Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Социальный миф и повседневность в белорусской прозе советского периода
.pdf
рамога матэрыяльнай стыхіі, спатканні з Ганнаю – шкадаванне
аб ідэальным, імкненне да яго. У несумяшчальнасці гэтых абе
дзвюх стыхій – зерне Васілëвых трагедый, яго жыццëвых па
кут» [194, с. 137].
Василь женится на Мане, но как будто выбирает в жены
не женщину, а землю. Любопытно, что и внешний вид, и харак
тер Мани дают основание отождествлять ее со стихией земли:
это полная неповоротливая женщина, неумелая в работе. Любовь
Василя к земле отражает мифологическое отношение к ней бе
лорусов как к «жывой істоце, якая нясе ў сабе жаночы пачатак»
[146, c. 201]. Перед самым переделом земли в пользу колхоза Ва
силь намеренно засевает свой участок, как будто подтверждая
этим процессом, символизирующим осеменение, право владель
ца как право мужа. Земля«женщина», как и Ганна, просит за
щиты: «...адступіўся ад яе, не памог выбавіцца, кінуў адну ў бядзе»
[191, c. 402]. Однако Василь не в состоянии ни помочь Ганне,
ни отстоять свою землю.
Таким образом, трилогия раскрывает, как власть активно пре
вращает в «чужих» крестьян, не поддерживающих ее линию.
К Василю, который выбился из бедности, укрепил свое хозяй
ство, отношение такое же, как и к кулацкому сыну Евхиму. У Ва
силя забирают лучший надел его земли, который должен теперь
принадлежать колхозникам, угрожают дать твердое задание. Ста
тус «чужого» невозможно изменить, за ним следует только нака
зание. Башлыков удивлен, что Игната, который схватился с ка
морником при переделе земли, отпустили изза того, что он отец
большой семьи. К врагу не должно быть жалости и прощения.
Напротив, народная мудрость, библейский завет братской любви
звучит в словах матери Миканора, которая осмеливается выска
зать свое мнение перед партийным руководством: «Не можно –
штоб брат на брата» [192, c. 125]. Она заступается за Глушака:
«Які ëн цяпер элемент! – Толькі званне асталося – што багацей!»
[192, c. 125]. Она искренне верит в силу родственных связей,
в единство семьи, необходимость защищать «своих» от «чужого»:
«Мало таго, што налогамі. Дак і ў калгас не пускаюць! Свет ча
лавеку завязалі. Так ето трэба?» [192, с. 125].
181
Трагедию Василя автор объяснял в полном соответствии
с представлениями своего времени: в социальном аспекте траге
дия Василя, как и тысяч других крестьян, обусловлена тем, что
«ëн не бачыць правільнага шляху ў жыцці» [193, с. 212], в то время
как «гуманнасць новага часу – што ëн дае ўпершыню магчы
масць такім гаротным Васілям злавіць і сініцу на зямлі, і жу
раўля ў небе» [194, с. 137]. И. Мележу вторили исследователи:
«Василь живет единственно собственническим страхом за поло
ску земли» [148, с. 4]; «...только одним богом он жил – бог этот
жирный кусок, от которого, по его, Василя, разумению, зависит
и жизнь человеческая, и счастье, и людское уважение» [250, с. 230].
Однако время дает возможность иначе истолковать один
из центральных образов трилогии. Как мы полагаем, трагизм
образа Василя в том, что советская власть, которая была объяв
лена властью трудящихся, призванной защищать интересы именно
таких людей, как Василь, на самом деле видит в нем не цель,
а только средство проведения социалистических преобразова
ний в стране. Василь, объявленный властью хозяином («Цяпер жа
ўласць усë для такіх стараецца!..» [190, с. 31]), на самом деле
остается для нее не более чем «мурашкай», обреченной на без
ропотное подчинение.
