Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Социальный миф и повседневность в белорусской прозе советского периода
.pdf
Лучшим подарком становились «акрайчык хлеба, жменька чар
ніц, белы баравік або скрэбленая маркоўка, стручок гароху, гні
лая дзічка, жменька сушаных яблык, чайная лыжачка мëду, ва
ранае яечка і яшчэ многа з таго, чым можна было разжыцца каля
дому, у лесе і на полі» [150, с. 41]. В качестве игрушек были
«яловая шышка, спелы каштан, круглы каменьчык, проста цві
чок ці гайка» [150, с. 41]. Примак Хотяновский, попав в гости,
удивляется, глядя, как хозяин выпивает жбан молока без хлеба:
«...ні пры яго ранейшым жыцці, ні пры цяперашнім ніколі не было
таго, каб хто ў сям’і напіўся малака, як вады. Нават малым дзе
цям гэтакае шчасце не выпадала» [150, с. 46].
Повседневность крестьян, работающих по найму, особенно тя
жела. Ганна, пришедшая к Корчам отработать долг, на несколько
дней становится, по сути, батрачкой, испытав тяготы наемного
труда у кулака: «...пот плыве на вочы, шыю, спіна чыгунее, рукі
ломіць ад натугі, а ты не зважай ні на што, падчэплівай сноп
пад перавясла, кідай на масток. На тое Корч і пазваў, а Корч не лю
біць, каб рабілі абыяк, абы адбіць. Рабіць – гэта рабіць, пакута
ваць» [190, c. 95–96]. Замужество превращает героиню в настоя
щую рабыню кулака наравне с остальными членами семьи:
«Прагны, проста страх. Ëн зза етаго ўсіх парабіў усё адно як па
рабкамі. І сыноў, і матку нашу, і Ганну. Чужых парабкаў не бярэ,
баіцца, дак свае – як парабкі...» [191, c. 205].
Повседневность крестьянединоличников противопоставляет
ся повседневности кулаков, которые отличаются от односельчан
прежде всего своим богатым домом: «Тут усë было такое непа
добнае на яе родны кут: і роўная, ганарлівая печ, і далікатныя,
з хітра выразанымі спінкамі, пафарбаваныя канапы, і пільныя
багі, і халодная карціна за шклом з зялëнымі гарамі і жоўтымі
цэрквамі, і дзіўны пах, цеплаваты, душны, што прабіваўся нават
праз пах смажэння» [190, с. 387]. Богатая обстановка кулаческо
го дома призвана подчеркнуть их высокий социальный статус,
имущественный разрыв с бедняками, в хатах которых были лишь
самые необходимые для жизни предметы.
Кулаки выдают себя за спасителей бедноты, ведь они поддер
живают односельчан в неурожайные годы, дают им заработать
201
на жизнь: «Яж быў для цябе ўсëроўна, што бацька родны.
Каб не я, дык загінуў бы дзенебудзь пад плотам. Ты прыйшоў
да мяне голы, галодны. Вось, як ты мне аддзякаваў за маë дабро!»
[36, c. 222]; «...я сам, патвойму, на печы валяўся? Яж больш за цябе
працаваў. Такіяж мазалі на маіх руках, як на тваіх» [36, c. 224].
У батраков иная точка зрения: «Гэтаж я горш за жывëлу ў цябе
быў. Добра помню аплявухі, якімі ты мяне штодня частаваў,
пракляты рыжы сабака!» [36, c. 223]. Между тем упоминание
издевательств кулаков над батраками − одно из требований со
циального мифа. Привлечение наемной силы, вопервых, не про
тиворечило государственному законодательству; вовторых, по
добные экономические взаимоотношения были выгодны обеим
сторонам: зажиточный крестьянин своевременно убирал урожай
с помощью работников, которые получали за свой труд установ
ленную плату.
Кулакі могут позволить себе приобретение машин, за поль
зование которыми берут у односельчан деньги. Так, Глушак гор
дится конной молотилкой, которой больше нет ни у кого в округе:
«Такое калісьці не ў кожнага і памешчыка вадзілася, а гэта ж
трапіла ў гумно к яму...» [190, с. 91]. У Романа Гнедовича есть
машина для чесания шерсти, работающая в сезон стрижки овец
день и ночь: «...ваўчаноска давала Гнядовічам прыбытак, рабі
ла гэтую сям’ю вядомай у суседніх і нават некаторых далëкіх
вëсках» [150, с. 20]. Эти машины, как демонстрируют авторы,
являются еще одним средством, с помощью которого кулаки
властвуют над односельчанами, владение техникой способствует
эксплуатации и спекуляции. Современные историки интерпрети
руют подобные отношения иначе. Оборудование стоило дорого,
поэтому его приобретение должно было быть экономически оправ
дано платой за арендное пользование.
