Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Социальный миф и повседневность в белорусской прозе советского периода
.pdf
Таким образом, произведения о коллективизации реалистич
но воспроизводят повседневность различных социальных слоев
белорусского общества, описывают их ежедневные практики,
воссоздают идентичный мир белорусской деревни. Разработка
социального мифа проявляется в сюжетной линии, связанной
с «врагами» – кулачеством и националдемократами, которые со
противляются проведению коллективизации и жаждут захватить
власть в свои руки. Внедрению социального мифа в читательское
сознание способствует изображение двойной повседневности –
скрытой жизни, с помощью которой раскрывается сущность
«врагов». Необходимо помнить, что в советском обществе миф
о «врагах» насаждался наиболее агрессивно, поэтому реальные
исторические события авторы интерпретировали так, как этого
требовала идеологическая точка зрения. Как результат, обнару
живается расхождение между исторической действительностью
и изображением событий в произведениях.
Авторское отношение к внедрению социального мифа о «вра
гах» обусловлено временем создания произведений о коллективиза
ции. Роман З. Бядули «Язэп Крушынскі» был создан в 1929–1930 гг.,
изза чего образы «врагов» приобрели необходимые «идеологи
чески правильные» очертания, а процесс раскулачивания пред
ставлялся исторически оправданным и закономерным. Выпол
няя требования социального заказа и опасаясь репрессий, автор
не затрагивает очевидных проблем коллективного хозяйствова
ния, активно утверждает социальный миф. Однако изображение
повседневности главного героя формирует символический под
текст критики руководителя Советского государства, что может
быть расценено как неосознанный авторский протест против
внедрения социального мифа.
Трилогия И. Мележа «Палеская хроніка» и роман А. Кулаков
ского «Сцежкі зведаныя і нязведаныя» создавались вне давления
социального заказа. Это позволило авторам изменить ракурс рас
смотрения социальной мифологемы «враг» и обозначить про
тиворечие между социальным мифом и исторической правдой.
В изображении событий коллективизации авторы «оттепели»
211
и «застоя» используют прием «сопряжения» (термин наш. – М. И.),
т. е. совмещения планов художественного воплощения. Так, под
чиняясь требованиям социального заказа и цензуры, писатели
продолжают традицию изображения «врагов» той поры – таких,
какими представали кулаки и националдемократы в выступле
ниях партийного руководства и средствах массовой печати, –
буржуазные элементы, стремящиеся низвергнуть советскую власть.
Вместе с тем авторы правдиво изображают историческую повсе
дневность всех социальных слоев деревни, в том числе кулаче
ства, которое являлось главной производительной силой на селе
и основным поставщиком хлеба государству. Впервые в произве
дениях появляются образы крестьян и интеллигенции как жертв
политики коллективизации и борьбы с националдемократической
идеологией, испытавших на себе несправедливость советской вла
сти. Тем самым авторами предпринята попытка переосмыслить
события 1920–1930х годов и донести до читателя историческую
правду в рамках дозволенного цензурой.
Глава 6
МИФ О «НОВОМ ЧЕЛОВЕКЕ» В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ
ПРОИЗВОДСТВЕННОЙ ТЕМАТИКИ
Новый этап развития советского общества традиционно свя
зывают с датой смерти Сталина. Особенностью периода «отте
пели» было частичное отступление от тоталитарной политики
сталинской эпохи. На XX съезде КПСС в 1956 г. Н. С. Хрущев
выступил с докладом «О культе личности и его последствиях»,
в котором были подвергнуты критике культ личности Сталина
и сталинские репрессии, а во внешней политике СССР был про
возглашен курс на «мирное сосуществование» с капиталисти
ческим миром. Многие выжившие политические заключенные
в СССР и странах социалистического лагеря были выпущены
на свободу и реабилитированы.
С середины 1950х годов более демократичной стала обще
ственнокультурная жизнь страны. Читателю стали доступны
произведения, незаслуженно забытые или ранее неизвестные.
