Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Семиотика исследования по семанализу
.pdf
уровне преграждения пути означаемому, занимающему место
означающего), то Руссель обнаруживает этот принцип в самом
ядре лингвистического функционирования, в полисемии.
Неотступная мысль Русселя о доводящем до правдоподобия
языке переродилась в страсть к полисемии со всеми ее побочными феноменами (синонимией, омонимией). Известно, что проект
«Африканских впечатлений» состоял в попытке «наполнить» —
с помощью повествования — «не оправдавшийся смысл» двух
гомофонов, реконструировать средствами риторики плотность
означаемого (различие), растворившегося в фонетической идентичности (означающих)
1
. Эта тема представлена в «Новых афри-
канских впечатлениях» в образе креста — поливалентного знака,
говорящего о чем угодно, обо всем и ни о чем («сколько обличий
у креста», НАВ, 45) или часто повторяющаяся тема клеветы: уничижительный образ речи, доводящей до правдоподобия, дискурса, заставляющего поверить во все, что он считает вправе гово-
рить.
Правдоподобный дискурс не только не оправдывает, но и
ограничивает смысл, редуцирует «реальность». Познающая
речь, наделяющая смыслом многомерный космос, лишь редуцирует его к линейной абстракции: «Извлекать по всякому поводу
свойст венно человеку» (НАВ, 47). Довести до правдоподобия,
чтобы понять, — значит свести практику (театр) к объекту
(к плоскому образу). Механика знака сконцентрирована в этом
третьем варианте сопоставляющей дискурсной комбинаторики, в
ограничении, которое Руссель обозначил во второй части «Новых африканских впечатлений»:
141
«Таковы: полуденная тень на циферблате солнечных часов, Возвещающая о том, что желудок требует вознаграждения,
— Станут ли отрицать застывший эталонный метр,
Солнечный диск на небосклоне Нептуна»
(НАВ, 57)
Не оправдавшийся, ограниченный смысл компенсируется риторическим правдоподобием, которое составляет интегральную
часть механизма того же смысла: будучи его неотъемлемым
«иным», отсутствуя на эксплицитной поверхности, оно и является самим смыслом. В момент, когда оно (смысл-риторика) делает
его (себя) не оправданным, оно расширяет его (себя). Таким образом, устраняя тонкие перегородки означаемого, Речь (Голос)
всегда отодвигает их дальше, безошибочно обуздывая их неизменными грамматическими решетками:
1
Там же.
Продуктивность, называемая текстом
142
«Не будем забывать, что на самом деле голос выводит
За тонкую стену, за дверь»
(НАВ, 57)
В ходе этой операции несопоставимость означаемых преодолевается путем привлечения означающих, «держащихся» поверх
логических защит, приводящих в движение фиксированную картину логических (исторических, социальных) диспозиций, делающих их эфемерными и заставляющих их мутировать в другую
логическую (историческую, социальную) картину, для которой
исходные диспозиции — это лишь предшествующая система соотнесения. Таким образом, доведение до правдоподобия — это
перераспределение количественно ограниченных означаемых в
комбинации семические (означающих) переменных. Отсюда этот
динамизм на фоне смерти, эта статичная ажитация, которая создает «Новые африканские впечатления», и которая, если мы хотим прочитать ее как «желание сказать», будет означать: доведение до правдоподобия — единственная процедура эволюции в
пространстве мышления, она является движущей силой познавательной рациональности. Именно она превращает абсурд в значение:
— Заговорщик Цинна, сидя в своем кресле, становится
Другом Августа, почуяв западню…
— Даниил, вызывающий сочувствие у львов во рву…
— Аттила, тверже стоящий на ногах, чем Родриго, который старше его,
Он более знаменит александрийскими стихами, чем тот
расточительством,
— Что кривая, направленная против ходящих слухов,
Короче, чтобы сочетать две точки, чем прямая
(НАВ, 141–153)
Как бы то ни было, «динамика» правдоподобия, которая, казалось бы, может преодолеть любой логический (исторический)
барь ер, скована наличным смыслом слов (грамматики, логиче ских
категорий в их конечном значении), и именно в этих рамках она
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
наносит свои кривые на заблокированное (означающим) означаемое, именно исходя из этого она понятна (как означаемое).