Повседневность колхозников представлена в ином ключе, чем
повседневность единоличников. Все вопросы решаются сообща,
и следование библейской заповеди о терпении при единолич
ном труде сменяется положительными эмоциями коллективной
работы: «...калгасаўскія як бы ганарыліся сабой, сваëй адвагай
202
і розумам. Глядзелі на іншых быццам на чорную чараду, што
нічога не бачыць і не разумее» [191, c. 152]. Новые коллективные
практики вызывают интерес и обсуждение на селе. И. Мележ под
робно описывает рабочий день колхозников, отмечая: «...нязвык
лае паволі станавілася звыклым» [191, c. 148]. Облегчена и жен
ская доля в колхозе: «...цяпер старэйшыя дзеці вучацца ў школе.
Меншыя жывуць асобна, з усімі комунарскімі дзецьмі, таксама
пад наглядам настаўніцы» [36, c. 241]. Новая жизнь отражается
даже на телесности колхозников: «Багдан Хацяноўскі аж неяк
падпружыніўся, пасвяжэў пры сваім новым абавязку калгаснага
палявода, хоць казалі, што часам і недаядаў і недасыпаў, ледзь
не дняваў і начаваў на полі. Даспадобы чалавеку прыйшлася
такая работа, дзе быў яму поўны давер, дзе можна было і адчуць
і паказаць сябе сапраўдным чалавекам» [150, с. 162]. Приобще
ние к новой форме хозяйствования созвучно символическому воз
рождению героев, оно становится основой формирования ново
го человека. Авторы утверждают, что колхозники испытывают
преображение как внешнее, так и внутреннее, в их сознании
утверждается новая система ценностей.
Романы «оттепели», между тем, ставят целью раскрыть тра
гические моменты перехода к коллективному хозяйствованию.
Они демонстрируют, насколько тяжело дается колхозникам, осо
бенно женщинам, принятие решения об обобществлении скота:
«Шкода! Ето ж, як падумаю – як нажывалі яе, як выбіралі... Як це
шаліся... наглядзецца год не магла... Ноччу, бувало, прачнуся, такая
радасць возьме...» [191, c. 131]. Решение отдать в колхоз единствен
ного коня тревожит музыканта Хотяновского: «Здавалася б – усë
тут проста, аднак колькі ўжо дзëн праз гэтага старога каня былы
музыка не мае спакою, і нават начамі не спіць, як можна было б
спаць стомленаму штодзëннай работай чалавеку. <...> У адным
сне даводзіць яго да хаты Лопаніхі, у другім – аж да канца вëскі
і прачынаецца. Тады ўжо думае доўга і пакутліва, заснуць больш
не можа» [150, с. 68]. Нелегко изменить вековой крестьянский
менталитет, и даже колхозные конюхи «ўсë роўна сваіх, некалі
ўласных, коней кармілі лепш. А там яшчэ і суседскіх ды, вядо
203
ма ж, сваяцкіх. Абагуленага кулацкага фуражу не шкадавалі,
не ашчэджвалі» [150, с. 136].
Таким образом, по свидетельству автора, даже обобществлен
ные лошади испытывают на себе влияние социальной оппози
ции «свой – чужой», ненависть крестьян к кулакам. Однако же
стокое отношение к невинным животным вступает в противоре
чие с образом идеализированной, «райской» колхозной жизни.
Крестьяне, не испытывающие жалости к лошадям, которые ста
ли колхозным имуществом, действуют, как враги, наносят вред
самим себе. Это противостоит авторскому утверждению об изме
нении, «перерождении» колхозников. Их внутренняя сущность
идентична ментальности кулаков, которые намеренно губят кол
хозную скотину.
Повседневность кулака, с одной стороны, наполнена тяже
лым трудом, что не скрывается автором: «Стары Корч рабіў усë
разам з іншымі, і сам хвіліны не пастаяў, і другім стаяць не даў»
[190, c. 98]. С другой стороны, она характеризуется скрытыми
практиками, взяточничеством, ложью и обманом, как этого тре
бовал социальный миф. Основная цель кулака – богатство
и власть над односельчанами, статус лучшего хозяина. Кулак
избегает военной службы, захватывает лишний надел земли, пря
чет от продразверстки зерно, поддерживает связь с бандитами,
пытаясь угрозами и подкупом манипулировать односельчанами.
Двойная повседневность кулака и внутреннего врага вообще –
основной прием внедрения социального мифа в романах о кол
лективизации.
