Социальный миф и повседневность в белорусской прозе советского периода

представлена в произведениях в виде аксиомы, не нуждающейся в доказательстве. Так, Лобанович полагает, что станет врагом народа (формулировка 1920–1930х годов), если будет продол жать «убіваць праз школу ў дзіцячыя галовы гэтыя казëнныя ідэі» [125, c. 294]. Вместе с тем на вопрос Тукалы о том, что та кое правда, Лобанович отвечает: «Праўда, гэта, брат, тое, у што ты веруеш так, што і другіх прымусіш паверыць» [125, c. 522]. В этих словах заявляет о себе авторская точка зрения: нет правды как таковой, а есть только однобокая интерпретация событий, которая представлена как «правда». Более того, необходимо пом нить, что «кожны, хто звязаны з палітыкай, той звязаны з хітро шчамі. Палітыка без хітравання – гэта атака ў лоб, гэта дарэмная трата сілы...» [206, с. 171]. Относится это ко всем без исключения партиям, которые используют народные массы для реализации политических целей и прихода к власти, утверждая собственный социальный миф.

социального заказа, тем не менее сопротивляются утверждению социального мифа в произведениях революционной тематики через различные точки зрения, обуславливающие активную чита тельскую позицию. Полюса бинарной оппозиции «свой – чужой» способны менять смысловую валентность, что препятствует внедрению социального мифа в читательское восприятие.

ми исторической правды, его задача – заставить читателя заду маться над причинами и последствиями исторических событий: «Я ж хацеў і хачу аднаго – праўды!» [125, c. 571]. Между тем открытое изображение исторических событий было недоступно для автора в условиях командного принципа управления твор ческим процессом. Он рассчитывал на «проницательного» чита теля, который сможет верно истолковать подтекст романа, про честь «между строк».

героям высказывать противоположную точку зрения на существу ющий строй и на деятельность Лобановича. Так, по словам писаря Дулебы, за незаконными брошюрами и прокламациями пойдет лишь «злодзей, гультай, лодыр і наогул усякі аматар да лëгкага хлеба» [125, c. 315]. Болотич убежден, что вместо одного царя над народом возникнут «тысячы цароў у асобе розных камітэ таў, муніцыпалітэтаў, камун, сябрын...» [125, c. 635]. В романе «Сын» «чужое слово» возникает со страниц громадовской книги под заглавием «Аб чым у нас цяпер гаманяць», изданной на бело русском языке, что обеспечивает ее доступность для крестьян. Герой социалдемократ называет ее провокацией: «Нельга і па думаць нават, што гэта пісалася з прыпаручэння палітычнай партыі» [206, c. 417]. Между тем книга предвосхищает события, раскрывая будущее после революции: «Але няхай прыйшоў такі час, што ўсякі дастаў пароўну зямлі, лесу, сенакосу і дабра; ці быў бы тады рай на зямлі? Нядоўгаб народ цешыўся гэтым раем: адзін пачаў бы працаваць, зберагаць, не глуміўбы свайго лесу, не пражываўбы грошы, і зямляб яго добра радзіла; другі гультаіўбы, ляжаў на печы, запусціўбы зямлю, лес прадаў жы дам, грошыб прапіў, і згалеўбы як бізун, – вось зноў былаб ня роўнасць; гэты гультай, змарнаваўшы ўсё, што меў, пайшоўбы адбіраць зямлю і дабро ў працавітага суседа. Ціж гэта былаб справядлівасць? Тадыб гультаі і п’яніцы заўседы лепей выходзіліб ад працавітых і цвярозых людзей, і нікомуб не хацелася збера гаць і працаваць. Не дай бог такой справядлівасці; але, на шчасце, такога парадку нідзе на свеце няма, не было і не будзе» [206, c. 417]. В этом «предсказании» очевидна оценка событий коллективиза ции, современной созданию романа, благоразумно оформленная автором как «слово “чужих”».

В романе «Сын» Лариса размышляет о политическом споре, закончившемся поражением громадовцев: «Нацягаў за вушы ўсіх гэтых аслоў, як сам захацеў. А чаго з імі цацкацца – дурні» [206, c. 129]. Иваницкий, агитатор Белорусской социалистической гро мады, думает Игнат, действует как «гадзіна чорная» – «...нешта такое мяккае, слізкае, не зважаючы на ўсю сваю цвëрдасць і пал касць» [206, c. 113], в усадьбе Неславского расположилось «гра мадаўское гняздо». «Змея», как известно, амбивалентный образ, олицетворяющий, с одной стороны, мудрость, с другой стороны, это один из образов дьявола. Громадовец Неславский – «старая опытная лисица», обладающая хитростью, изворотливым умом.

Ирония обнаруживается и в романе «Віленскія камунары». При царском режиме Вильно предстает как город, обеспечива ющий работой и «достойным заработком»: «Панчошніца ў той час у Вільні зарабляла ў дзень капеек 16, і гэта ўжо лічылася добра. А калі капялюшніца выганяла капеек 20–25 у дзень, дык яна ўжо лічылася арыстакраткаю» [59, c. 274].

ров белорусского возрождения. Точка зрения Лобановича, кото рый, по утверждению самого автора, является его двойником, помогает Я. Коласу заявить о собственном согласии с линией партии, приверженности официальным ценностям, что, безус ловно, противоречило истинной авторской позиции.

собраниями, агитационной деятельностью, которая подавляет, под чиняет повседневность профессиональную. Так, в романе «Сын» главный герой сперва доволен своим положением в жестяной мастерской хозяина Зуся, наслаждается работой, чувствует себя счастливым: «Ігнась рабіў сваю работу ахвотна, лëгка – ëн хутка скеміў сваë штукарства», «натхненне ахапляла яго, выклікала мала дую да сябе ўпэўненасць, надзеі асвятлялі твар, рабілі прыгожа светлым, ясным» [206, c. 55–56]. Хозяин не скупится на похва лы Игнату. В день открытия новой мастерской Зусь заявляет: «Заработак будзе ад вырабатку. Калі хто мае добрых і сумленных хлопцаў, не гультаëў ды абібокаў, а сумленных, кажу, ды шчы рых, прыводзьце – прыму» [206, c. 59]. Плата за труд, следова тельно, напрямую зависела от количества произведенной продук ции. В наши дни факт возможности регулирования заработной платы в царской империи можно противопоставить принципу уравнительного распределения советской командной экономики.

Однако после того как нелегальная литература «открыла глаза» Игнату на незавидность его судьбы, пропадает радость от работы, более того, герой чувствует себя будто бы «отрав ленным» новыми мыслями: «Да поўдня працавалася марудна, доўга» [206, c. 52]. Даже весна теряет свое очарование для парня: «Радасны смех і вясновыя ўсмешкі здаваліся высмешкаю над са праўднай радасцю» [206, c. 53]. Отныне вся деятельность героя посвящена делу социалдемократической партии. Между тем при анализе этих слов обнаруживается взаимозаменяемость по люсов мифологической оппозиции «живой – мертвый». Читатель времен создания романа расценивал изменение в ментальном со стоянии героя как результат «оживления», «прозрения» при осо знании «истинной» ситуации в стране. С современной точки зре ния негативное мироощущение героя свидетельствует о том, что чтение нелегальной литературы не «оживляет» Игната, а, на против, превращает в «мертвого», который готов бороться за во площение в жизнь утопических идей, что в итоге приведет его к гибели.