врага»,
способствуя его осуждению в читательском восприятии.
Действительно, конфискация имущества и семенного зерна,
несправедливость в осуществлении политики коллективизации
привели к крестьянскому недовольству и сопротивлению, крайни
ми формами которых стали поджоги и вооруженные нападения.
В них участвовали «кулаки», к которым власть теперь относи
ла всех недовольных административными мерами принуждения.
Таким образом, в течение 1920–1930х годов смысловое наполне
ние слова «кулак» претерпевает изменение: от обозначения иму
щественного положения крестьянина (обладание пахотной землей
сверх средней нормы, использование наемного труда, занятие
ростовщичеством) до синонимичности слову «враг», это значит
оказывающему сопротивление советской власти.
В романе «Сцежкі зведаныя і нязведаныя» кулаки проявляют
вредительскую сущность даже при раскулачивании, при отъез
де забирая из своих хат все, что только можно было забрать:
«Ужо нават перад самым выездам Ромацка забег у сенцы з абцу
гамі ў руках і павырываў са сцен дзе якія былі крукі» [150, с. 104].
Рассказчик отмечает, что после кулаков оставались «сцены
ды страха, толькі, як, не тут кажучы, падпаліць» [150, с. 104].
И только середняк Ничипор, невинно попавший под раскулачива
ние, оставляет все имущество колхозу. Однако известно, что поли
тика конфискации, по сути, превращалась в практику ограбления.
Как свидетельствует О. Н. Леконцев, раскулачивание зачастую про
водилось под лозунгом «Бери и отбирай все до нитки» [164, с. 41].
173
На самом деле у кулаков не было права выбора, оставлять или
не оставлять имущество колхозу, поскольку оно подлежало не
медленной конфискации.
Возрождение героя (F5). В романе «Язэп Крушынскі» после
нападения кулаков благополучно «воскресает» Антон Драчик.
Его «оживление» сопоставимо с воскресением Христа, поскольку
герой долгое время лежит без признаков жизни, его называют
«нябожчыкам», которого «забіў» кулак Лавронок. Обливание во
дой, символизирующей жизнь, приводит героя в чувство. Выле
чила Драчика «пралетарская бальніца», и он остался таким, как
и прежде, – «гарачым, шчырым, упартым і за шчырасць гатоў
быў любому горла перагрызці альбо сваё горла аддаць на пера
грызку» [35, c. 111].
В трилогии «Палеская хроніка» функция возрождения свя
зана с судьбой главной героини – Ганны Чернушки. Внешний
вид и черты характера главной героини Ганны Чернушки пред
полагают ее соотнесение с огненной стихией, принадлежно
стью к «миру живых». С образом героини связаны эпитеты
«яскравая», «гарачая». «Вогністасць» Ганны недаром сравни
вается с яркими ягодами рябины, ведь рябина в мифологиче
ских представлениях белорусов проецируется на образ неве
сты, кем, собственно, и является в первом романе Ганна. Однако
в мифологии рябина также «нешчаслівае дрэва», «дрэва смерці»
[324, с. 214], слезы Евы, нарушившей Божью волю, воплощение
лихой женской доли.
Замужество оказалось границей, которая разделила жизнь
героини, привела ее в «мертвый мир» кулацкой семьи: «...іншая
будзе ў яе хата, іншы прытулак» [190, c. 387]. Ночью после сва
дебного застолья Ганна долго не могла заснуть, лежала, как
в гробу, «у душнай цемры, здавалася, забытая ўсімі, пакінутая,
аднаадзінокая ў цэлым свеце» [190, c. 394]. Для нее как будто
настал «канец свету» [190, c. 394]. Толчком к возрождению Ганны
явилась смерть дочки, погибшей изза жадности Глушаков.
Ганна«огонь» возрождается к осознанию собственного челове
ческого достоинства через бунт, своеобразную войну с семей
ством Глушаков. Сотрясение вековых устоев жизни деревни со
174
относится с небывалым поступком Ганны, который поразил де
ревню, – ее уходом от мужакулака.
Роман периода «застоя» «Сцежкі зведаныя і нязведаныя»
предлагает свой вариант «воскресения». Раскулачивание являет
ся символической смертью для невинно осужденных крестьян,
но «правда», по мнению рассказчика, существует – в лице на
стоящего руководителяпартийца Маринича, который, подобно
Христу, «воскрешает» семью середняка Ничипора – возвращает
ее с полпути назад. Именно так устанавливается в Арабиновке
справедливость, которая связана с сакрализованным образом
коммуниста.
