Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Социальный миф и повседневность в белорусской прозе советского периода
.pdf
персонаж употребляет по отношению к главному архитектору.
Эти глаголы символизируют общественную «смерть» Карнача
после его самоотвода в горком партии. Однако Макоеду возражает
заместитель директора филиала Фрид: «Накрыцца можам мы
з табой. А Карнач заўсëды адкрыты. Быў і застанецца» [321, c. 67].
Эти слова заставляют читателя ассоциировать образ главного
героя, воплощающего образ настоящего советского человека,
с Христом, символизирующим «правду» и «жизнь».
«Карьеристы» и «мещане» попадают под анималистические
и мифологические сравнения, которые должны вызвать у читате
лей чувства презрения, негодования, отвращения. Жена Макоеда
Нина Ивановна, заведующий кафедрой вуза, где по совмести
тельству преподает Карнач, напугана его самоотводом в горком,
вообразив, что он желает занять ее место заведующего кафед
рой. Должность досталась Нине Ивановне нелегко: «Колькі чала
век ты з’ела?» [321, с. 25]. Глагол «съесть» вызывает ассоциации
со «зверем» либо «вампиром», уничтожающим свою жертву. Дей
ствительно, Нина Ивановна идет к цели напролом, безжалостно
уничтожая конкурентов, не останавливаясь перед средствами.
Она в пылу ссоры называет мужа, который ползает, пресмыкаясь,
перед ней на коленях, «слизняком».
Телесность старикастаровера, кляузничающего на жильцов
пятиэтажек, также попадает под анималистическое сравнение:
«Максім сціснуў падлакотнік крэсла і ўтаропіўся ў паперы
на стале, каб не глядзець у нахабныя масляністыя вочкі стараве
ра, на яго зусім малады, без маршчын, лоб – адзінае месца, што
не зарасло поўсцю» [321, c. 78]. «Звериная» сущность старовера,
покрытого «шерстью», отстаивающего материальные интере
сы, находит отражение в его внешности. Его образ представлен
в сатирических тонах, призван обличать частнособственниче
ские инстинкты. Старовер цепко держится за свой частный дом,
не разрешает его сносить. Он огораживает свою «крэпасць», ютя
щуюся среди современных пятиэтажек, натягивает поверх огра
ды колючую проволоку. Жильцы пятиэтажек обращаются в гор
ком с просьбой о сносе частного дома. Однако в отместку старик
переносит нужник под окна жалобщиков, который те разносят
241
ночью «на трэскі» [321, c. 77]. Карнач, поначалу воспринимающий
старовера с юмором, возмущен: «Якімі смярдзючымі справамі
трэба займацца!» [321, c. 78]. На самом деле «барадаты тып гэты
здзекваецца з законаў, будаўнічых парадкаў, рэгламентацый і з яго,
галоўнага архітэктара, таксама» [321, c. 78]. Маслобоев отказался
от канализации, поскольку «паскудства гэтае вялікае і агіднае
богу – нужнік у хаце. У маëй хаце дух святы жыве» [321, c. 78].
Карнач не выдерживает и заявляет: «Значыцца, ваш дух і свя
ты дух не ўжываюцца побач? І таму вы свой дух падсунулі лю
дзям?» [321, c. 78]. Прием обращения к телесному «низу», соот
несенному автором с «мещанством», «религиозностью», при
зван вызвать читательский смех, а вместе с ним отвращение
к их, по мнению героя, «вонючим» проявлениям.
В дилогии «За годом год» во сне Юркевича его главный анта
гонист представлен в карикатурном виде: «Появлялся Понтус
и грозил пальцем. Палец был большой, а сам Понтус унылый
и вытянутый, как рисуют на карикатурах или каким можно уви
деть человека в кривом зеркале комнаты смеха. И каждый раз
он произносил одни и те же слова: “Дудки, уважаемый! Мы тоже
коечто могëм!” – и это въедливое, умышленно искаженное
“могëм!” глушило, отнимало волю» [119, c. 101]. Карикатурный
вид Понтуса, тем не менее, не снижает осознания опасности, ко
торую, по мнению автора, представляют карьеристы, преследу
ющие лишь материальные выгоды.
В романах производственной тематики карьеристы могут выда
вать себя за «своих», и тогда их точки зрения раскрываются через
внутренние монологи, с позиции всезнающего повествователя, как,
например, в случае с Макоедом, который настойчиво называет Кар
нача другом, скрывает свои истинные чувства, однако добивается
одного – сместить главного архитектора с должности. В других
случаях они получают возможность открыто высказывать свою
точку зрения, даже гордясь своей обывательской философией как
единственно верной жизненной позицией, что попадает под осуж
дение персонажей с коммунистической системой ценностей.