Так, в романе «Язэп Крушынскі» локус проживания свидетель
ствует о двойственности повседневности главного героя. Он че
ловек, который будто бы горячо поддерживает советскую власть,
фактически занимает место прежних помещиков. О себе Кру
шинский рассказывает много и подробно, составив «легенду»,
в которую пытается заставить поверить окружающих. Шапова
лов охотно слушает Крушинского, который «пляце свае ўспамі
ны» (слово «пляце» передает негативное авторское отношение
и к рассказчику, и к тому, о чем он рассказывает), пытаясь нарисо
204
вать «портрет» друга. По словам Крушинского, ненавидеть бога
чей его заставила жизнь в доме у дяди, который держал в Минске
ресторан. Своих сыновей дядя готовил в адвокаты и доктора,
Язэпа же поощрял к учебе только в надежде сделать из него тол
кового бухгалтера для своего заведения. Читатель, в начале ро
мана еще не склонный рассматривать героя как отрицательного
персонажа, даже проникается сочувствием к мальчику, который
оказался среди чужих людей. Поведение Язэпа раздражает хо
зяйку. От обиды мальчик в тот же день сбегает к родителям,
но отец возвращает его обратно. Язэп с любовью вспоминает
свою мать, которая жалела и ласкала его. Отец Крушинского
был известным знахарем, о котором говорили, что он знается
с нечистой силой. Факт рождения героя не от «обычного» чело
века подчеркивает его оборотничество, двойственность, хтониче
скую сущность, тем самым обнаруживая архетипическую основу
социальной мифологемы «враг». Эпизод из детства Крушинского
напоминает чеховского героя Ваньку, отданного на услужение
в город. Тяжелое детство действительно могло сформировать на
стоящего революционера, но в дальнейшей жизни Крушинского
основную роль сыграла именно обида за свою второсортность.
Он пытается стать таким же богатым, как его дядя, что является
основной целью и ценностью для героя.
На ментальном и вербальном уровнях изображения герой
также обнаруживает свою двойственность. Крушинский выдает
себя за борца с буржуазией (забастовка в ресторане, где он слу
жил лакеем) и заверяет, что все свои действия совершает ради
дела революции и советской власти. Шаповалов же весьма иро
нично относится к этой «революционной» версии, называя ее
«чырвонай пралетарскай шапачкай» (которую когданибудь съест
волк). Впрочем, «правдивость» Крушинского в разговоре с Ша
поваловым выдает его истинную сущность: после забастовки
и тюрьмы он снова возвращается к дяде в ресторан, причем еле
уговаривает принять его назад, обещает быть тихим и послуш
ным. Стремление спасти свою жизнь и репутацию оказывается
сильнее «стремления» к революционной борьбе, которой, впро
205
чем, он продолжает «заниматься». Крушинский обманывает дядю
в счетах, крадет деньги, но, по его словам, с самой благородной
целью – раздать бедным. Правда, делает он это необычным спо
собом – устраивает «образовательные» пирушки для жуликов
и оборванцев, чтобы раскрыть все ничтожество жизни богатых
людей. По теории Крушинского, если просто раздавать деньги
бедным, то можно приучить их к лени.
После революции Крушинский женится и покупает поместье
Курганище. Но очень скоро понимает, что большое количество
земли для него невыгодно. Ведь именно после революции, по сло
вам автора, в обществе обнаруживается противопоставление
«богачи – бедняки»: «Яшчэ тады векавечны плямëнны падзел
трошачку адышоў на задні план, а на першы ледзь прыкметна вы
ступіў новы падзел – на багатых і бедных» [35, с. 40]. Это весьма
любопытный факт – возникновение подобной социальной оппо
зиции именно после революции, хотя, согласно советской офи
циальной идеологии, она была характерна уже для царского ре
жима. Это свидетельство начала зарождения социального мифа
о крестьянской среде. Тогда Крушинский решается на необычный
поступок – отдает большую часть своей земли крестьянам. Так
он заявляет о своей приверженности советской власти, а также
приобретает союзников.
В личном пространстве Крушинского, помимо двойственно
сти в локусе проживания, обнаруживается также обман в семье,
нечистоплотность в отношениях с женщинами. Он берет силой
учительницу его детей Стэфку и дочь евреякузнеца Мэру, дово
дит до самоубийства жену Ганну.
В романе З. Бядули бывшие царские учителя и офицеры слу
жат учеными, преподавателями, литературными критиками и пи
сателями, изменив внешность и ведя двойную жизнь. Под мас
кой советских служащих они ждут войны, свержения советской
власти и установления буржуазной республики. Автор демонстри
рует, что сеть врагов захватывает все сферы советской жизни.
