Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Социальный миф и повседневность в белорусской прозе советского периода
.pdf
ника Лузько становятся костюм и галстук, тогда как на буровой
приходилось ходить в спецовке и резиновых сапогах: «На ім была
беласнежная сарочка, ад якой ішоў прыемны пах свежае вады
і воцату, зялëны гальштук з жоўтымі кроплямі на ім, – якраз такі
гальштук быў у Ступіча, калі той прыязджаў з камісіяй, – у касцю
ме, адпрасаваным да вострых стрэлачак на штанінах» [65, c. 138].
На производственных собраниях он выделяется среди коллег
«сваім занадта інтэлігентным выглядам» [65, с. 95]. Одежда
является одним из факторов, поднимающих Лузько в собствен
ных глазах на более высокий социальный уровень.
Представления Лиды о бытовой стороне жизни в городе не соот
ветствуют понятиям горожанина Лузько. Показательна сцена под
готовки молодой семьи к приему важного гостя. Лида покупает
фарш, рыбные консервы, дешевое вино, селедку. Данный перечень
продуктов был традиционен, например для студенческого стола.
Однако Лузько приходит в ужас от подобного простого набора.
Он активно включается в подготовку, объясняет жене, что к чему,
и к приходу гостя на столе был «і фаршыраваны і ружаваты (бо ва
рыўся ў цыбулявым шалупенні) шчупак, і селядзец пад смятанка
вым маянэзам, і мудрагеліста парэзаны сыр, і маскоўская каўбаска,
і выстаўленая асобна, каб лепей кідалася ў вочы, бляшанка печані
траскі» [65, c. 74]. Поданные поресторанному блюда выступают
семиотическими маркерами бытового плана повседневности героя.
Они свидетельствуют, вопервых, о должном уважении к гостю,
а вовторых, о благосостоянии и социальном статусе семьи.
Однако, как полагает автор, подобный стол типичен для людей
с мещанской психологией. Подлинной душевностью и искрен
ностью обладают застолья друзей на тесных кухнях, где висят
«вялікія вязанкі буйнай бурштынавай цыбулі, меншыя вязанкі
часнаку і пучкі нейкіх траў» [321, с. 13]. У Шугачевых, где так
любит бывать Карнач, «на кухні пахла ўсім багаццем зямлі і ча
лавечага пабыту» [321, с. 13]. Карнач рад, что на столе у буду
щих сватов простая, здоровая пища: «...селядзец з алеем, цыбу
ля, смажаная кілбаса, вараная бульба» [321, c. 152]. И квартира
Прабабкиных обставлена просто, «без той спажывецкай, падчас
мяшчанскай, прэтэнзіі, якой заражаюцца некаторыя добра забяс
251
печаныя пенсіянеры» [321, c. 152]. Именно эта простота в быту
примиряет героя с предстоящей свадьбой дочери. Герой надеется,
что общение с Ганной Титовной, ветераном войны, окажет благо
творное влияние на Виолетту, избавит ее от материнского влия
ния. Ведь дочь в магазине, не стесняясь, тащила отца «да ліфчы
каў, камбінацый, штонікаў, здаецца, заграбла б усë» [321, c. 153].
Этот неприкрытый интерес к предметам «телесного низа» сви
детельствует о том, что Виолетта превратилась в мещанку, что
очень расстраивает отца.
Понятие «мещанство» связано с «вещизмом» как неумерен
ным потреблением товаров, ведь в этом случае вещь утрачивает
свое функциональное назначение и становится признаком пре
стижа, высокого социального статуса. Социализм же, «уничто
жив частную собственность на средства производства, создает
предпосылки для преодоления отчуждения и господства вещей
над людьми» [116, с. 13].