Таким образом, в романах производственной тематики сни
жается смеховой эффект обличения антагонистов, анималистиче
242
ский и мифологический контекст их образов. Как мы полагаем,
это объясняется тем, что в данных произведениях спадает остро
та социального конфликта (по сравнению с книгами революцион
ной тематики и произведениями о коллективизации, где «чужой»
являлся «врагом»), который переносится в производственную
сферу, что обусловлено относительно спокойными периодами
«оттепели» и «застоя» в истории советского государства. Широко
представлено «слово “чужих”» как демонстрация обывательской,
мещанской философии, подлежащей осуждению читателем.
6.4. Взаимодействие социального мифа с исторической
повседневностью персонажей. Социальная мифологема
«превалирование общественного над личным»
Советский социальный миф утверждал ценность обществен
ного для советского человека, его превалирование над личным:
«Вопросы жизни коллектива, где мы трудимся, города, в кото
ром мы живем, всей страны волнуют нас не меньше, а иногда
и больше, чем свои сугубо личные или семейные проблемы.
Именно отсюда проистекает духовная красота и обаяние совет
ского человека. Вся его внутренняя жизнь как бы озарена высо
кими общественными идеалами» [267, c. 239]. Однако в реально
сти личное пространство приобретало важное значение для че
ловека советской эпохи, с годами оно все больше доминировало
над общественным. Это подлежало осуждению в романах произ
водственной тематики, которые активно внедряли официальные
ценности.
Главные герои произведений, воплощающие социальный тип
«советский человек», противопоставлены социальному типу «ме
щанин», который подвергается критике. С точки зрения совет
ских идеологов понятие «мещанство» соответствует стремлению
«устроить жизнь любыми средствами, приспособиться к обста
новке и найти пути к успеху по службе и личному процвета
нию» [195]. Некоторые исследователи указывают следующую
причину распада СССР: в послевоенный период мещанские ма
териальные ценности начинают преобладать, и «к 1970м годам
243
мещанство сумело добиться культурной гегемонии над большей
частью городского населения и эффективно использовало навя
занные массовой культуре формы для внедрения своей идеоло
гии» [117]. На самом деле в относительно спокойные годы «застоя»
очевидные экономические улучшения не привели к высокому
уровню жизни советских граждан, поскольку в СССР развитие
социальной сферы была недооценено по сравнению с таковым
в капиталистических странах. В БССР, в частности, уровень
жизни по многих показателям был ниже, чем в среднем по СССР,
несмотря на высокий уровень национального дохода. Противо
речие между официальным утверждением о растущем благосо
стоянии трудящихся и реальным положением дел вызвало осужде
ние «мещанской идеологии» как аналога идеологии буржуазной,
ставящей личные материальные интересы выше духовнонрав
ственных ценностей, провозглашенных основополагающими в со
ветском обществе.
Романы производственной тематики раскрывают позицию ме
щанства, которая проповедует ценность спокойной жизни по прин
ципу невмешательства («моя хата с краю»). В романе «Не магу
без цябе» геолог Лузько заявляет о том, что устал от неустроен
ного быта, вечной неопределенности: «Зараз я кожны дзень хаджу
абедаць, а я ўжо быў і адвык ад такога, забыўся, што так можа
быць. Хочацца пажыць звычайным чалавекам» [65, c. 113]. Герой
утверждает, что переоценка ценностей пришла с возрастом.
Он не отказывается делать чтото полезное на благо людей,
но на первом месте собственное материальное благополучие:
«...усё правільна. Ты інакш і не можаш думаць. У цябе такі ўзрост.
Я таксама так доўга думаў. Але з узростам у чалавека нараджаецца
новы светапогляд... <...> Лепш сваë жыццë я прысвячу сабе. Хаця
гэта і не зусім правільна. Канешне, у першую чаргу я раблю
нешта карыснае для людзей, але цяпер я раблю гэта з пункту
гледжання – а што мне будзе ад гэтага, якая карысць?» [65, c. 213].