Начали выходить 28 журналов, 7 альманахов, 4 литературно
художественные газеты. В 1957 г. проходит Международный
фестиваль молодежи и студентов, что говорит о «приоткрытии
железного занавеса», смягчении цензуры.
С отставкой Н. С. Хрущева завершились реформы второй по
ловины 1950 – первой половины 1960х годов. Затем последовал
период, который принято обозначать пропагандистсколитера
турным клише период «застоя». Он включал два десятилетия –
с момента прихода к власти Л. И. Брежнева до январского Пле
нума 1987 г., после которого в СССР были развернуты полно
масштабные реформы во всех сферах жизни общества.
213
У историков нет однозначной оценки данного периода. Несо
мненно, в экономике наблюдалась положительная динамика раз
вития, ведь в 1980 г. СССР занимал первое место в Европе и вто
рое место в мире по объемам производства в промышленности
и сельском хозяйстве. Между тем проявился целый ряд серьез
ных негативных явлений. Прежде всего это неуклонное сниже
ние темпов роста, стагнация в экономике. Значительным было
и отставание от Запада в развитии наукоемких отраслей. В целом
шел прирост сельскохозяйственного производства, но давало
о себе знать усиление кризисных явлений в экономике. Так, в 1985 г.
уровень потребления на душу населения был в 4 раза ниже, чем
в США, и составлял 77е место в мире.
Для литературы годы «застоя» также были неоднозначными.
Шел процесс усиления государственного контроля над обще
ственнолитературной жизнью. Партийные съезды уделяли при
стальное внимание вопросам развития литературы, а также роли
партии в ее руководстве. Проведение писательских съездов, плену
мов, конференций, симпозиумов согласовывалось с ЦК. Но нельзя
сказать, что творческая инициатива заглушалась полностью. Бело
русская литература начала выходить за национальные границы,
произведения белорусских писателей становились известны как
в Советском Союзе, так и за рубежом. С середины 1950х годов
белорусская проза начинает новый этап развития.
Однако официальная политика по отношению к литературе
в целом осталась прежней. В 1970е годы наблюдается разделе
ние культуры на официальную и «подпольную», государством
не признанную. А. Кузнецов отмечал, «до неузнаваемости пе
ределывались и все мои прежние работы, как и писателей, с кото
рыми я был знаком. Мы старались читать произведения друг
друга в рукописях, а не напечатанными, потому что разница –
огромная» [153, c. 352]. Как известно, роман А. Кузнецова «Бабий
Яр» подвергся основательному сокращению, изза чего «смысл
переворачивался с ног на голову» [153, c. 353]. Более того, автор
не имел права забрать рукопись из издательства и отказаться
от публикации.
214
Таким образом, писатель советской эпохи попрежнему стоял
перед непростым выбором. Крайне бескомпромиссную позицию
занимал, например, А. И. Солженицин, чья книга «Архипелаг
ГУЛАГ» нанесла сильнейший удар по устоям тоталитаризма.
Многие же авторы пытались решить сложную задачу, не идя
на открытую конфронтацию с властью: донести до читателя свою
творческую идею, заставить его задуматься о существующем по
ложении вещей, не вызвав при этом отказа в публикации произ
ведения. По словам А. Кузнецова, «перед писателем в СССР эта
дилемма стоит всегда: либо вообще не печататься, либо печатать
хотя бы то, что цензура позволила. Многие считают, что лучше
донести до читателя хоть чтонибудь, чем ничего» [153, c. 352].
В эти годы обозначилось изменение массового сознания –
фактически потерпела крах коммунистическая идеология, наблю
далось падение уровня доверия к институтам власти. Трансфор
мируется социальный миф, который утверждает наличие нового
социальнокультурного типа – «советский человек (строитель со
циализма)», сформированного за годы советской власти. C идеоло
гической точки зрения социалистическая личность представала
как «идейная личность, ставящая на первое место общественный
интерес, разделяющая цели и принципы коммунистической идео
логии» [267, с. 220]. Образ нового человека последовательно вопло
тился в произведениях производственной тематики, появляющих
ся на протяжении всего послевоенного периода. Попрежнему
сохраняется мессианский характер героя, который выступает но
сителем истинных ценностей: духовности, преданности идее со
циалистического строительства, коллективизма и т. д.