Таким образом, мифологический пласт произведений о коллек
тивизации включает традиционный героический миф, а также
миф о «врагах», оказывающихся помехой на пути достижения
идеального общественного порядка. На уровне сюжета героиче
ский миф трансформируется в повествование о людях, проводящих
коллективизацию, чья повседневность конструктивна, и форми
рует положительный модус читательского восприятия. Напротив,
повседневность кулаков вызывает негативные образные представ
ления у читателя, поскольку даже их тяжелый труд интерпре
тируется авторами как стремление к наживе, богатству, власти
над односельчанами. Данное противопоставление повседневно
стей отражало требования социального заказа и способствовало
оправданию преследования так называемых врагов в советском
обществе.
5.2. Бинарная оппозиция «свой – чужой»
в системе персонажей
В романах о коллективизации оппозиция «свой – чужой» рас
крывается в первую очередь по отношению к герою, несущему
перемены, противопоставленному крестьянскому обществу. В три
логии «Палеская хроніка» таким героем является комсомолец
Миканор Дятел, младший командир Красной Армии, который
после демобилизации возвращается в родную деревню. Миканор
«чужой» прежде всего в собственной семье. В романе З. Бядули
175
рабфаковец Микола Яремчик также ощущает себя «чужим»
в своей семье, которая относится к нему как к гостю. Соседи по
глядывают на первого комсомольца с интересом. Мать старает
ся приготовить еду повкуснее, что вызывает негодование Мико
лы. Отец желает приобщить парня к хозяйству, но тот с горечью
осознает, что единственная мечта отцабедняка – стать богаче.
Старый Цыпрук, в свою очередь, разочарован в сыне, ведь он
рассчитывал, что с его «комсомольством» жизнь изменится
к лучшему.
Сам Миканор из «мира живых», и односельчане, принадлежа
щие «миру мертвых», сперва не решаются поставить его во гла
ве строительства гребли: «Кеб не выбраць халеру – гарачы
не ў меру!» [190, c. 157]. Но побеждает кандидатура героя, ведь,
по словам Апейки, «Гарачы – не бяда! Не быў бы халодны!
Гарачы – значыць, дабра людзям хоча, неабыякавы! Значыць,
справу павядзе добра» [190, c. 157].
Крестьянинактивист Антось Драчик, всегда и везде говоря
щий правду, также принадлежит к «миру живых». Идея коллекти
визации вдохновляет его, преобразует его телесность, превращая
в мифологического героя, отдающего жар своего сердца людям:
«Ëн увесь як бы новым, іншым чалавекам стаў. Вочы наліваліся
полымем рэвалюцыі. Іскры сыпаліся з яго вачэй ва ўсе бакі,
на ўвесь гайдачанскі сход. Людзі гарэлі. Тупаліся ў цеснай хаце
і таксама рваліся гаварыць» [35, с. 307].
Авторы демонстрируют, что в 1920–1930е годы принадлеж
ность к «своему» определяется прежде всего через социальное
положение. «Чужими» являются враги – кулаки и представители
интеллигенции, так называемые националдемократы, которые
успешно маскируются под честных советских граждан. Интересы
кулаковхуторян диаметрально противоположны интересам обыч
ных крестьян, что выдает их вражескую сущность: «Не было
ніводнага выпадку, каб вяскоўцы з хутаранамі разам радаваліся б
альбо разам сумавалі. Калі хочаш ведаць, хто з кім у прыязні,
якія людзі злучаны ў адну масу, глядзі, хто з кім разам радуецца,
хто з кім разам сумуе» [35, с. 310].
176
В основном «чужие» в трилогии И. Мележа принадлежат се
мейству Глушаков. Образ старого Глушака воплощает все ти
пичные черты, приписываемые властью кулаку. Это жадный
человек, поступающийся моральными принципами, не останав
ливающийся ни перед чем, чтобы накопить состояние: женится
изза богатого приданого, скупает у бедняков землю, по сути,
держит под своей властью всю деревню. Изза жадности кулака
гибнет дочка Ганны, происходит его разрыв с младшим сыном
Степаном. Глушак пытается приспособиться, маскироваться,
чтобы выжить и дождаться избавления от большевиков: «Сіла
трэба! На сілу – сіла! Падтрымка трэба! Вайна! Адна надзея –
вайна!» [191, с. 126]. Подлость, двойственность кулаков проявляет
ся даже в межличностных отношениях. Приятель Глушака Хрол
спешит избавиться от знакомства с ним, заявляя, что их, кула
ков, надо давить как пиявок. Сам Глушак решает ради спасения
изменить отношение к людям, быть спокойней, мягче, наладить
общение со свояками Чернушками.