В платонических спекуляциях относительно «искусства» эта
динамика правдоподобия эксплуатируется, чтобы навязать идеалистическое представление об искусстве-демиурге как дискурсивном творчестве. Будучи замкнутым в познавательной рациональности, платонизм рассматривает «искусство» не иначе, как в
его отношении к истине, т. е. как ветвь прикладных наук: искусство более или менее нечисто, его метод отличается смешанностью,
поскольку оно использует как догадку (orochasmos), так и изме-
рение (metra), и никогда не достигает совершенной точности
(akrebeia) (см. «Филеб» Платона). Как мы увидим при дальнейшем анализе русселевского текста, продуцирование текста — это
не творчество (демиургия), но работа, предшествующая готовому продукту; что, следовательно, если она научна, то лишь как
практика в рамках своего собственного кода и как радикальная
деструкция образа, который придает ей платонизм (античный и
современный), представляя ее как смесь догадки и меры, как недостаточную точность, допустимую аномалию.
Подведем итоги: доведение до семантического правдоподобия представляет собой сопоставление противоположных семем
(и их соответствий на различных уровнях дискурсной структуры)
и того, что в результате происходит с каждой в рамках отношения субституции или ограничения. Играя на раздвоении системы
знака на означающее и означаемое, правдоподобие унифицирует
означающие поверх герметичных друг для друга означаемых: таким образом, оно предстает в виде генерализованной полисемии.
Можно сказать, что правдоподобие — это полисемия крупных
единиц дискурса.
Топология коммуникации
Сопоставление, конституирующее правдоподобие, создает
топологию, еще глубже раскрывающую семантику идеологии доведения до правдоподобия. Речь идет о топологии коммуникации, т. е. связи субъект-адресат. Можно продемонстрировать
псевдо-различие между этими двумя полюсами, которые, как в
игре с зеркалом, отсылают друг к другу в непреодолимом присутствии Речи говорящего, который слышит самого себя в речи
со-беседника… Собеседник виртуально требует эффекта правдоподобия именно как со-беседник. Таким образом, субъект речи,
расслоенный на говорящего и со-беседника, воплощает единственно возможную географию правдоподобия. Субъект дискурса как носитель «естественного принципа» 1 в качестве говорящего может элиминировать этот принцип лишь в несуществующей тем-поральности, находящейся вне дискурса и обозначенной
нами как Т
рования как собеседника. Такое раздвоение, которое порождает
«флуктуацию говорящего», появляющегося после субъекта и
предшествующего адресату («–S» и «D
дискурса реализовать комбинаторику семических единиц, завершающуюся «естественным принципом» 2. Последний воспринимается носителем «естественного принципа» 1 (говорящим), —
который уже находится на другом конце дискурсивной цепи в
качестве собеседника, — в форме вторичного дискурса, ретуши-
–
¹, т. е. в качестве не-говорящего и до своего конституи-
–
¹»), позволяет субъекту
143
Продуктивность, называемая текстом
144
рования «естественного принципа» 1, осуществляющегося в ходе
самого говорения. Правдоподобие, таким образом, требует субъекта дискурса, который рассматривает своего собеседника (самого себя) как Другого и с помощью этой же процедуры идентифицирует себя с ним. Правдоподобие как вторая ступень смысла
ретуширует истинное и становится (на уровне своего бытования)
инструментом конституирования Другого как Самого (псевдоразличие), допускает свое восстановление в дискурсе Самим в качестве Другого.
