Файловый архив студентов. Файловый архив студентов.
1329 вузов, 5502 предметов.
/ Регистрация
FAQ Обратная связь Вопросы и предложения
Добавил:
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Башкирский Государственный Аграрный Университет
Предмет:
[НЕСОРТИРОВАННОЕ]
Файл:

Социальный миф и повседневность в белорусской прозе советского периода

.pdf
Скачиваний:
0
Добавлен:
08.09.2026
Размер:
2 Мб
Скачать
☆
в датах, которую не могут разрешить всей деревней. Зачастую крестьяне вступают в перепалку и даже драку со священником, не проявляя почтения к его сану. Учитель осознает необходи мость просветительской работы, готов вести разъяснительные беседы с крестьянами.
Лобанович знакомится с местным обществом, которое также обнаруживает черты «мертвого мира», погрязшего в грехах. Местная интеллигенция проводит свой досуг в бесконечных за стольях и выпивке, разговорах о женщинах, игре в карты, что, со гласно фольклорным мотивам, является излюбленным занятием представителей потустороннего мира, нечистой силы. «Ну, будзем служыць набажэнства» [125, с. 201], – говорит Помахайлик, тасуя колоду карт. Сравнение игры в карты с богослужением призвано подчеркнуть духовную нищету и порочность так называемой интеллигенции, которая пребывает в символической «грязи» низ менных интересов. Ее основной интерес можно охарактеризовать как материальнотелесный: «Рука прагавітасці кладзе на іх свае пячаці і выводзіць звера з глыбінь вашае істоты» [125, с. 211]. Хозяйство, достаток, выгодная женитьба – вот основные стрем ления сельского общества. Образ «мертвого» панямонского общества раскрывается в речи редактора Бухберга: «...бо вы зам кнуліся ў цесныя сцены, вы прыйшлі ў катух, поўны смуроду, вы атруцілі яго сваім дыханнем» [125, c. 210], «я бачу трупныя цені на вашых тварах» [125, c. 211]. Ограниченность большинства представителей интеллигенции, которые узостью своих взглядов мало чем отличаются от необразованных крестьян, осуждается и героем, и автором. Неслучайно Лобанович заявляет, что ме стечко, средоточие местного общества, – еще большая глушь, чем его деревня.
Учитель же принадлежит «миру живых», чувствует, «як моцна звязан ëн з жыццëм» [125, c. 109], мечтает о путешествии, исследо вательской и общественной работе, которые являются «живыми» видами деятельности: «Яго цягнула вольная праца ў невядомых прасторах людскога жыцця, яму хацелася пашырыць свой кру гагляд, набыць тыя веды, якіх яму так бракавала. Яго, наогул, захапляла і вабіла жыццë з прынаднымі малюнкамі і таемнымі
101
чарамі» [125, c. 84]. Тяжелая повседневная работа в школе хоть и приносит Лобановичу удовлетворение, но не создает условий для полной самореализации: «Нейкае незадавальненне, няяснае адчуванне бяссэнснасці такога жыцця, якім жыве ëн, пачуццё адзіноты пачынала закрадацца ў душу» [125, c. 104]. Работа в шко ле начинает представляться учителю «мала вартоўнай», и слова Трусевича, который мечтает продолжить учебу в учительском институте, вызывают у Лобановича чувство отчуждения. Занятие только служебными обязанностями означает для героя «паволь нае ўміранне душы і зацягванне балотам» и, как результат, – «грамадзянскую смерць» [125, c. 132].
В романе «Віленскія камунары» новая повседневность под властью поляков после поражения революционеров ничем не отличается от жизни под властью царя и оккупантов: «Як і ў гады майго маленства, так і цяпер там – крывыя вулачкі з пылішчаю і смуродам улетку, з гразëю па калена ўвосень і вясною, пакрыў леныя набок хаткі, сарваныя з крукоў вароты, паломаныя трату арчыкі ў аднудзве дошкі. І сохленькія дрэўцы, што яшчэ ў гады майго маленства тырчалі ўздоўж гэтых тратуарчыкаў сямтам пры хатках, − за ўвесь час не падраслі, тырчаць, як і бывала, нікім ніколі не абгароджаны і вечна абгрызены табуном галод ных местачковых коз» [59, c. 471]. Перемены только в одном: «...замест аднаго царскага ўрадніка цяпер – шмат паліцыянтаў і шпікаў, а замест адной царскай манаполькі – дзесяткі рэста рацый» [59, c. 471]. В Вильно «крызіс, безрабоцце, фашысцкая рэакцыя» [59, c. 471]. Таким образом, с точки зрения рассказчика, изображенная в романе повседневность панской Польши обла дает всеми признаками мифологического «мертвого мира», где даже отказывается функционировать земля. Автор следует идео логической доктрине в изображении жизни в соседских буржуаз ных странах, которая должна быть представлена в негативном ключе: трудящиеся панской Польши страдают от национально го и социального гнета и мечтают о воссоединении с Советской Белоруссией.