Производственные романы отмечают признаки растущего бла
госостояния советских граждан: по сравнению с послевоенными
годами улучшается жизнь студенческого общежития, колхозни
ки имеют достаточно средств, чтобы приобрести новую мебель,
холодильник, телевизор: «Як непрыкметна, але няўхільна і хора
ша багацеем!» [321, c. 131]. Заявлялось, что богатство народа было
одной из первостепенных задач советского общества: «Создание
благоприятных материальных условий жизни – одна из важней
ших предпосылок всестороннего развития личности, умножения
ее духовного потенциала» [116, с. 3]. Однако в советском государ
стве чрезмерное увлечение вещами осуждается, ведь для многих
людей вещи – «цель жизни, а обладание ими есть самоутверж
дение. Им не нужно, чтобы предмет функционировал, главное –
чтобы он их представлял» [116, с. 8]. Это находит отражение
в романах производственной тематики.
Так, в квартире Романа Борисовича Алмазова вещи занимают
все пространство, «выживая» самих хозяев: «...уражанне ад шмат
лікай мэблі, столікаў, канапаў ля сцен, серванта ў зале, што забіты
крышталëм і фарфоравым посудам, высокай, да столі, кніжнай
паліцаю, адзеннем, што вісіць у прыхожай, дываноў і дарожак, –
252
усяго гэтага неяк залішне шмат у трохпакаëвай кватэры, і мо таму
яна здаецца цеснай і паветра ў ëй густое і цяжкаватае, быццам
тут тыднямі фортачак не адчынялі» [66, c. 283].
Неуемна в потреблении вещей Дарья Карнач, которая как бы
компенсирует покупками взаимное отчуждение в семье. Она
«утраивает» внимание к собственной внешности и нарядам, на
чинает требовать у мужа деньги на обновки, тратя весь свой за
работок. Женщина изо всех сил стремится сохранить молодость
и красоту: «Наляпіўшы на твар ідыëцкую маску з сумясі смята
ны, яек, крэмаў і чорт ведае чаго яшчэ, яна можа гадзінудзве
сядзець перад люстрам» [321, с. 32]. Игнатовичу она напоминает
Ольгу Ивановну из рассказа Чехова «Попрыгунья», что должно
вызвать у читателя ассоциации с известной героиней, воплоща
ющей легкомысленность и душевную пустоту. Истинной красо
той обладает Поля Шугачева, которая родила пятого ребенка
в сорок четыре года: «...гэта была прыгожая паўната пажылой
жанчыны. Максім заўсëды любаваўся яе рукамі: ніколі яны не ве
далі ніякіх манікюраў, толькі працу, даволі нялëгкую. Але былі
на здзіўленне прыгожыя – белыя, пульхныя, як у дзіцяці, з ямач
камі над пальцамі» [321, с. 12].
Однако Максим Карнач, презирающий «мещанское болото»,
сам становится «мещанином» и «кулаком», по утверждению се
кретаря горкома Игнатовича: «Куркулямі вы тут робіцеся, бачу.
Трэба будзе за вас узяцца, а то зусім акулачыцеся» [321, c. 41].
У Карнача есть машина «Москвич» и дача, которая вызывает осо
бое осуждение сослуживцев. Как известно, в советскую эпоху
дача, помимо земледельческих функций, была также символом
престижа, однако Карнач не участвовал в жребии по разделу
дачных участков. Он выбрал самый малопривлекательный в садо
водческом смысле кусок земли – на косогоре, заросшем березня
ком. Любопытно, что в мифопоэтической модели мира белорусов
береза олицетворяет женское начало. Выбор участка с березня
ком символизирует стремление героя к воссоединению с женой,
которая наотрез отказалась участвовать в обустройстве дачи.
Существует предположение, что дачи были разрешены со
ветским руководством с целью избежания последствий продо
253
вольственного кризиса. Действительно, урожай с грядок вносил
значительное разнообразие в меню советского человека, избавлял
от стояния в утомительных очередях, от покупки несвежих про
дуктов. По словам шофера секретаря обкома Сосновского, «по
мрут некоторые», если запретить им держать дачи. Для крестьян,
особенно старшего поколения, перебравшихся в город, дача –
единственная отдушина, поскольку в городе они «чахнут», не удов
летворяясь новыми жизненными стратегиями. С дачами также
связана и коммуникативная функция – это общение с соседями
и родственниками в будни и по праздникам, обмен садоводче
ским опытом. Именно Поля Шугачева, декларирующая семей
ные ценности, уговаривает Карнача взять участок.