В ментальном и психологическом аспекте трагедия Василя
обусловлена его приверженностью к материальному, земному,
его нерешительностью, непониманием происходящего. По сло
вам Апейки, Василь – «крот», который уверенно себя чувствует
только в привычной для него стихии – земле; столкнувшись
с иной средой, он обнаруживает редкостную слепоту. Поэтому
Василь просто не в состоянии осознать расхождение между де
кларациями и реальной политикой сталинской власти. Нежела
ние Василя вступать в колхоз ставит его в один ряд с кулаками,
грозит получением твердого задания.
«Чужими» для власти становятся также дети кулаков. Сте
пану Глушаку запрещено вступать в колхоз изза социального
происхождения. Юноша сбивается с ног, пытаясь найти «правду»
и доказать, что он и его отец – не одно и то же. В романе «Язэп
Крушынскі» дети отказываются играть с дочками Крушинского,
182
потому что они, как и их отец, «сволачы і кулакі» [36, c. 276].
Очевидна трагедия детей, вынужденных нести наказание за отцов,
несмотря на известное высказывание Сталина о том, что «сын
за отца не отвечает». Этот факт раскрывает лживость советской
идеологии, когда с трибун заявлялось одно, а на деле вершилось
противоположное.
В «Подыхе навальніцы» возникновение в Куренях колхоза
приводит к разделению деревни, к появлению приверженцев
старого и нового уклада жизни, т. е. к формированию оппозиции
«колхозники – единоличники», которая является проекцией оппо
зиции «свой – чужой». Единоличники продолжают жить по ста
рым «звериным» законам, не веря в положительный результат
создания колхозов. Тем больше их удивление, когда они замечают,
что колхозники действительно становятся одной семьей, семьей
«новой», где все делается сообща. Эта «новая семья» противопо
ставляется семье обычной, в которой не редки разлад и несогласие:
«Калгасаўцы нібы ўстанаўлівалі сваë сваяцтва, асобнае ад таго
даўняга, ад веку, ад Бога» [191, c. 152]. Сам Миканор считает себя
«бацькай» этой новой колхозной семьи. Более того, колхозники
действительно гордятся своим положением, чувствуя собствен
ную причастность к новой жизни. Борьба за лучшую землю пред
ставляется Миканору «нейкай пазіцыяй, адваяванай у тых, хто не
сумленна захапіў яе, хто думаў утрымацца на дарозе» [191, c. 437].
Однако, как было отмечено выше, жизнь в колхозах была далека
от этого идеализированного художественного изображения.
Кульминацией конфликта в контексте данной оппозиции
является сцена перераспределения земельных участков в пользу
колхоза. Социальная война, которая разъединяет жителей одного
села, разгорается и на просторах всей страны. Авторы показы
вают, как расхождение мнений по поводу коллективного хозяй
ствования рушит семьи. Многие молодые люди поддерживают но
вые начинания советской власти, оказываясь в глубоком конфлик
те со старшим поколением: «– Дык давай дзяліцца! – крыкнуў ëн.
І голас яго стаў падобным да бацькавага. – Я са сваëй часткай
перахаджу ў калгас! – Не сын ты мне! – А ты мне не бацька!»
[36, с. 177]. Подобный конфликт отсылает к библейскому тексту:
183
«Предаст же брат брата на смерть, и отец – сына; и восстанут
дети на родителей» (Матф. 10:2142). Поддержка советской власти
как «новой религии» приводит к ценностному конфликту, отчуж
дает отцов и детей, мужей и жен: «Наўрад ці знойдзецца ў вëсцы
хоць адна незаможная сям’я з поўным ладам і згодай у адзін бок
ці ў другі» [150, с. 66]. В третьей книге трилогии Башлыков заме
чает, что в хате Миканора вместо прежних икон, за которые так
заступалась мать, висят портреты вождей революции. Ценности
молодого поколения побеждают, и «новая религия» упрочивает
ся, как кажется, навсегда.