6.1. Композиционная последовательность функций
главного героя
«Мертвый мир» в произведениях производственной те-
матики (F1). «Мертвое» пространство, в котором оказывается
Василий Юркевич, главный герой дилогии В. Карпова «За годом
год», – послевоенный Минск, лежащий в руинах, ведь гитлеров
215
цами в городе уничтожено семьдесят пять процентов коммуналь
ного жилого фонда. Для людей, озабоченных его восстановле
нием, город является живым, страдающим существом, «измучен
ным, но упорным», бесконечно родным. Однако в нем «страшно,
как в горелом лесу» [119, c. 20]. Смерть несут мины, притаившиеся
в неожиданных местах, на которых подрываются дети. Многие жи
тели живут в полуразрушенных подвалах, землянках – неесте
ственных, «мертвых» сооружениях: «...от прежнего дома остался
только подвальный этаж. Люди накрыли его чем могли – горбыля
ми, обгоревшей жестью... Сверху насыпали земли. Сквозь этот
потолоккрышу, уже поросшую полынью, вывели дымовые трубы –
из кирпича, из водосточных труб. Окна в подвале до половины
были забиты и тоже присыпаны землей» [119, c. 2]. Архитектур
ное управление вынужденно размещается в старом прикостель
ном здании на площади Свободы. В этом помещении заплесне
велые, с подтеками стены, темный сводчатый потолок, горбатый
и скрипучий пол. Здесь пахнет нежилыми запахами − пылью
и плесенью, царит полумрак. Негативное восприятие этого зда
ния, его «мертвая» символика соотносится с ценностными уста
новками в плане градостроительства начальника управления
Понтуса, который является антагонистом Юркевича.
Люди, перенесшие страдания войны, также принадлежат
«мертвому» пространству, что отражается в восприятии их те
лесности: «Она была худая, измученная. Горе и усталость нало
жили следы не только на еще молодое бледное лицо и фигуру
с острыми плечами, но и на жесткие, без блеска, волосы, кото
рые уже почти невозможно было аккуратно причесать» [119, c. 3].
Однако стремление к жизни не уничтожено безвозвратно, люди
изо всех сил пытаются сохранить атрибуты мирной повседнев
ности: «...в нише окна зеленел вазон с геранью и висела раскра
шенная клетка со щеглом, который порхал с перекладинки на пе
рекладинку» [199, c. 4].
В городе еще ощущаются отголоски продолжающейся войны –
по улицам двигаются войска, идут колонны пленных немцев, дей
ствуют патрули, работают саперы. Но военная повседневность
уже уступает повседневности мирной, вынося на первый план
216
иные ценности и виды деятельности: «...уже назавтра люди вспом
нили, что среди руин у них есть огороженные обгорелыми кро
ватями грядки порыжевших от пыли капусты и бураков, коечто
припрятано в земле, коечто осталось на пепелищах» [119, c. 1].
Город принимает огромное количество людей, которые «раство
ряются» в его пространстве, теряя приобретенные за время войны,
вынужденные статусы беженцев, партизан, подпольщиков, узников
концлагерей и становясь просто минчанами. Население Минска
пополняется за счет наплыва специалистов из разных районов
СССР. Возвращается и партийное руководство. Прибывшие горо
жане уподобляются влаге, которую будто бы «впитывает» осво
божденная земля. Эта людская «влага» способствует возрожде
нию города, его предстоящему «расцвету». Разборы развалин,
в которых участвуют многие горожане, становятся первоочеред
ным трудом в первые месяцы после освобождения города. Быв
шие партизаны и подпольщики, связанные между собой отно
шениями еще с военных лет, оказываются вовлеченными в про
цесс «оживления», восстановления Минска.
«Жизнь» в городе перемещается на окраины с уцелевшими де
ревянными домиками с палисадниками, улицами, «поросшими по
дорожниками и муравой», – именно такие уголки стали Минском.