Карначом завладела идея – построить не обычную дачу, а ска
зочный домик по собственному проекту. В должности главного
архитектора герой постоянно сталкивается с невозможностью
воплотить замыслы экспериментальных домов, с необходи
мостью строгой экономии государственных средств. Сказочный
облик домика – это, вопервых, попытка воплотить в современ
ной постройке элементы исчезающей старинной архитектуры,
а вовторых, стремление вернуть теплые, доверительные отно
шения первых лет брака, которые за давностью лет представляют
ся идеальными, «сказочными». Домик задумывался как подарок
жене и дочери Виолетте, попытка «оживить», связать воедино
распадающуюся семью.
По признанию Карнача, два года строительства домика были
радостью и отдыхом, как, впрочем, расценивали подобную дея
тельность и реальные владельцы дач. К слову, в советскую эпоху
негласно осуждалось пассивное времяпрепровождение, предпола
галось, что лучший отдых – это смена активности. На даче героя
ничто не связывало: «...ни сроки, ни чужие инженерные расче
ты, ни материалы, ни стандарты, ни утверждение и согласование
в инстанциях». Здесь герой работает так, как «працуе жывапісец
над вялікім палатном, пісьменнік – над раманам» [321, c. 39].
Карнач оборудует второй этаж под мансарду, которая являет
ся его личным пространством. Домик попадает под семейное
разделение пространства. «Женскими», Дашиными любимыми,
254
оказываются комнаты первого этажа, «музейный» дизайн кото
рых жене нравится демонстрировать гостям. «Показными» стано
вятся и взаимоотношения супругов: на людях Дарья разыгрывает
преданную и внимательную спутницу жизни, наедине с мужем
неделями «играет в молчанку», что переполняет чашу терпения
Карнача. «Мужским» пространством становится мансарда нетра
диционной формы – со множеством ниш, которая служит и спаль
ней, и творческой мастерской. Эту мансарду Сосновский назы
вает «мастерской бога», традиционно занимающего верхний
уровень мирового пространства. Карнач приравнивается к богу
творцу, способному вдохнуть жизнь в природный материал.
Все убранство дачи также сделано руками Карнача или по спе
циальному заказу. Здесь все продумано, все функционально раз
мещено, и внутренний дизайн домика вызывает больше восхище
ния специалистов, чем его «сказочная» внешность. Прохожие же
останавливаются, чтобы полюбоваться внешним видом домика,
получая эстетическое наслаждение. Однако дочь Виолетта оста
лась равнодушной к этой «музыке в дереве»: пребыванию на даче
она предпочитает «мертвый отдых» – модные шумные курорты
в пыльных приморских городах. И мать, и дочь ощущают не ра
дость, а «спажывецкае задавальненне ад дачнага камфорту і дроб
ненькае самалюбства ад экскурсантаў, знаëмых і незнаëмых»
[321, c. 47]. Это равнодушие жены и дочери задевает Карнача. Дача
не справилась с возложенной на нее героем функцией – восста
новлением семьи.
Необычный дачный домик Карнача обращает на себя внимание
руководства. По отношению к дачникам зачастую звучит такое
определение, как «куркули», которых необходимо «раскулачить».
Главную улицу поселка даже прозвали «проспектом Аноха». Как
стало известно, коммунальщику Аноху и некоторым другим
ответственным работникам свое садовое хозяйство пришлось
срочно ликвидировать. Причин автор не называет, однако по
добное могло произойти изза недопустимых размеров дачного
дома, а также при злоупотреблении служебными полномочиями
во время его строительства, за что могла грозить уголовная ответ
ственность. Анох, лишившись дачи, даже настраивал членов по
255
литбюро, чтобы потребовали и от Карнача «добровольного» отка
за от недвижимой собственности.