Трагизм событий, изображенных в трилогии, заключается
в том, что для государства оппозиция «колхозники – единолич
ники» является устойчивой, более того оно расценивает всех
единоличников как врагов. Между тем их состав неоднороден.
Единоличниками объявляются как кулаки, так и бедняки. По сло
вам Башлыкова, «з ім, з ворагам, заадно фактычна колькі такіх,
што павінны быць з намі. Толькі зза дурной сялянскай глуха
ты, зза чапляння за старое, зза нежадання бачыць і разумець
новае» [192, c. 159]. Апейка замечает: «...і заможныя і беднякі
не ўсе былі на адзін капыл. Былі сярод заможных багацеікулакі,
п’яўкі, што толькі і жылі з чужой крыві, з чужога поту, а былі
і такія заможнікі, дзе дастатак увесь набываўся тым, што сям’я
ўся – з падрослых, працавітых дзяўчат ды хлопцаў, якімі правіць
суровы, бязлітасны камандзірбацька. <...> Былі бедныя, што век
у працы, у клопаце, і бедныя, што чухаліся і то з лянотаю; былі
век цвярозыя і век п’яныя» [191, с. 177].
В романах периода «оттепели» оппозиция «свой – чужой»
обозначается также при изображении сюжетной линии партий
ного руководства, осуществляющего коллективизацию, и заклю
чается в противопоставлении «ленинского» и «сталинского»
стиля руководства. Миканор, Башлыков действуют в соответ
ствии со сталинскими установками. Для них важно быстрое до
стижение поставленных целей, количество созданных колхозов,
т. е. внешнее проявление успехов коллективизации. Они жестки
и непреклонны по отношению к людям. Апейка следует ленин
ским принципам, ратуя за качество аграрной политики, за разум
184
ный подход к делу. Именно Апейка воплощает тот гуманный под
ход к делу коллективизации, который на языке крестьян обозна
чается «падобраму» и так часто упоминается в тексте трилогии.
С одной стороны, обе стороны ратуют за единое дело, за успех
коллективизации, что, казалось бы, не предполагает между ними
конфликта. С другой стороны, конфликт между ними, причем
конфликт глубокий, существует. Критика поначалу расценила
романное воплощение этого противоречия как «идейный и мо
ральный конфликт» [156, c. 174]. В дальнейшем он был назван
«сутычкай светапоглядаў, канфліктам прынцыповым» [157, c. 198],
столкновением двух идеологий – «партыйнадэмакратычнай і зла
чыннабюракратычнай» [170, c. 233]. Уже в 1990е годы трагизм
этого конфликта видится в том, что, по словам В. Локун, «пра
цаваць паленінску – таксама быў міф, добрая казка» [170, с. 230].
Как результат этого конфликта, в разряд врагов, «чужих» попа
дают честные и преданные партии люди.
Так, оказывается, Миканор – троюродный брат Евхима Глу
шака, у Апейки также брат – кулак, а брат Башлыкова женится
на дочке нэпмана. Беда нависает не только над кулаками, кото
рым угрожает депортация в Сибирь. Башлыков решает призвать
к ответственности Миканора и Гайлиса за либерализм, потворство
врагу: «Гайліс за ўсë тое, што ўчыніў, бясспрэчна, заслугоўвае
выключэння з партыі. Строгае спагнанне варта даць і Глушаку.
Абодвух, вядома, належыць вызваліць ад пасад. Бесхрыбетным
згоднікам не месца на такіх адказных пасадах, дзе патрэбны ра
шучасць і цвëрдасць» [192, c. 157]. Апейку, про которого люди
говорят, что он – воплощение советской власти, настоящий боль
шевик, внимательный к людям, Башлыков считает безнадежным
оппортунистом.