«Свои» превращаются в «чужих» при смене точки зрения,
системы ценностей. Так, Миканор утрачивает лучшего друга
и помощника Хоню, который решает повенчаться с Хадоськой
в церкви и выписаться из колхоза. Хоня рассчитывает сперва пе
ревоспитать девушку, а затем всей семьей вступить в колхоз,
но Миканор, не желая идти на компромиссы, окончательно по
рывает с другом. Знакомясь с Ганной, Башлыков не знает, что
она была замужем за кулаком, следовательно, человек с запят
нанной репутацией. Описывая день венчания Ганны и Евхима,
автор вводит такую деталь: повозки, везущие молодых в церковь,
попадают в грязь, из которой, оказывается, так трудно выбраться.
«Грязь», жизнь в кулацкой семье, оставит след в судьбе Ганны,
очернит ее в глазах Башлыкова. Признание Ганны в своем прошлом
навсегда зачеркнет возможность их совместного будущего.
«Чужими» могут стать прежние «герои», избравшие неверный
путь единоличного хозяйствования, отрекшиеся от своих убеж
дений. Здесь очевидна библейская аллюзия на апостола Иуду,
предавшего Христа. Так, в романе З. Бядули красноармеец Федор
177
после женитьбы обзаводится новой хатой, гумном, отдаляется
от своих друзей, занятых делами коммуны. Герой «перерож
дается», изменяется как внешне, так и внутренне. Исчезает такая
«живая» черта героя, как «хлапцоўская вëрткасць», претерпевает
изменения телесность: «тыднямі не галіўся», «бровы яго заўсёды
цяпер насупленыя, вочы накіраваны ў адзін пункт», «нават голас
яго змяніўся, пасталеў: няма лішніх неабмеркаваных выкрыкаў».
В разговоре Федор становится другим человеком, что подчерки
вает его новый социальный статус успешного хозяина: «...словы
льюцца павольна, тоненькім шнурком, нібы праводзіцца роў
ненькая, але глыбокая баразна. Не кідае Хвëдар слоў на вецер.
Кожнае слова выпешчана, вынашана ў думках; выцягвае Хвëдар
яго, нібы па кропельцы мëду з поўных сотаў» [36, c. 175]; «...гмы
канне прышчапілася да яго гутаркі, стала патрэбным, як восі
да колаў» [36, c. 176].
Коммунары предупреждают Федора об опасности отрыва
от «живой» общественной жизни: «Глядзі, Хвëдар, каб ты тут
гаспадарчай шэрсцю не абрастаў» [36, c. 176], «...праз некаторы
час зробішся воўкам, мядзведзем у бярлозе» [36, c. 179]. Исчезает
искренность в разговоре друзей, которых охватывает грусть при по
сещении бывшего товарища, превращающегося в «мертвого»
члена общества. Описание застолья скорее напоминает тризну
по усопшему: «Не клеілася ў іх гутарка. Гарэлка і закуска не па
маглі. Моўчкі елі і пілі. Часта спыняліся, забываліся пра еду.
Змітрок глядзеў у новую сцяну сумным позіркам» [36, c. 178].
Лишь на минуту проступают в Федоре черты «живого» че
ловека: «Хвëдар зноў якбы стаў ранейшым (да наладжвання ўлас
най гаспадаркі): руплівым, гарачым, вëрткім, шчырым і натураль
ным. Ранейшы голас, ранейшы блеск у вачах» [36, c. 178]. Он пы
тается донести до товарищей свою точку зрения, оправдаться:
«...усе гады пражыў у беднаце, у гразі, у цемнаце. Дык ціж не маю
права і я, гмм... наладзіць сваë жыццë? Хачу трохі на ногі пад
няцца. Няўжож гэтым раблю злоўчынак перад бядняцкаю гра
мадою?», «Выж сапраўды лічыце мяне злачынцам. За што? За тое,
што я чытаю газеты і кніжкі і хачу суседзям паказаць розніцу
паміж маëй гаспадаркай і іхняй?» [36, c. 179]. Эта точка зрения,
178
с одной стороны, раскрывает трагедию крестьянства, которое
действует в рамках дозволенного законодательством. С другой
стороны, автор проводит линию осуждения подобных «перерож
денцев». Комсомолец Федор превращается в настоящего кулака:
тайно крестит ребенка в церкви, заводит дружбу с Крушинским,
за бесценок забирает сенокос у больного односельчанина. Как ре
зультат, он «адчувае за сваëй спіною неспагадлівыя вочы пасял
коўцаў. Яны перасталі яго паважаць» [36, c. 192].