Здесь очевидна двуличность советских принципов: с одной сто
роны, утверждается необходимость роста благополучия совет
ских граждан, с другой – государство строго регламентирует
их частную собственность, используя понятие «мещанство» как
механизм воздействия и осуждения.
Между тем осуждение вещизма в советскую эпоху связано
не только с мнимой утратой моральных принципов, но и с реаль
но существующей проблемой дефицита, ведь зачастую было не
просто «достать» даже необходимую вещь. В социальном про
странстве Карнача творческая работа уступает место хозяй
ственным навыкам, обнажая проблему дефицита, а также недо
бросовестности некоторых работников. Для достижения цели
необходимы коммуникативные практики, которые поразному
«срабатывают» в различных учреждениях. Так, Карнач едет
в Минск, чтобы «выбить» плитку для Дворца спорта, ведь завод
дважды присылал не то, что нужно по проекту. В министерстве
он применяет тактику «ошеломление противника», «пробиваясь»
к министру и требуя необходимый для строительства материал.
Здесь правильно «не даць ім пачаць скардзіцца на цяжкасці, якіх
сапраўды процьма ў прамысловасці будаўнічых матэрыялаў.
У такіх установах любяць чалавеку дасведчанаму расказаць
пра свае цяжкасці. Гэта прывабліва, дэмакратычна. Але ëн, Кар
нач, ведае з багатага вопыту, што спагадліва выслухоўваць такія
скаргі ці ўключацца ў разважанні наконт таго, што можна зра
біць, каб пераадолець цяжкасці, небяспечна. Размагнічвае гэта,
зніжае настойлівасць, з’яўляюцца не тыя эмацыянальныя кан
такты» [321, c. 115]. Тактика «ошеломление противника» сменяет
ся тактикой «брать измором», и в результате министр приказы
вает переоформить поставку плитки на другое лицо.
В Госстрое, со «своими», нужно вести себя иначе, здесь не го
дятся тактики, уместные в министерстве: «...са сваімі трэба вуха
трымаць востра. Свае не даруюць і “перабору” і “недабору” –
усё адно як партнëры ў карцëжнай гульні. Правілы жорсткія –
літасці не чакай» [321, c. 116].
256
Особые способы общения нужны с «маленькими людьми» –
секретарями, инспекторами, помощниками, которые способны
так повернуть дело, что «там у сябе, у сваім горадзе, ты атрымаеш
“рожкі ды ножкі”. Або тры дні не здолееш трапіць на прыëм да ча
лавека, з якім некалі сядзеў за адной партай і працаваў у адной
майстэрні» [321, c. 116]. Здесь необходимы вежливые разговоры,
расспросы о семье, подаркиподношения. Реальная повседневность,
таким образом, не соответствует принципу коллективизма, кото
рый был провозглашен руководящим принципом деятельности
учреждений и граждан: «...как черта новых общественных отно
шений братство проявляется в коллективизме, в творческом сорев
новании, товарищеской помощи и взаимной критике» [267, c. 321].
«Братство» в действительности зачастую определялось нали
чием «блата», неформальных связей, которые для советского чело
века представлялись даже большей ценностью, чем материальные
блага, – широко известно выражение «блат сильнее Совнаркома».
Родственные связи Карнача с секретарем горкома Игнатовичем
не раз помогали делу. Тот же Анох на вопрос одного из делега
тов: «Дзе такую плітку дасталі? Імпартная, відаць?» – ответил:
«Будзе ў цябе такі сваяк – (секретарь горкома. – М. И.) і ты да
станеш» [321, c. 6].