Руссель использует образ фотоаппарата, чтобы описать эффект проекции Самого на Другого, который [эффект] структурируется скорее на ретуши одного (дискурса), чем на дизъюнкции
двух. Руссель воспевает «могущество ретушера», который вмешивается каждый раз, как
«Каждый, когда из своего “я”, к которому он привязан,
Ригидного,
Извлекает горделивое клише»
(НАВ. 5)
Фигура зависти и завистника налагает в дискурсе на образ ту
же топологию идентификации:
«Завистник (…)
Старается почувствовать ловушку со стороны другого»
(НАВ, 197)
И еще:
«По облику ближнего узнают о его ранге»
(НАВ, 201)
Зеркало дискурса, на которое проецируется распознавание
говорящим себя в собеседнике как собеседника (говорящий как
таковой и «ретушированный»), появляется в рациональности
познания как рас-познавание (как нечто правдоподобное). Для
аристотелизма искусство как синоним правдоподобия направлено на принцип распознавания. Фрейд, цитируя Грооса, утвержда-
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
ет, что «Аристотель видел в радости узнавания основу художественного наслаждения»
1
.
У Русселя, согласно той же перспективе и фундаментальной
фигуре текста, образ воспроизведения, дублирования, эффекта
рас-познавания заполняет повествование. Мы его прочитываем в
«текучем рисунке… столь совершенном, что кое-где можно было
различить тень от крошек на скатерти» (АВ, 136), который Фюк-
1
Freud S. Le mot d’esprit et ses rapports avec 1’inconscient. P. 140. (Рус. пер.:
Фрейд З. Остроумие и его отношение к бессознательному // Фрейд З. «Я» и «Оно».
Труды разных лет. Тбилиси: Мерани, 1991. — Прим. пер.)
сье выполнил с помощью конфеток. Таков и спектакль, устроенный Фогаром: «Подобно тому, как на каменном полу церкви при
солнечном свете воспроизводятся мельчайшие детали витража,
так и все пространство, заключенное в раму, рабски копировало
контуры и цвета, зафиксированные на экране» (АВ, 179). Воспроизведение, плагиат, вторичное, эфемерное, мнимое «иное», имитация (Руссель славился своим талантом имитатора, и его многочисленные подражания актерам и другим лицам единодушно
1
сопровождались огромным успехом)
— таков эффект речи, изменчивой текучести на хрупкой поверхности, готовой утонуть в
заб вении, где распознавание уже не работает. Маг Дарриан сумел
восстановить память (знания, смысл, способность создавать правдоподобие) молодого негра, лишь «проецируя на белый фон, с помощью системы электрических прожекторов, движущуюся вереницу разнообразных расцвеченных картинок, которые принимались за реальность благодаря мгновенному перевозбуждению
чувств» (АВ, 147). Это точный образ создания правдоподобия как
мгновенного эффекта проекции, которое осуществляется рывками и игрой контрастов, но которое, чтобы быть полным, требует
порядка: именно такой порядок восстанавливает Дарриан, когда
проецирует эти эпизоды в линейной и силлогистической последовательности. Таким образом, мы достигаем синтаксического
уровня правдоподобия.
145
Синтаксис правдоподобия
«Читатели, не приобщенные к искусству Раймона Русселя, с
большей пользой для себя прочтут сначала страницы 212–455
этой книги, а затем перейдут к страницам 1–211». Этот совет, добавленный на начальной странице «Африканских впечатлений»,
проливает свет, скорее серьезно, чем иронично, на инверсию, которую обращение к литературе (со стороны как пишущего, так и
читающего субъекта) представляет до текста. Эта инверсия, характерная для всех, кто не учитывает языковой механизм, который Руссель встраивает в образ, выявляет не только вторичный,
наивный, иллюзорный характер любого требования правдоподобия, но также процесс, с помощью которого субъект выстраивает-присваивая-себе дискурс. Две стороны этого процесса Руссель
четко разделяет: одна из них — это правдоподобие как язык, другая — правдоподобие как речь.
Если семантическое сопоставление противоречивых единиц
было достаточным в первой части «Африканских впечатлений»,
чтобы высказывание стало читаемым (чтобы выделить фунда-
1
Comment j’ai ècrit certains de mes livres, p. 41.