В романе «Доказ ад процілеглага» для Романа Борисовича и Ви
талия основной ценностью является личный комфорт. По отно
шению ко всем жизненным проблемам они научились задавать
вопрос: «А ці трэба?», не принимать близко к сердцу производ
244
ственные моменты, не думать про них, закрыв дверь лаборатории:
«А тое, што бывае на рабоце, тыя вечныя спрэчкі з Разорчыкам,
не павінна хваляваць, яно павінна быць такім, каб пасля работы
ты мог адразу забыць, выкінуць з памяці ўсë тое, табе непатрэб
нае, зза чаго другіх трасе і калоціць... А калі ўспамінаць –
то толькі – з усмешкаю, як пра нешта чужое і далëкае. І ўсë гэта –
вялікае майстэрства, не кожнаму ўдаецца так жыць, але Раману
Барысавічу пакуль удаецца...» [66, c. 402]; «...маючы сініцу ў руцэ,
ні ў якім разе не трэба рвацца за жураўлëм у небе, бо тады,
як толькі пачнеш рвацца, не тое што сініцу з рук выпусціш,
а і адразу ж наклічаш на сваю галаву тыя невядомыя нязна
ныя беды, якіх ты ніколі не ведаў, пра якія ты і не чуў ніколі.
<...> І здаецца Раману Барысавічу, што ягонае цяперашняе жыццë –
гэта найлепшы вырыянт з усіх шматлікіх варыянтаў. І таму не
чага лішне ламаць галаву» [66, c. 403].
В «Атлантах і карыятыдах» сын Шугачева Игорь в разговоре
с отцом признается, что перестает выступать на общественных
собраниях, высказывать свое мнение, а если и высказывает,
то только такое, которое разделяет большинство собравшихся.
В советском обществе привычным и правильным становится
не выделяться из толпы, быть как все. В романе «Не магу без цябе»
среди буровиков господствует безразличие, привычка действо
вать «по записи», не проявляя личной заинтересованности в деле:
«Я тут маленькі чалавек, − гаварыў вінавата, як вучань, Радзі
маў» [65, с. 67]. Это нежелание брать на себя ответственность
отражает результат действия административнокомандной систе
мы управления, уничтожавшей инициативу, творческий подход
к делу. Как следствие, общественное пространство теряет значи
мость для персонажей, что расценивается авторами как негатив
ное явление.
«Мещанство» тесно связано с явлением «карьеризм», озна
чающим стремление к личному благополучию, продвижению
по службе, равнодушие к общественным интересам, что нахо
дит осуждение в произведениях производственной тематики.
В дилогии «За годом год» архитектор Понтус делает все воз
можное, чтобы не потерять руководящую должность, ведь в этом
245
случае рухнет его авторитет и работы будут проваливаться в пер
вой же инстанции. Для этого необходимо укреплять мнение, что
он – человек творческий, а также избавляться от конкурентов,
используя нечистоплотные средства, тайные ходы. Пытаясь ском
прометировать Юркевича, растоптать его морально, Понтус под
сылает к герою человека, предлагающего взятку за разрешение
на строительство дома. Он также заводит интрижку с женой
Юркевича. Встречи с Понтусом для Веры оскорбительны, но отка
заться от них мешает не только личная слабость, но и авторитет
Понтуса. Дисциплина и порядок на работе связывались именно
с ним. Однако Юркевич осознает: «Уже от одного, что он будет
рядом, тебе и твоему делу угрожает опасность» [119, c. 191].
В романе «Не магу без цябе» Батислав Лузько, которого чи
татель поначалу склонен принять за главного героя, утратил на
дежду на то, что нефтяные скважины в БССР будут найдены.
А ведь начинал Лузько свою профессиональную деятельность,
свято веря в существование белорусской нефти. После оконча
ния университета Батиславу как наиболее способному студенту
было предложено поступить в аспирантуру, однако он попросил
направить его на Полесье, где только начиналась нефтеразвед
ка. Прошло десять лет, нефть попрежнему не найдена. Лузько
завидует судьбе однокурсников, которые заведуют кафедрами,
заседают в трестах и главках. Герой не может реализовать себя
в карьерном плане, призрачный успех нефтеразработок посте
пенно утрачивает для него ценность. Бытовой план повседнев
ности также не устраивает Лузько. Он не имеет своего жилья,
вынужден снимать комнату. Герой с радостью принимает пред
ложение Ступича, защитившего кандидатскую диссертацию, о пе
реводе в тематическую группу и решает посвятить себя карьере.
Однако наука – не истинное призвание Лузько, а лишь средство
для карьерного роста. Ему хочется стать независимым челове
ком, «догнать» своих сокурсников, наверстать упущенные годы.