Но ситуация, как полагает Матей, уже не так безнадежна, как прежде: «...цяперто мы ўжо троху вучаны, і Прыклад, Вялікі
102
Прыклад, стаіць у нас перад вачыма, ад нас недалëка...» [59, c. 542]. Действительно, жизнь в Советском Союзе многим представлялась достойной: «Пресловутая белорусизация, проводимая в БССР, возбуждала огромные симпатии у белорусов в Польше. А эти симпатии, в свою очередь, толкали их к борьбе за объединение Западной Беларуси с Восточной» [282, c. 464].
Необходимо отметить, что роман создавался невинно осужден ным М. Горецким в ссылке, куда он попал после доноса и ареста в 1930 г. Как результат, в авторском сознании неизбежно должна была произойти переоценка ценностей. Однако одной из идей романа «Віленскія камунары» становится осуждение националь ного возрождения. Как известно, рубеж 1920–1930 гг. был озна менован борьбой с националдемократической идеологией, рас правой с белорусской интеллигенцией. Позиция рассказчика ока зывается созвучной официальной точке зрения. В 1933 г. автор высылает рукопись романа в Минск, однако он не был напеча тан. М. Горецкий также работает над русскоязычным вариан том романа, рассчитывая на широкого читателя и, очевидно, тем самым выражая лояльность к усилению роли русского языка в со ветских республиках. Выскажем предположение, что, откли каясь на тему социального заказа, изображая события с позиции рассказчикареволюционера, который негативно относится к на циональному самоопределению, автор пытался заслужить у вла сти своеобразную «индульгенцию», надеясь после окончания ссылки вернуться к прежней жизни. По воспоминаниям совре менников, «Гарэцкі скардзіўся, што цяжка пісаць да друку, бо трэ ба ўвесь час думаць, “каб не зрабіць якой памылкі ў асвятленні”» [82, с. 67]. Писатель «скрылся» за точкой зрения рассказчика, которая может быть расценена «наивным читателем» как автор ская позиция.
Герой знакомится с революционными идеями (F2). Рево люционные идеи распространяются либо через героя, выполня ющего функции проповедника, посвящающего в «новую веру», либо через нелегальную литературу, несущую «новое слово» – «истину», распространение которой составляло важную часть революционной повседневности.
103
В романе «Сын» с идеями социалдемократов главного героя знакомит Арон, один из рабочих в жестяной мастерской. Арон помогает Игнату избежать издевок провокатора Юркевича, и эта «отеческая» функция защиты располагает героя к новому товари щу, который сразу становится «своим», «близким». Арон знако мит парня с «учением» социалдемократов, утверждая: «...разум нейшыя з рабочых прынялі гэтае вучэнне, бо яно праўдзівае, і па вялі работу так, як яно вучыць», «іх вучэнне апраўдаецца тады, калі ўсе фабрыкі і заводы пяройдуць да рабочых, а зямля да ся лян, і калі і тыя, і другія будуць распараджацца сваім жыццëм самі, без паноў і падпанкаў» [206, c. 63]. Книга открывает глаза Игнату на истинное положение дел: «Якімі інакшымі вачыма Ігнась паглядзеў на ўсë гэта» [206, c. 65]. Парень чувствует себя перерожденным, изменяясь духовно и физически: «А гутарка цікавая была. Яна то штурхала Ігнася на нешта вялізнавялікае, то, здаецца, моцна трымала ля сябе і не давала быццам кроку даць, не ўспамянуўшы ні слова з таго, што гаварылася» [206, c. 65]. Арон снабжает Игната нелегальной литературой, которой при дает особое значение, ведь она символизирует «слово», которое несет «новую веру».
В трилогии «На ростанях» Лобанович и Тукала вешают про кламацию на распятие Христа, предваряя его словами, стилизо ванными под библейский текст: «І кажа вам Хрыстос – чытайце і рабіце так, як напісана тут» [125, c. 557], что подтверждает соотнесенность «новой веры» с христианством. Очевидно, что в действительности нелегальная литература преследовала свои цели, строя при этом собственный социальный миф, и не содер жала объективной информации. Однако на фоне существующей социальной несправедливости она воспринималась как «правда», в которую многие свято верили. Она способна, подобно «пище», «накормить страждущих»: «...плевелы спалім, а чыстую пшані цу паложым у жытніцу, як вучыць Хрыстос» [125, с. 524].