Нехватка потребительских товаров, будучи неотъемлемой чер
той советской повседневности, угнетала население, в результате
«Запад стал идеальной, сказочной страной», предоставляющей
потребительство в качестве утешения: «Все надо было доста
вать. А “доставать” означает: кроме того труда, который ты потра
тил на получение денег, ты должен потратить дополнительный
труд: на “сувениры” и разные формы подношений, на заведение
и поддержание связей, на езду к черту на кулички и стояние
в очередях – вот тогда, с этим дополнительным трудом, ты чтото
заимеешь. Так что все цены были нереальны, а реальный раз
мер вложенного в приобретенную вещь труда был гораздо боль
ше» [46, c. 270]. Магазины полны очередей, в которых «так лëгка
сапсаваць настрой»: «“Ладна, не хапіла на маю долю двухрублë
вай калбасы, вазьму курыцу. Хоць і дарагавата, затое на два разы
раздзеліцца”, – шэпча сабе Эма Міхайлаўна. – Хлеб ëсць, малако
257
таксама”. Вось і чарга ў касу. Аддала пяцёрку – амаль увесь
дзëнны заробак» [66, c. 331]. Это – регулярные практики повсе
дневности основной массы советских граждан, тогда как у пар
тийной номенклатуры совсем иная повседневность.
Эмма Михайловна вспоминает свое детство, в котором была
служебная машина отца, занятия на пианино, гости, подарки,
лучшая одежда. Девочка старалась держаться в стороне от бед
но одетых детей, жизнь которых ей представлялась бестолковой
и неправильной. Когда в 1956 г. отца сняли с работы, повседнев
ность семьи кардинально поменялась. Исчезла служебная маши
на, частые гости, усмешка отца: «Быццам у другім свеце (курсив
наш. – М. И.) апынуўся, дзе не было службовых машын, без мякка
га ветлівага “можна да вас запісацца?”, а былі магазінныя чэргі
з гэтым беспардонным “ну, ты куды прэшся, вочы разуй...”, па
стаянная гнятлівая цішыня ў кватэры і яшчэ многае іншае, што
заўсёды паяўляецца, калі нечакана аказваецца, што не хапае гро
шай на самае неабходнае...» [66, c. 337]. Другой свет – это, по сути,
«мир мертвых», мир, в котором живет большая часть населения
страны. «Жизнь» доступна только для руководящей верхушки.
Оторванность партийной номенклатуры от народа, существова
ние спецобслуживания и спецпитания нивелируют идею спра
ведливого общества, равных возможностей. Социальный миф
о советском обществе как идеальном терпит крах, опровергается
исторической повседневностью персонажей.
Нехватка товаров связана с практикой «собирательства», когда
старые или ненужные вещи не выбрасывались годами, а также
с практикой «несунства». Без зазрения совести Роман Борисо
вич выносит из лаборатории детали, которые пригодятся ему
для частного ремонта в свободное от работы время. Подобные
люди получили название «несуны» и существовали буквально
во всех сферах производства: «Воровали ВСЁ. Крали те, кто то
вар производил, и те, кто охранял, и те, кто распределял и про
давал. Классик позднесоветской сатиры сформулировал четко:
что охраняешь – то имеешь. Воровали промтовары, мануфактуру,
стройматериалы, инструменты, бумагу, скрепки, шпалы и клави
258
ши для роялей. Стройматериалы и сантехнику воровали просто ва
гонами и составами (а дома рушились оттого, что цемент укра
ден)... Хозяйственники и администрация воровали даже моющие
средства и веники. Воровали даже то, что не нужно – складывали
в сараях» [274]. Практика «несунства» становится регулярной,
с мещанской точки зрения даже оправданной, способствуя ду
ховному разложению общества. Подобные незаконные практики
советской повседневности – «халтуры» (побочный, легкий зара
боток сверх основного) дают возможность быть в тесном контак
те с нужными людьми, являются способом наладить «блат».