В романе «Атланты і карыятыды» антагонистом героя вы
ступает карьерист Макоед, который завидует смелости, принци
пиальности, родственным связям главного архитектора и мечтает
занять его место. Не думая о судьбе города, о временной перспек
246
тиве, Макоед преследует лишь личные цели для самоутвержде
ния. Он чувствует себя незаслуженно обойденным, лишенным
поддержки влиятельных покровителей. Однако автор не стре
мится к одностороннему изображению героя. Макоед переживает
внутренний конфликт, ведь даже самому себе он «ніколі не пры
знаўся б, што яго пачуцці і стаўленне да калегі і таварыша можна
назваць варожымі. Не. Проста лічыў, што ëн больш, чым іншыя,
аб’ектыўны і крытычны. І, вядома ж, не талстовец. Не цалавацца ж
з чалавекам, калі ты ўпэўнены, што той, выкарыстоўваючы сваё
становішча, высоўвае сябе, сваіх сяброў і заціскае цябе. Макаед
лічыў сябе чалавекам прынцыповым і справядлівым» [321, c. 68].
Между тем он заинтересован только в продвижении собственно
го проекта, который Карнач называет «сундуком» и «гробом»,
тем самым развивая мотив «мертвого пространства» – обезли
ченной застройки города без творческих решений. Люди в ма
стерской, которую возглавляет Макоед, – лишь «винтики», к ко
торым он относится пренебрежительно.
В реальности одним из факторов, обусловивших процесс доми
нирования личного над общественным, стал жилищный вопрос.
В дилогии «За годом год» частные дома, против возведения
которых в послевоенном Минске борется главный герой, с одной
стороны, являются признаком индивидуализма, который в со
ветскую эпоху противопоставлялся коллективизму и подлежал
искоренению. Частный дом может вызвать собственнические
инстинкты, изменение системы ценностей. Автор доказывает
это на примере семьи Урбанович, которая решает возвести соб
ственный дом. Мечта о доме наполняет партизанские будни Алек
сея Урбановича. Дом имели его отец и дед, он необходим буду
щему ребенку. Но главное – «он казался Алексею чемто таким,
что сделает счастье прочным» [119, c. 52]. Когда же вошли в права
законы мирной жизни, стала очевидной еще одна причина. Жена
Зося, учительница, стала занимать более высокий социальный
статус, чем Алексей, работающий по подрядам. Он испугался
собственного несоответствия жене, ее возможного отдаления
от него. Во время войны Урбанович, боевой командир и успешный
подрывник, обладал очевидным преимуществом, которое утра
247
чено героем в мирное время. В результате он совершает само
вольный захват земельного участка, который после едва удастся
отстоять, до изнеможения работает на стройке, пренебрегает рабо
той на кирпичном заводе, опускается физически. Герой надеется,
что дом изменит его социальный статус, вернет самоуважение.
Однако с увлеченностью стройкой растет отчуждение к жене.
Только пошатнувшееся здоровье Урбановича, пребывание в боль
нице, переосмысление жизненных ценностей примиряют его
с Зосей и возвращают в коллектив.
Впрочем, главный герой дилогии выступает не против част
ных домов как таковых, а против их беспорядочной постройки,
несоответствия облику столицы. С распадом семьи Юркевич осо
знает важность дома как основы личного пространства, благо
получной семейной жизни, надежного тыла при решении обще
ственных вопросов: «Василию Петровичу все это вдруг показа
лось таким нужным и привлекательным, что глаза его стали
влажными. Неожиданно понравился и сам домик – аккуратный,
с высокой острой крышей. Увитый диким виноградом, обсажен
ный деревьями, он мог бы украсить любую зеленую улицу. Воз
можно, только вместо сеней следовало бы построить веранду,
немного расширить окна и иначе спланировать двор. Архитек
тура таких домиков, как ни странно, почти не разрабатывается.
Памятники монументальной национальной архитектуры погиб
ли. Но в строительстве деревянных домов есть богатые тради
ции. Почему бы не использовать их?» [119, c. 193].
Как известно, с приходом к власти Н. С. Хрущева началось
массовое строительство малогабаритных отдельных квартир. Ло
кус проживания горожан – отдельные квартиры, обстановка в ко
торых схожа, типична: «...і абстаноўка ў кватэры амаль такая ж:
і той жа абявязковы белы стандартны халадзільнік, без якога ніяк
не абыдзешся, і такі ж белы кухонны гарнітур, дыван на сцяне,
чэшская сценка ў зале, палову якой займаюць кнігі, а другую –
крышталëвы і фарфоравы посуд» [66, с. 272]. Собственная квар
тира – это способ обозначить личное пространство, признак бла
гополучия, престижа. Наличие одинаковой обстановки, с одной
стороны, свидетельствует о модных тенденциях, стремлении
248
не отстать от других, а с другой – о желании быть «как все»,
боязни выразить индивидуальность, что является одним из про
явлений советского уравнительного принципа. В экономиче
ском плане это отражает и недостаток потребительских товаров,
когда граждане были вынуждены не выбирать предметы обихо
да, а покупать «что дают».