Особая опора, на которую рассчитывают националдемократы, –
это зажиточное крестьянство, кулаки. Политика белорусизации
206
(в частности, сбор народного фольклора, изучение повседневно
го быта белорусских крестьян) автором подается в негативном
ключе как одно из средств борьбы против советской власти,
проведение в жизнь националистических идей. События Первой
белорусской академической конференции 1926 г., на которую
прибыло много гостей из зарубежья, также нашли отражение в ро
мане. Как утверждает автор, основной целью приезжих являет
ся консолидационная работа по подготовке скорого восстания
против советской власти. Архетипическая основа образов врагов
проявляется в их стремлении много и жадно есть на устраива
емых пирушках, что характерно для представителей «мертвого
мира». В комнату одного из них «ніколі не заглядала сонца». Там
«аддавала халадком і ледзь прыкметнай тухляцінкай» [36, c. 264].
Негативное изображение локуса повседневности, лишенного уюта
и комфорта, необходимых для «живого» человека, а также при
влечение ольфакторных признаков − неприятного запаха, харак
теризует «гнилую» сущность врага, которого необходимо унич
тожить, низвергнуть в настоящий «мертвый мир».
В романе Антон Терешка, тайный будущий «министр обра
зования», также решает действовать доступным ему способом:
«Трэба ўмець так дзейнічаць, каб работы было зроблена шмат,
але каб яе не заўважылі. Яна павінна быць сакрэтнай, але, каб
яе бачылі тыя, каму трэба бачыць» [36, c. 293]. Он перерабатывает
старые народные сказки, причем таким образом, чтобы «адны
прымалі маску за жывы твар, а каб другія бачылі пад маскай
сапраўдны твар» [36, c. 299], «дзе ў сімволіцы жывëлін, вятроў
і дажджоў чулася змяінае сыканне яго захаваных настрояў.
У шматпланавасці “Галасоў палëў” ëн шпурляўся сумам і радасцю
з такім спрытам, што няспрытны чытач не ведаў, дзе канчаецца
сум і дзе пачынаецца радасць, чым выклікан сум і чым выкліка
на радасць. “Галасы палëў” быў ахоплены густым туманам інша
сказаў» [36, с. 299]. Однако эти слова «врага» могут поиному
интерпретироваться современным читателем, послужить осно
ванием для поиска глубинного смысла произведения за фасадом
внедрения социального мифа. Если Терешка осознанно подхо
207
дит к приданию двусмысленности своему сборнику, то в случае
с самим З. Бядулей это может относиться к подсознательным
авторским практикам, когда подтект произведения закладывает
ся помимо воли автора.
Можно предположить, что прообразом сборника Антона Те
решки «Галасы палëў» был философскоаллегорический сборник
Я. Коласа «Казкі жыцця», вышедший в 1926 г. Любопытно, что
еще в 1923 г. в одном из писем жене Я. Колас упоминал о ссоре
со З. Бядулей: «С З[митроком] Бяд[улей] у меня вышел конфликт,
после которого при встрече я не подал ему руки» [208, c. 152].
Известно, что сборник Я. Коласа «Беларускія народныя казкі»
подвергся жесткой критике: «Колас до настоящего времени про
должает проводить старые тенденции...» [208, c. 173]; «Культпроп
ЦК КП(б)Б прапануе Вам забараніць распаўсюджванне казкі
Я. Коласа “Як пеўнік ратаваў курачку” як контррэвалюцыйную»
[цит. по: 77, c. 72]. Более того, Я. Колас и Я. Купала были назва
ны «ідэолагамі заможнага сялянства» [цит. по: 77, с. 88]. Впрочем,
документальных свидетельств, подтверждающих соотнесенность
Я. Коласа и его творчества с образами и событиями романа, найти
не удалось.
Один из скрытых врагов в романе «Язэп Крушынскі» –
агроном Шаповалов. До революции он состоял в революционной
организации и не был выслан в Сибирь, потому что предал това
рищей. После революции агроном живет в постоянном страхе быть
узнанным и понести заслуженную кару. Он судорожно ищет пути
спасения и решает изменить собственную жизнь. В первую оче
редь ожидаемые беды могут нагрянуть со стороны знакомых,
сослуживцев, т. е. социального пространства героя. Смена иден
тичности начинается со смены внешнего облика как главного
маркера, ее определяющего. Шаповалов стремится изменить те
лесность: сбривает бороду, набирает вес, меняет почерк, походку,
жесты, носит иную одежду. Самое главное – он берет новое имя:
вместо Антона Сергеевича Мятлова становится Иваном Матве
евичем Шаповаловым. Следующим шагом в смене идентичности
становится смена локуса проживания: агроном покидает город
208
детства. На новом месте он не живет подолгу на квартирах, ста
рается не прописываться, не позволяет жене иметь дела с доку
ментами.