Однако эти домики также являются «умирающим» простран
ством, ведь война состарила их, вогнала в землю: «...выцвели
ставни, жестяные крыши домов, накренились заборы, возле них
буйно разрослась крапива» [119, c. 21]. Город нуждается в новой
планировке, современном образе, многоквартирных домах.
С первых страниц романа И. Шамякина «Атланты і карыя
тыды» обнаруживается параллелизм между описанием город
ского пейзажа и чувствами героя. Читатель попадает в «мерт
вый мир» наступающей зимы, которая традиционно сопутствует
мортальным мотивам как царство холода и темноты: «Паўночны
вецер секануў па твары першым зарадам снежнай крупы – карот
кім, як аўтаматная чарга» [321, с. 3]. Главный герой романа Мак
сим Карнач отводит свою кандидатуру на выборах в горком пар
тии. Горком партии – это высший орган городской организации
КПСС, он избирался городскими конференциями. Статус члена
217
городского комитета КПСС был более высоким, чем статус члена
городского совета народных депутатов. Поступок Карнача бес
прецедентен, что вызвало неоднозначную реакцию сослуживцев,
ведь, по сути, Карнач нарушил партийную дисциплину, отка
завшись от почетной должности, от доверия руководства, чему
в советском обществе был присвоен статус ценности. Как ре
зультат, Карнач чувствует общественное отчуждение, символи
зирующее «смерть» в социальном пространстве: «Адны знаë
мыя прашмыгвалі міма, робячы выгляд, што не бачаць, другія
хутка развітваліся, ветліва дакранаючыся пальцамі да капелю
шоў. <...> Прапускалі яго і бесцырымонна разглядвалі, як, на
пэўна, разглядалі б чалавека, што зрабіў гераізм ці, наадварот,
учыніў дэбош. <...> Сваім самаадводам ëн як бы аддзяліў сябе
ад пэўнага кола людзей» [321, с. 4]. Любопытно, что отказ под
чиниться требованию руководства расценен как «героизм», ко
торый осуждается товарищами. Протест Карнача, как мы пола
гаем, является аллюзией на события Ветхого Завета: восстание
ангелов против власти Бога. В глазах сослуживцев отказ Карнача
превращает его в «падшего», «мертвого» для общества. Эта аллю
зия также призвана подчеркнуть бунтарский характер героя, ко
торый бросает вызов административнокомандному руководству,
его индивидуализм в противопоставлении мнению коллектива.
Обнаруживается парадокс: герой, воплощающий качества настоя
щего коммуниста, одинок, чужд для советского общества.
Личное пространство героя также обладает признаками «мерт
вого мира» – «умирает», угасает его семейная жизнь: «...ісці
ва ўласную кватэру ўсë адно што вось у такую асеннюю ноч лезці
ў дрыгву, дзе, акрамя макраты і холаду, можна напаткаць боль
шую небяспеку» [321, c. 23]. Герой пытается анализировать со
бытия, понять, что послужило причиной его разлада с женой.
Отчужденность в отношениях появилась, когда Даша избави
лась от нежеланного ребенка. Это перевернуло душу Максима,
и он в пылу ссоры бросает страшный упрек, в котором заключа
ется сравнение жены с умершим человеком: «Ты мне патрэбна
натуральная, а не выпатрашаная і размаляваная» [321, c. 32].
Ревность жены также способствует отмиранию любви, ведь она
218
уничтожает, разъедает чувство как «карозія метал» [321, c. 33].
Даша способна неделями молчать, наказывая мужа. Для героя,
привыкшего делиться мыслями и переживаниями, такое поведе
ние жены становится настоящей мукой: «...такая дэпрэсія ўпер
шыню з’явілася тады, калі Даша пачала сеансы свайго зацятага
маўчання. Абыякавасць да ўсяго, бяздумнасць і бязвольнасць –
ні за што не хочацца брацца, нічога не хочацца вырашаць, любым
сур’ёзным праблемам, здавалася, мазгі ставілі непранікальную
заслону, цераз якую лезла адно смецце – дробязныя, нікчэмныя
думкі» [321, c. 75]. Жена начинает непомерно увлекаться космети
кой, нарядами, становясь частью «мертвого» мещанского мира,
«абыватальскага балота», которое предстает как «знешне пры
гожае, але ад гэтага яшчэ больш небяспечнае» [321, c. 26].