Между тем отдельные квартиры способствовали обособлен
ности жизни советских граждан в противоположность коллек
тивизму как основной черте социалистического типа личности,
выступая символом людской разобщенности: «...шматлікія лю
дзі <...> гэта як два сусветы, якія між сабой і не сутыкаюцца,
хоць і існуюць у адной прасторы» [66, c. 342].
Превалирование личного пространства для «карьериста», как
и для «мещанина», проявляется прежде всего в обладании отдель
ным жильем. Макоед любит жить красиво и модно. Однако его
жилье имеет признаки «мертвого» пространства, так как в нем
выходят на первый план не человеческие, семейные отношения,
а предметы интерьера. Напротив, квартире Шугачевых недостает
дизайнерского подхода, там вечный беспорядок, ведь в семье
пятеро детей. Однако именно она обладает признаками «жизни»,
в доме слышится смех, происходит общение родителей с детьми,
близкими друзьями: «...дзіўна і невытлумачальна! – эстэт, змагар
за добры дызайн нідзе – ні ва ўласнай стыльна абсталяванай ква
тэры, ні ў каго другога, ні ў багатых гатэльных і санаторных апар
таментах – не адчуваў сябе больш утульна, як тут, у Шугачовых.
Такое непаразумелае адчуванне блытала ўсе ўяўленні, якія склад
валіся ў выніку пошукаў найлепшых архітэктурных дызайнерскіх
рашэнняў, што павінны ўпрыгожыць чалавечае жыццë. Што ж
урэшце яго ўпрыгожвае, чорт вазьмі? Мэбля? Карціны? Адмысло
вы інтэр’ер? Чысціня? Ці вось гэты гармідар?» [321, c. 10]. Локус
повседневности, по мнению автора, не тождественен внутренне
му миру человека, не отражает истинную систему ценностей,
потому что за красивым интерьером может скрываться жизнь,
бедная духовно.
Личное пространство играет для семьи Лузько первоочеред
ную роль. Лузько неоднократно выговаривает Лиде за предложе
249
ние семье брата пожить у них: «Ты запомні, Ліда, каб у нашай ква
тэры нікога пабочнага не было. І не таму, што мне шкада. Ты ж
ведаеш, мне трэба многа чытаць, працаваць над дысертацыяй,
і трэба, каб мне ніхто не перашкаджаў» [65, c. 115]. Личное про
странство является для него неприкосновенным: «...чалавек паві
нен стварыць свой мікрасвет. І нікога туды не пускаць. Ты, жонка,
дзеці... Ну, можа, які родзіч. І ўсë. Вось тут твая незалежнасць,
вось тут твая і самастойнасць» [65, c. 212].
Постепенно Лида перенимает точку зрения Лузько: «...аказаў
шыся ў двухпакаëвай кватэры з усімі выгодамі, думала, што жыве
ў немаведама якой раскошы, і рада была, калі хто прыходзіў да іх
і хваліў кватэру» [65, c. 111]. Она активно включается в оформле
ние интерьера квартиры, затевает ремонт, меняет мебель. К слову,
Лузько помогает жене в благоустройстве их личного пространства.
Он не отказывается ни сбегать в магазин за продуктами, ни ку
пить и прибить линолеум. Однако автор дает читателю понять, что
с накопительством вещей блекнет духовная составляющая лично
сти Лиды, интересовавшейся прежде книгами, поэзией. Обустрой
ство личного пространства стало единственной жизненной целью
героини. В конце романа Виктор с трудом узнает когдато худень
кую сестру в «мажнай ленай жанчыне». Превалирование быто
вого плана повседневности оказывает влияние и на телесность
героев. В романе неоднократно упоминается полнотелость Лузько.
Лида, для которой сумма в сто рублей перестала быть значимой,
а приобретение заграничного гарнитура становится жизненной
целью, превращается в «мещанку», попадает наравне с Лузько
под отрицательный модус авторского изображения.
Для Буткевича же локус проживания не играет важной роли –
он готов стойко переносить тяготы: жить на съемных квартирах,
в необустроенном поселке, если это необходимо для достиже
ния общественной цели. Виктор спорит с женой Тамарой, которая
не одобряет его образа жизни и просит прислушаться к словам
Лузько: «Калі чалавек у першую чаргу клапоціцца пра сям’ю,
дык ëн і не геолаг? – Прыстасаванец» [65, c. 117].
Одежда и еда превращаются для «мещан» и «карьеристов»
в знак благополучия, престижа. Повседневной одеждой для чинов
250
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]