Авторы не скрывают, что и советская власть становится
«чужой» для крестьян, действуя обманом и насилием. Крестья
не поверили революции, так как им обещали землю. Однако
не прошло и двадцати лет, как землю отбирают, убеждая, что
она попрежнему останется в их пользовании, только станет
общей. Но общая – это не твоя, а, по сути, ничья. Крестьянин
беспомощен перед властью, которая им безжалостно манипули
185
рует. Отсюда – подозрительность, сопротивление и ненависть
крестьян к руководящим работникам. Это обнаруживается при про
ведении сельского схода, а также во время посещения партийной
верхушкой крестьянских домов. Исконно гостеприимные люди
ведут себя враждебно, не желают разговаривать с агитаторами.
Оппозиция «свой – чужой» взаимодействует с социальным
мифом через социальную мифологему «правда», добиться кото
рой в трилогии пытаются и крестьяне, и руководители района.
В романе демонстрируется официальная «правда», звучащая с три
бун съездов и страниц газет, обличающая врагов – «чужих»,
к которым при желании может быть причислен каждый, вызывая
неприятие в душах здравомыслящих людей: «...колькі ў любога
чалавека, асабліва з тых, хто на кіруючай рабоце, такога, к чаму
можна пры ахвоце прычапіцца! Прычапіцца, крыва расталка
ваць, перавярнуць усë да гары нагамі» [191, c. 383]. Официальная
«правда» отличается от правды жизни, которая раскрывается
через диалоги персонажей, внутренние монологи. Как полагает
автор, только время может расставить все по своим местам: «Час
пакажа, чыя праўда! Праўда скажа сваë!» [191, c. 298].
Таким образом, в романах о коллективизации оппозиция
«свой – чужой» заявлена предельно четко, где «чужим» безого
ворочно присваивается статус врага («чужие» – кулачество и на
ционалдемократы; «свои» – партийные руководители, передо
вая молодежь, сельские активисты и т. д.). «Чужие» стремятся
выдать себя за «своих», что соответствует утверждению социаль
ного мифа о присутствии в государстве внутренних врагов, под
лежащих уничтожению. Однако временной ракурс оказывает
влияние на раскрытие оппозиции. Роман З. Бядули «Язэп Кру
шынскі», который создавался во времена проведения коллекти
визации и репрессий, не допускает изменения смыслового на
полнения ее полюсов.
Романы «оттепели» и «застоя», следуя требованиям цензуры,
также строят систему персонажей по принципу противопоставле
ния «свой – чужой», необходимого для утверждения социально
го мифа. Однако обнаруживается взаимозаменяемость полюсов
данной оппозиции: «свои», несмотря на преданность партийным
186
идеям, с легкостью могут быть объявлены советской властью
«чужими» при несогласии с государственным курсом проведе
ния коллективизации. Это, в свою очередь, может изменить чита
тельское отношение к советской власти, представить ее «чужой»
для народа, и, как следствие, разрушить советский социальный
миф о вымышленных «врагах».
5.3. Социальный миф, повседневность
и акт рассказывания
Произведения о коллективизации представляют различные
варианты организации акта повествования. Так, события романа
«Язэп Крушынскі» представлены с позиций всезнающего по
вествователя, позволяющего читателю проникнуть во внутрен
ний мир противодействующих персонажей, раскрыть психоло
гию «врага»кулака. Дошедшая в своей деятельности до высшей
точки абсурда, вульгарносоциологическая критика осудила ро
ман. З. Бядулю обвинили в сочувствии к кулаку, его идеализа
ции. По свидетельству Б. Микулича, автор тяжело переживал
нападки в печати: «Што яны хочуць? – бывала, пытаўся ëн пра
нікнëным шэптам» [198]. В те годы с подобной ситуацией стал
кивались и другие белорусские писатели: «...як жа навучыцца
пісаць так, каб было правільна?» [77, c. 102].
В романе «Сцежкі зведаныя і нязведаныя» рассказчик –
деревенский мальчик. Его изложение событий – это восприятие
молодого поколения, воспитанного советской школой, безогово
рочно принявшего официальные ценности. Однако детская откры
тость и непосредственность приводит к справедливым оценкам,
верному выявлению врагов, которые, выдавая себя за «своих»,
всеми силами рвутся к власти.