В трилогии нелегальная брошюра приносит Лобановичу ра дость познания «новай праўды, той праўды, што ў няяснай по стаці вякамі жыве ў мужыцкім сэрцы, бунтуючы дух і падыма ючы яго на паўстанні, той праўды, за якую лепшыя дзеці народа
104
марнелі па астрогах, гібелі і чэзлі ў ссылках, на катарзе або ў рос квіце жыцця складалі галовы па цёмных сутарэннях. І ўсе гэтыя мучанікі за праўду выклікалі здзіўленне і глыбокае спачуванне і з непераможнаю сілаю хілілі на тую цярністую пуціну пакуты, па якой ішлі яны» [125, c. 294]. Данная фраза, отсылающая чита теля к образу христианских мучеников, безусловно, порождена революционной эпохой и вводится для демонстрации окончатель ного формирования системы ценностей главного героя. Отныне учитель будет соотносить себя с теми представителями интелли генции, для которых смыслом жизни стала вера в революцию.
«Прозрение» героя трилогии «На ростанях» также происхо дит с помощью нелегальной брошюры. Знакомство с молодой учи тельницей Андросовой, ее обещание снабдить Лобановича неле гальной литературой, свести с членами революционной органи зации является не чем иным, как аллюзией на библейский сюжет соблазнения Адама Евой, что приводит к утрате первыми людьми райского блаженства. Неслучайно дьячок на уроке Закона Божьего в вольном комическом пересказе знакомит детей с этой библей ской историей. Идея искушения отражена и во мнении священ ника о нелегальных прокламациях: «...если злой дух вознаме рится искусить человека, то он обещает ему золотые горы». Как мы полагаем, Я. Колас придавал большое значение раскрытию данного подтекста «проницательным» читателем. Ольга Андро сова с неприязнью относится к учительскому делу, поскольку не верит в его смысл, ведь учительская профессия направлена на утверждение социального мифа царизма, забивание детских голов «казенной трухой». Иных сторон в профессии учителя она не видит, а во время социальных волнений признается, что и вовсе забросила школу, полностью сосредоточившись на нелегальной деятельности, которая для революционеров выходит на первый план, подавляя идею просвещения народа.
Если Ольга Андросова приводит героя к «новой вере», заме щающей христианство, то новая учительница Панямони Тамара Алексеевна устанавливает комический обряд посвящения в «язы ческую веру», что также соотносится с мотивом соблазнения: «...настаўніца падышла блізенька, працягнула руку і ўзяла Са
105
довіча за вуха і павяла яго вакол стала пад громкі смех прысут ных» [125, c. 201]. Как известно, стол является неотъемлемым атрибутом ритуалов, а ухо – каналом связи между внешним и внутренним миром человека. Шуточный ритуал означает при ведение Садовича в «веру» всех присутствующих – жить мате риальнотелесными интересами, ради собственной выгоды, что после отразится во внезапном отъезде Садовича в Америку. Очевидно противопоставление «языческой веры», соотносящей ся с существующим местечковым укладом, и «новой веры», не сущей иную систему ценностей. Лобанович«пустэльнік» со противляется посвящению в «языческую веру», подобно Христу в пустыне, которого искушал дьявол.
«Як той старажытны біблейскі прарок» [125, c. 209] выступает и Бухберг, редактор «Панямонских ведомостей», который пытает ся пробудить сознание местечковой интеллигенции. Речь Бух берга, обращенная к игрокам за зеленым столом, стилизована под библейский текст: «Вы, у каго ëсць вушы, каб чуць, і вочы, каб бачыць! Ідзіце на прастор, разніміце крылле мыслі, каб па знаць парадак рэчаў і атрэсці фуз, бруд і пыл, бо імі заслеплены вочы вашы» [125, c. 210]. Редактора считают юродивым, сумасшед шим, позже он попадает в дом для умалишенных, что является одной из разновидностей символической смерти, претерпевания ради «новой веры».