Немаловажное место в социальном пространстве «карьериста»
отведено коммуникативным практикам – умению общаться с ру
ководством. Отношения с начальством – это умение верно ориен
тироваться в ситуации. «Але тут усë чэсна. Не думайце, што на
чальства верыць у маю любоў да яго. Яно лепей вас разумее
мяне, бо яно тое самае робіць у адносінах да сваіх непасрэдных
кіраўнікоў» [65, c. 212]. С помощью нужных знакомств Лузько
успешно сдает кандидатский экзамен по иностранному языку,
при этом в качестве благодарности не жалеет денег на рестора
ны и угощение. Не отказывается Лузько и от организации досуга
начальства: организации приема главного геолога Круглова в рес
торане, поездки за грибами во время болезни жены, ждущей ре
бенка. Для Лузько социальное пространство доминирует над лич
ным только в случае, сулящем выгоду.
Романы производственной тематики демонстрируют, что сле
дование жизненной идеологии «мещанства» и «карьеризма» ве
дет к утрате семейных ценностей.
Лузько решает жениться на Лиде только потому, что женитьба
сулит получение квартиры. Его мысли о девушке отличаются
цинизмом: «Няўжо закахаўся? Не, ëн думае пра яе так часта таму,
што ў яго з ëй нічога не было: ëн усë шкадаваў дзяўчыну, такую
шчырую, такую даверлівую. А відаць, дарэмна шкадуе яе –
не ëн, дык хто іншы...» [65, с. 12]. После рождения ребенка он
с легкостью, не испытывая угрызений совести, заводит любов
ную интрижку, которая поможет ему сдать кандидатский экза
259
мен. Напротив, женское внимание лишь прибавляет Лузько веса
в собственных глазах, ведь сотрудница института Лина выбрала
его, а не Ступича.
Эмма Михайловна была дважды замужем, одна растит сына
Сережу. Виталий боится попасть в ловушку брака, который лишит
его свободы. Подруга Эммы Михайловны Мальвина наслаждает
ся «студенческой» жизнью, переложив все бытовые обязанности
на родителейпенсионеров. Собакаболонка заменяет Мальвине
детей. Сережа также страстно мечтает о собаке – овчарке, кото
рая, как ему кажется, сможет компенсировать отсутствие отца.
Газеты пестрят объявлениями о знакомствах, в которых на пер
вый план выходит желание устроить свою судьбу материально.
Виталий вспоминает интервью в «Литературной газете», в кото
ром женщина «хвалілася набытым вопытам: каторы год жыла
сама по сабе, а яе абраннік жыў таксама сам па сабе, сустракаліся
яны пару разоў на тыдні, разам нават ездзілі адпачываць і былі,
як пісала жанчына, шчаслівыя» [66, c. 294]. Дочь Романа Борисо
вича легко заводит знакомства с мужчинами, причем ни она,
ни родители не видят в этом ничего дурного – всего лишь спо
соб выбрать достойного претендента и выйти замуж.
Утрата семейных ценностей в какойто степени связана с ген
дерным равноправием, с появлением у женщины иных социаль
ных ролей, помимо семейных – матери и жены: «...сучасная жан
чына не хоча і нават не ўяўляе сябе шчасліваю ў сям’і, на той жа
кухні, каля дзяцей, не, ëй трэба іншае, тое, чаго ім давялося па
спытаць і ад чаго іх ужо ніяк не адарвеш: слава, пачуццë ўлады...
Яны ўжо развучыліся быць жанчынамі, і таму няма чаго здзіў
ляцца з тых шматлікіх разводаў» [66, c. 294].
Разлад в семье Карнач начинается с отказа жены дать жизнь
второму ребенку. В первые годы брака Дарья ведет активную
жизнь, вслед за мужем увлекается архитектурой: «Вельмі хутка
Даша навучылася разважаць пра дойлідства так, што нават ста
рыя архітэктурныя зубры не адразу разгадвалі звычайную ды
летантку; маскоўскі акадэмік увесь доўгі вечар, знаходзячыся
ў іх у гасцях, лічыў яе за калегу, дарыў кампліменты» [321, с. 29].
Воспитывая дочь, Дарья получает глубокие сведения в области
260
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]