Самым сложным произведением в повествовательном плане
является «Палеская хроніка». Объективный голос автора в лю
бовнобытовом романе «Людзі на балоце» уступает место народ
ному хоровому многоголосию в «Подыхе навальніцы». Следует
отметить, что сам И. Мележ признавал особенности повествова
тельной структуры трилогии: «Імкненне наблізіцца да героя па
187
трабавала ў іншых выпадках як бы поўнага пераўвасаблення
ў яго. Тады аўтарская мова злівалася з суб’ектыўнай, унутранай
мовай героя, на час нават зусім саступала ëй месца» [193, c. 327].
Это было новаторством: «...атрымалася нешта не зусім звычай
нае для нашай беларускай літаратуры» [193, c. 327]. Подобная
техника явилась больше проявлением подсознательного, чем со
знательного замысла: «...адбылося гэта неяк само сабой, амаль
несвядома» [193, c. 327]. Свою манеру повествования И. Мележ
определяет как «рухомую, вольную, што як бы ўключае ў сябе
некалькі плыняў» [193, c. 327].
В романе представлены многочисленные точки зрения, среди
которых нет доминирующей, что позволяет читателю сформиро
вать собственную позицию по оценке событий. Это дало основа
ние А. ЛопатеЗагорскому утверждать: «І. Мележ стаўся адным
з тых, хто прыўнëс паліфанію ў беларускую літаратуру» [158, c. 135].
Способ повествования авторатворца во втором романе, его по
гружение во внутренний мир своих персонажей свидетельствует,
по словам В. П. Журавлева, об «эпічным дэмакратызме» автора:
«...у кожнага без выключэння героя ëсць магчымасць узяць
на сябе ролю галоўнай асобы і на поўную моц выявіць сваë “я”
ў адносінах да тых або іншых момантаў жыцця» [97, c. 29], по
зволяет назвать его «романомораторией» [106, c. 54]. В третьем
романе субъектная организация повествования «обнаруживает
тенденцию к синкретизму, характерному для мифа» [106, с. 55].
Здесь мир персонажей «сведен к единственности» (Ганна и Баш
лыков), что приближает его «к исконному мифологическому типу
структурной организации текста» [166, с. 19]. Чувство Башлыко
ва к Ганне в символическом (бытийном) плане отражает пози
цию сталинской власти по отношению к народу. Ганна восхищает
ся Башлыковым, верит ему, готова следовать за ним. Однако их
встречи, поначалу овеянные поэзией, заканчиваются попыткой
Башлыкова склонить героиню к плотским отношениям. Оказы
вается, Башлыков видит в Ганне лишь «материальное», краси
вую утеху. Осознав это, Ганна находит в себе силы разорвать эти
отношения, оказываясь выше Башлыкова духовно: «Невядома
яшчэ, каму да каго цягнуцца» [192, с. 180]. Очевиден и более глу
188
бокий подтекст их разрыва. Сталинская политика оказывается
не в состоянии восторжествовать над народом, над его ценностями.
Для формирования негативного читательского отношения
к врагам в романах о коллективизации используются анимали
стические сравнения и мифологические образы.
Так, в трилогии «Палеская хроніка» деревня Курени убежде
на в том, что живет «палюдску». Негласные законы распростра
няются на все сферы крестьянской жизни. В реальнобытовом
мире «Людзей на балоце» воплощением традиционного устоя
предстает семья Глушаков: в их доме «неяк асабліва адчувалася
непарушная ўлада звычаяў і законаў» [190, c. 389]. Однако в пер
вом романе трилогии неоднократны сравнения деревенских ге
роев, вроде бы живущих «почеловечески», «побожески», с жи
вотнымихищниками (коршуном, рысью, лисой, волком, гадю
кой, пауком). Зооморфные черты призваны автором подчеркнуть
«дикий» характер законов, по которым живут эти подозритель
ные ко всему новому люди. Даже хаты крестьян похожи на зве
риные жилища: «...жанкі і мужчыны хаваліся, драмалі па цëмных,
задушных сваіх норах» [190, c. 870]. Законы, которые крестьяне
расценивают как «человеческие», характеризуются автором как
«звериные».