В романе «Віленскія камунары» главный герой с детства оку нается в революционное движение, поскольку его отец является членом революционного кружка, посещает вместе с сыном маев ки и митинги: «Хоць быў я яшчэ малы, але спачуваў рэвалю цыйным выступленням ад усяго сэрца. Каб мне тады далі бом бу ў рукі і сказалі ісці і кінуць яе ў губернатара, я з радасцю пайшоў бы і кінуў» [59, с. 279]. Как мы полагаем, эти слова сви детельствуют о том, что подрастающее поколение, не раздумы вая, перенимает идеи отцов, мнение которых для детей авторитет но, не ставит под сомнение истины, провозглашаемые с трибун, тем самым лишается возможности объективной оценки проис ходящего, превращаясь в объект для манипулирования властью,
106
которая готова воспользоваться его самопожертвованием в ко рыстных целях. Современного читателя ужасают готовность ре бенка совершить насилие и его радость от предполагаемого убийства. Это результат агитации, «магии» словесного воздей ствия на сознание человека, которое широко использовалось большевиками при проведении митингов, лекций и собраний. Однако в период создания романа непримиримое отношение к врагам советского государства легло в основу воспитания под растающего поколения, поэтому слова Матея не вызывали нега тивного представления в читательском сознании, а, напротив, воспринимались как должное.
После ареста отца мальчик попадает под воздействие национа листов различного толка. Так, литовцы в своих кружках утверж дают, что «край наш – Літва, а мы – літоўцы, толькі моцна апаля чыліся ці моцна зруселі» [59, c. 276]. Студентполяк выстраивает обучение Матея так, что все предметы сводятся к раскрытию польской национальной идеи, превращению белорусского маль чика в поляка: «Даваў завучваць на памяць вершыкі, кшталтам “Ешчэ Польска не згінэла, пукі мы жыемы”. Дыктаваў прыклады з свае галавы, кшталтам: “Нех жые Польска! Нех квітне Поль ска! Польска бэндзе от можа до можа!” Вучыў развязваць задач кі, якія сам для мяне складаў. І ў задачках былі польскія купцы, ехалі яны польскімі мілямі, прадавалі польскае сукно, на поль скія злотыя» [59, c. 296]. Напротив, в школе, а после в училище читать и писать учили на государственном языке – порусски. Царская власть преследовала собственные цели в воспитании школьников, проводя политику русификации, мечтая сформиро вать законопослушных граждан монархии, готовых пожертвовать собой «за Веру, Царя и Отечество». Как известно, земли, на ко торых жили белорусы, и поляки, и русские традиционно счи тали своими. Советскопольская война 1919–1920 гг., события которой нашли отражение в романе, велась за обладание этой территорией. Национальные силы, предпринявшие в 1918 г. по пытку установления белорусской государственности на искон ных землях, отличались «малочисленностью, слабостью и разоб
107
щенностью» [282, c. 424], они не получили широкой поддержки народных масс изза «низкого уровня национальнокультурного сознания белорусского народа» [цит. по: 282, c. 425]. Крестьяне же «поверили большевистским агитаторам, что отныне и навсегда будут хозяевами переданной им земли и произведенной продук ции» [282, c. 425].
Матей был исключен из училища за участие в акции в «за щиту» польского костела, куда попал исключительно из любо пытства. Уже повзрослев, герой посещает рабочий клуб, заме чая, что «ў лекцыях быў палітычны разнабой. А тады я гэты разнабой не столькі разумеў, колькі адчуваў» [59, с. 337]. Таким образом, рассказчик демонстрирует, насколько в те годы была сложна политическая ситуация. Весть об Октябрьской револю ции свидетельствовала о том, что большевики стали крупной политической силой. Это заставило героя критически относить ся не только к немцамоккупантам, но и к националистам, кото рые «найбольш і шавяліліся пад нямецкаю апекаю» [59, с. 372]. Сотрудничество с оккупантами являлось одной из главных внеш них причин осуждения советской властью деятельности привер женцев национального самоопределения, способствуя их превра щению во «врагов» с позиций социального мифа.
Окончательный переход Матея на сторону большевиков проис ходит в 1918 г., когда из Москвы приезжает товарищ Анна Дро бович: «Яна старалася як найлепей растлумачыць нам вялікі сэнс вялікай пралетарскай рэвалюцыі. А было ўжо ўсë так ясна, што, здаецца, і сам раней якраз вось гэтак думаў, толькі не ўмеў акрэсліць» [59, с. 376]. Следовательно, согласно мнению рассказ чика, большевики лишь воплотили в жизнь то, о чем мечтали рабочие. У читателя не должно было возникнуть сомнений в не обходимости революции, она представала как естественный ход развития истории.