«Мертвое пространство» в романе Л. Гаврилкина «Не магу
без цябе» царит на производстве, где работают герои романа.
Десять лет белорусские нефтяники заняты поиском нефти, но ре
зультаты неутешительны.
Главный герой Виктор Буткевич живет в Крыму с женой Та
марой и ее родителями, имеет перспективную должность. Однако
он подает заявление о переводе на родину, решив посвятить
свою деятельность поиску нефти. Прибыв на буровую, герой как
будто попадает в «мертвое пространство». Здесь люди не верят
в успех своего профессионального дела. Многие оказываются
на нефтеразведке исключительно изза высокого заработка. На бу
ровой очевидны равнодушие и уныние, некоторые нефтяники
отказываются от работы: «Шкварнік, дык той звольніўся. Хто
з бліжэйшых вëсак, сена дома косяць, а хто падаўся на іншыя
буравыя. А мне сказалі быць тут, пакуль не пачнуць разманці
раваць. Ды нешта болей месяца ніхто носа не паказвае. Другую
калоду картаў з Васькам дабіваем» [65, c. 60]. Более того, герой
обнаруживает, что разведка ведется поверхностно, не затраги
вая глубинные слои почвы, лишь для выполнения досрочного
плана и получения премии. К слову, подобные настроения царят
и в министерстве, где разведка нефти оказывается не решающим
фактором для развития промышленности, а лишь средством
удержать портфель министра. Либо должна быть найдена нефть,
219
либо необходимо прекращать нефтеразведку. Автор правдиво де
монстрирует реалии советской эпохи: низкая заинтересованность
в результатах труда, отсутствие сплоченности коллектива, что
разрушает представление о советском обществе как совокупно
сти активных тружеников, строящих коммунизм.
В романе «Доказ ад процілеглага» «мертвое пространство»
воплощено в утрате у персонажей заинтересованности в произ
водственных вопросах, общественных делах, что противопостав
ляет их главному герою – руководителю лаборатории Разорчи
ку. Роман посвящен одному дню из жизни сотрудников лабора
тории электросхемного ремонта. На работе герои обсуждают
посторонние темы, которые не связаны с производством. Ремонт
оборудования превращается в практику, не требующую при
стального внимания, поэтому людям интересно совсем другое:
летающие тарелки, сны, пророчества, наскальные рисунки, тайный
смысл волшебных сказок и библейских легенд: «...гэтыя казкі –
успаміны людзей пра прылëт іншапланецян. <...> ступа – ракета,
мятла – вогненны шлейф. Ды і тое ж уваскрашэнне Хрыста –
не што іншае, як адлëт на сваю далëкую, нам невядомую ра
дзіму» [66, c. 307]. Как известно, именно в переломные эпохи
«обостряется интерес к оккультным наукам, социальные кризи
сы способствуют росту оккультного знания» – «возрождается
вера в колдунов, хиромантов, астрологические прогнозы, спири
тизм» [184, c. 11]. Происходит это, как мы полагаем, в том случае,
когда официальная идеология утрачивает свой ценностный по
тенциал для общества. Люди вынужденно ищут новую морально
нравственную опору, альтернативные варианты «новой веры».
Подобные «материалы» на листках папиросной бумаги прино
сит на работу Роман Борисович Алмазов. Он дает их читать со
служивцам «под секретом», потому что информация, содержа
щаяся в них, не одобряется в плане распространения, ведь она
антинаучна. Любопытны воспоминания Т. Воеводиной, которая
утверждает, что в те годы «даже погода вспоминается серая.
В магазинах – ничего особо интересного, на работе – переливание
из пустого в порожнее, малейшая инициатива пресекается, все
интересное запрещается, даже такая безобидная чепуха, как йога
220
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]