Не без успеха утвердившись в новом социальном простран
стве, Шаповалов обнаруживает, что личное пространство гро
зит еще большей бедой. В семье, перед женой и детьми, он про
должает быть Антоном Сергеевичем. Жена не понимает перемен
в поведении мужа, ведь она не знает его тайну. Шаповалов прово
дит четкую черту между социальным и личным пространством,
но делать это становится все труднее. Тогда он решается пойти
на крайние меры. Когда жена уезжает навестить родственников
в России, он посылает ей телеграмму о собственной смерти – решает
стать «мертвым», чтобы начать жизнь в качестве другого челове
ка. Изменившись на телесном, бытовом и вербальном уровнях,
он приступает к замене собственной ментальности: необходимо
выкинуть из памяти все прошлое, выработать новый характер.
Однако новая жизнь для Шаповалова – это не раскаяние и не же
лание начать честную жизнь. Он не принимает советскую действи
тельность, которую воспринимает «як адзін доўгідоўгі анекдот».
Тогда же он придумывает себе и новый вид творчества – сочине
ние анекдотов, порочащих советскую действительность, которые
расходятся по всему Советскому Союзу. Изменение ментально
сти, таким образом, также носит вынужденный характер и являет
ся маскировкой, приспособлением к существующей действитель
ности. Основная ценность Шаповалова – любыми способами со
хранить себе жизнь.
После того как Шаповалова узнает племянница его жены
Стэфка, он бежит из Советской Белоруссии, в третий раз меняет
собственную внешность: «Вырысоўвалася перад ім толькі верх
няе аблічча Сямëна Пракопавіча: пушыстыя бакенбарды, вусы.
Акуляры і непрывычная для яго вопратка» [36, с. 344]. Агро
ном настолько преуспевает в маскировке, что жена, прибывшая
в Минск для встречи с «воскресшим» мужем, не узнает его
на вокзале. Вновь приходится менять характер, стиль поведения:
«Самае лепшае – вострая сатыра. Глядзець на ўсë вакольнае
209
з едкай кпінай. Аб палітыцы зусім не гаварыць. З начальствам
трымацца як роўны з роўным. Не льсціць. На людзей старонніх
глядзець незацікаўлена, але адносіцца да іх уважліва» [36, с. 344].
Образ неустроенного Шаповалова, не находящего покоя в Со
ветском государстве, как мы полагаем, является аллюзией на обра
зы Каина, Иуды Искариота и Агасфера, которые после убийства
и предательства обречены скитаться по земле. Шаповалов, как
известно, послужил причиной гибели своих единомышленников
в борьбе с царской властью, ассоциирующихся с образом невинно
пострадавшего Христа. Шаповалов как будто проклят «высшей
силой» – справедливым народным гневом, он мучается ожида
нием заслуженной расплаты, и это проклятье выражается в бес
конечном ряде его «перерождений».
В «Палескай хроніцы» уполномоченный из области Зубрич,
который, как кажется, «і бацьку роднага ўтопіць, калі трэба за са
вецкую ўласць!», на самом деле является скрытым врагом, кото
рый готовит восстание против советской власти. Тайная сущ
ность Зубрича раскрывается на уровне изображения телесности,
заставляя читателя насторожиться по поводу положительного мо
дуса восприятия персонажа героями трилогии: «...усмешка Зубры
ча старога Глушака не толькі не супакойвала, але насцярожвала:
нават калі смяяўся ўпаўнаважаны з вобласці, чуў стары, што гэты
чалавек заўсëды сабе наўме» [190, с. 317]. На сходе речь уполно
моченного по поводу распределения земли обладает скрытым под
текстом, оказывает особое воздействие на восприятие слушате
лей, что соответствует тайным намерениям врага: «...як не хваліў
упаўнаважаны дзяржаву, асцярожлівасць не толькі не прапада
ла, а мацнела», «як ні высільваўся, не так паправіў становішча,
як астудзіў, затуманіў людзей» [190, с. 325] (превратив их, по сути,
вновь в «мертвых» в связи с землепеределом). Именно это «зату
манивание» крестьянского сознания и было целью Зубрича, на
стоящего врага, у которого налажена связь с бандитами. Авторы
не опровергают официальное утверждание тех лет, что враги суще
ствуют повсюду, они могут занимать самые ответственные посты,
что требует от советских граждан повышенной бдительности.
210
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]