Герой занимается революционной деятельностью (F3). Произведения революционной тематики рисуют широкую карти ну деятельности героевреволюционеров. Так, в романе «Вілен скія камунары» социалдемократы участвуют в организации мест
108
ных Советов в окрестных деревнях, проводят митинги, стачки, агитацию на фабриках, в мастерских, по дворам, на улицах. Ге рои сами выступают в роли «проповедников», несущих «новую веру».
В первой книге трилогии «На ростанях» социальная актив ность Лобановича, его «деяния» связаны с жаждой общественной работы, просвещения. Проходят несколько сходов, на которых выступает молодой учитель. Однако его слова о пользе образова ния, о том, что человек должен стремиться сделать свою жизнь лучше, не вызывают интереса у крестьян. Девушки на сходах больше интересуются кавалерами, а пожилые полешуки зевают в открытую. Заметив, что с каждым разом число слушателей уменьшается, Лобанович решает прекратить собрания. Следует отметить, что первая книга трилогии, согласно замыслу автора, была посвящена проблеме народного просвещения, учительства и не содержала острой социальной проблематики.
Во второй книге трилогии Лобанович занимается нелегаль ной работой, ведет разговоры с крестьянами о несправедливо сти существующего строя, пытаясь разрушить социальный миф, предполагающий веру в «справедливого» царя, равно заботяще гося о всех своих подданных. Усиление социального контекста связано со временем создания повести (1926–1927), которое озна меновалось началом разворачивания политической кампании против интеллигенции. На фоне автобиографических фактов автор «добавляет» благонадежности своему герою, высказыва ния Лобановича целиком отражают официальную точку зрения на царизм и его политику.
Безусловно, крестьянская повседневность в царской империи отличается тяжелым физическим трудом, и родителикрестьяне делают все возможное, чтобы вывести детей из этого сословия. На примере образа дядьки Мартина автор раскрывает повседнев ные практики крестьян: труд в поле с раннего утра и до поздне го вечера, занятие плотницким или столярным делом, рыбалка. Крестьянин не уверен в завтрашнем дне: «Жывеш вось так з дня на дзень і нічога пэўнага не ведаеш. Можа, яшчэ скажуць зносіць
109
адгэтуль будынкі. Тады хоць вазьмі да падпалі іх, а сам надзявай торбу ды ідзі жабраваць. Няма, брат, простаму чалавеку ні волі, ні разгону. Іх сіла і іх права» [125, c. 228].
В разговоре с дядькой Мартином Лобанович впервые ощу щает противоречие между реальностью и внедряемыми в созна ние народа идеями. При царском режиме социальный миф оправ дывал существующий строй, представляя образ царя как отца народа («царьбатюшка»). Как известно, идеологической платфор мой царизма был лозунг «православие, самодержавие и народ ность», где под «народностью» понималось послушание властям и терпение. Трилогия демонстрирует, как эта истина внедряется в народное сознание при помощи средств массовой печати, ви зуальных образов – портретов, висящих в каждом учреждении, а также через систему образования. Между тем Лобанович видит разницу между реальной жизнью и идеологическими установка ми, что является для него первым толчком задуматься о необхо димости собственного вклада в разрушение социального мифа царизма посредством просветительской работы с крестьянами. Крестьяне же твердо убеждены, что «прижим» ведется исклю чительно со стороны пановпомещиков, а царь является народ ным заступником и воплощает идею справедливости.
Тем не менее все идеи Лобановича о том, как помочь семье, улучшить состояние земли или построить гать, встречают недо умение и насмешки. Крестьяне, несмотря на ежедневный физиче ский труд, пассивны. Так, во дворе у дядьки Мартина напрасно пропадают ценные дубовые бревна. Подобно полешукам Тель шино, односельчане Лобановича признают справедливость его слов, однако и пальцем не готовы пошевелить, чтобы изменить жизнь к лучшему: «Вы ніколі і не браліся дружна, грамадою, і не ведаеце, якая вы сіла ў дружнай грамадзе. Хто ж за вас рабіць будзе? І для каго вы будзеце рабіць? – Мы гэта, брат, ведаем, ды вось рады не можам даць. Калі б прыехаў прыстаў з бізуном ды даў перцу, то паставіў бы ўсіх на работу» [125, c. 238]. Очевидно, что крестьяне ждут какогото избавителя, героя, который разрешит их проблемы, не прилагая к тому никаких усилий: «Пачалася б вайна ці якое ліха, можа людзям палëгка ці не была б» [125, c. 228].
110
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]
Помощь Обратная связь Вопросы и предложения Пользовательское соглашение Политика конфиденциальности