В первом романе устоявшиеся вековечные деревенские зако
ны противопоставляются законам той новой жизни, к которой
желает привести односельчан Миканор. Законы эти предлагают
крестьянам возможность действительно жить «почеловечески»:
«...каб чалавек жыў як чалавек, а не як звер» [190, c. 153]. Стано
вится очевидным, что автор чужд идеализации деревни, видит,
что в изображаемый период она отстает от города.
Анималистическая сравнительная символика присуща обра
зам кулаков. Старый Глушак хитрый, «як тхор». Василь, для ко
торого земельный надел становится основной жизненной целью,
заявляет: «Лепей быць ваўкаватым, як авечкаю...» [190, c. 130].
Связь с бандой Маслака, метафорическим порождением болота,
тайно поддерживает Евхим Глушак. Желая сорвать намеченный
передел земли, он указывает бандитам на место встречи Васи
ля и Ганны. Таким образом, Евхим метафоричеки соотносится
189
с проползающей между влюбленными Василем и Ганной гадю
кой, что пророчит их разрыв. К слову, отец Евхима также сравни
вается с гадюкой. Змея – одна из ипостасей нечистого, ветхозавет
ный символ искушения. Семья Глушаков предстает как метафо
рическое воплощение болота, которое населяют болотные твари:
богатство является тем искушением, которое соблазняет души
бедняков. Покорившись воле родителей, Ганна выходит замуж
за Евхима, попав в семью Глушаков, как в «зманліва зялëнае,
з буйнаю травою» [191, c. 173] болото. Обманчивость болота сим
волизирует мнимое благополучие, которое надеется обрести ге
роиня. Евхим, представитель «звериных» первобытных законов,
наделен чертами царствующего сказочного змея, желающего запо
лучить самую красивую девушку, собирающего дань с деревни:
«...усюды лепшыя, усе лепшае ім!» [190, c. 259]. Евхим, как и змей
в белорусских сказках, живет в метафорической водной стихии –
болоте; неслучайно его называют «пачварай», чьи «пазногці,
пад якімі чарнела зямля, дзенідзе загнуліся ўжо, бы кіпцюры»
[191, c. 110]. Согласно одной из белорусских легенд, змеи могут пре
вращаться в красавцевпарней, соблазняющих деревенских деву
шек, однако союз с ними не может принести потомства [247, с. 544].
Это белорусское поверье отражено в гибели детей Евхима.
В романе З. Бядули Крушинский – это «агідны васьміног,
яго нянавісць раскідвае ва ўсе бакі шчупальцы. Нянавісць і злосць
перапаўняюць усю яго істоту: пазвярынаму выслізгваюцца пе
най з яго губ, са скрыгату зубоў» [36, с. 38]. Жилища кулаков
сравниваются с пауками: «Па кутках вëскі разлягліся тры хутары
павучкі. Добрыя дамы з верандамі, з бэзам пад вокнамі, садочкі.
Сытая малочная скаціна, добрыя коні ў стайні, маляваныя брычкі.
Кожны хутар – каля дваццаці дзесяцін зямлі ў адным кавалку.
Падобныя былі гэтыя тры хутары адзін на аднаго, як тры дажджа
выя кроплі» [35, с. 310]. Однако из описания не ясно, чем вызвано
подобное сравнение. Образ кулацких хозяйств, по сути, демон
стрирует воплощенную крестьянскую мечту о благосостоянии,
стремление к которому было якобы целью советской власти, ко
торая в первое десятилетие своего существования делала ставку
на крепкого хозяина. Однако очевидно, что целью раскулачива
190
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]