Задумывается о своем статусе «чужого» и сам Крушинский, по
нимая, что его все глубже захватывает преступная деятельность:
«Кіну! Раз назаўсëды буду займацца адной чыстай справай –
культурнай сельскай гаспадаркай. Курганішча зробіцца цудоўным
садам, куды будуць прыязджаць дзівавацца з усіх краін Саюза.
Калі ўвесь аддамся гэтай справе, тады не тое будзе, што цяпер.
І ўсе страхі згінуць. Раз пакончу з гэтымі паганымі хованкамі!
Наркамзем будзе мяне хваліць. Трактар у нагароду прышлюць»
[35, с. 227]. Однако жажда наживы, власть, которую дают деньги,
не дают Крушинскому сойти с неверного пути.
Следует отметить, что образ главного героя романа З. Бядули
неоднократно привлекал внимание исследователей. Первыми по
явились труды А. А. Семеновича (1960), М. Смолкина (1961), кото
рые отмечали художественную ценность образа главного героя,
его гиперболизированность [249], а также актуальность романа
для времени его создания, в то же время и его слабые стороны
[253]. Время представило новые неординарные трактовки образа
Крушинского. В 2004 г. вышла книга И. Науменко «Змітрок Бя
дуля» с особым взглядом на образ главного героя: «Бядуля адкрыў
у сваім рамане значны сацыяльны тып» [209, с. 151]. В романе оче
видно авантюрноприключенческое начало, Остап Бендер из зна
менитой дилогии И. Ильфа и Е. Петрова – двойник Крушинско
го. В наши дни А. Белая полагает, что «ў асобе Крушынскага
бачыцца алюзія на постаць Іосіфа Арымафейскага» [19, с. 137],
«вобраз Крушынскага <...> увасабляе не толькі заганныя, а і ста
ноўчыя рысы “капіталістычнай асобы”: рост самасвядомасці, раз
віццë здольнасцей у сувязі з раздзяленнем працы; большую сту
пень свабоды адносна прадметаў уласнасці» [19, с. 138]. Разно
179
сторонность образа Крушинского упрощается во второй книге
романа, в которой писатель «пайшоў па лініі наўмыснай тэндэн
цыйнасці шаржыравання герояў. Гэта прывяло да памылковасці,
нават скажэння ў ацэнцы некаторых падзей грамадскапалітыч
нага і культурнага жыцця 20х гадоў, што, па сутнасці, выкрас
ліла другую кнігу рамана “Язэп Крушынскі” з ліку мастацкіх
твораў, вартых пяра і таленту Змітрака Бядулі» [209, с. 153].
В трилогии «Палеская хроніка» «чужим» для власти ста
новится и Василь Дятел – самый близкий для И. Мележа пер
сонаж, демонстрирующий судьбу крестьянина в переломный
для Беларуси период 1920х годов. И. Мележ писал: «Я, можа,
нікога так добра і ясна не бачу, як Васіля. Я разумею яго лепш,
як сябе...» [194, c. 137]. Образ Василя Дятла, обладающий глу
бинной «моральнофилософской основой» [170, с. 230], назван
поистине «наватарскім» [246, с. 97], одним «из самых сложных
и противоречивых» [254, с. 168]. Заметим, что если поначалу
в образе Василя критики усматривали отражение «псіхалогіi
і светапогляду селянінасерадняка» [246, с. 97], то сегодня он вос
принимается как глубокое осмысление и образное воплощение
ментальности белорусского крестьянина. Можно согласиться
с мнением В. Локун, что «па сваëй псіхалагічнай глыбіні, жыццë
вай рэальнасці, мастацкай цэласнасці вобраз Васіля ўяўляе сабою
вяршыню дасягненняў мележаўскай прозы» [170, с. 230].
Для Василя характерна психологическая двойственность и про
тиворечивость, которая отражена как во внешнем облике героя
(автор неслучайно наделяет Василя глазами разного цвета), так
и в его внутренних изменениях, прослеженных в трилогии.
В «Людзях на балоце» Василь еще фактически юноша, взявший
на себя бремя хозяйских забот. Все его мечты связаны с богат
ством, с хорошим наделом земли. В «Подыхе навальніцы» Василь –
это уже хозяин, достигнувший желанного достатка, вытянувший
семью из нищеты. Во втором романе образ Василя представлен
во всей психологической глубине. Отношение Василя к Ганне,
их тайные встречи символизируют «идеальное» в противопостав
лении «материальному» – любви Василя к земле. Эта оппозиция
была истолкована самим автором: «Жаніцьба з Маняю – гэта пе
180
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]