Продуктивность, называемая текстом
146
ментальную ось языка правдоподобия), то подлинное рас-познавание, составляющее основу «эстетического наслаждения», о кото-
ром говорил Аристотель, осуществляется лишь в грамматиче ском
жесте, проявляющемся в речи, а именно: 1) в конституировании
цепи нарративных синтагм; 2) в их упорядочении согласно правилам синтаксиса и/или дискурсивной логики.
Создание семантического правдоподобия, эксплицированное
в первой части «Африканских впечатлений», указывает на то, что
не может быть дискурса вне функции ассимиляции, уподобления,
идентифицирующей проекции языка как знака (слова, семем).
Как предварительное условие любого высказывания, семантическое правдоподобие во вторую очередь нуждается в своем дополнительном — в синтаксической структуре (фразе), которая
своими артикуляциями заполнит пространство, очерчиваемое
семантическим сопоставлением. Первая часть «Африканских
впечатлений» оперирует глубоко спрятанными минимальными
единицами языка: слова как семемы и смысл их агглюцинаций. На
этом уровне можно расшифровать закон знака и аппарат познания (рас-познавания) говорящего субъекта.
Во второй части «Африканских впечатлений» на сцене появляется более крупная единица — фраза со своими элементами и их
взаимозависимостью. Более представленный в повседневной речи,
этот второй уровень, хотя в письме появляется позже и оказывается вторичным, при чтении должен сообразовываться со здравым смыслом. Начав со второй части книги, читатель, не знакомый
с лабораторией Русселя, встретится с правдоподобием, поскольку
столкнется с повествованием, которое, как мы увидим, организуется как структурированная фраза. В самом деле, повествование
по-настоящему начинается только после и в поле символического
сопоставления первой части. Кажется, что Руссель хочет сказать,
что подлинное правдоподобие — это правдоподобие риторическое; истинное распознавание — это риторика (повествование).
Однако повествование (риторика) следует синтаксическому
движению фразы: риторические синтагмы повествования представляют собой экспансию грамматических синтагм. Правдопо-
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
добное повествование (вторая часть «Африканских впечатлений») открывается конституированием элементарных нарративных единиц. Вначале выделяется синтагма номинального типа,
которая сыграет роль субъекта в той фразе, каковой является
повествование в целом
путешественников Ленсе, давая каждому краткую характеристику, при которой номинальная синтагма SN организована как атрибутивная (S + А). Сегмент, который служит определением к
1
Относительно номинальных и вербальных синтагм см. Jean Dubois, Grammaire
structuralе du franςais, I et II, coll. Langue et Langage, Larousse, 1965.
1
. Так, Руссель начинает с перечисления
существительному в атрибутивной синтагме, часто предстает в
виде фразы. Из этого следует, что глобальная фраза (повествование) принимает вид сцепления минимальных, т. е. предикативных
фраз (где номинальная синтагма является субъектом, а глагольная — предикатом) за счет соположения атрибутивных синтагм:
+ SN1 + SN1… = (S + А) + (S + А) + … =
SN
1
= [S + (SN
+ V + SN2)] + [S + (SN1 + V + SN2)] + …
1
Повествование становится соположением повествований, которые вставляются друг в друга через опосредование «существительным» — субъектом.
Можно сделать вывод, что глагольная синтагма появляется в
повествовании, когда путешественники, оказавшись во владениях
царя Талу VII, долго работают ради выкупа, создав Клуб Несравненных и занявшись его делами. Эта глагольная синтагма содержит сегмент «глагол» V (нарративные эпизоды, обозначающие
действия Несравненных) и «номинальный сегмент Объект» SN
(нарративные эпизоды, обозначающие объект действий Несравненных). Глагольная синтагма V + SN
противопоставляется но-
2
минальной синтагме SN как предикат субъекту. Таким образом,
минимальная структура повествования выделяется как точная
копия структуры канонической фразы:
147
2
) = [(V) + (SN2)]}
{(SN
1
Формула усложняется, когда к разветвлению номинальной
синтагмы SN
го-объектного сегмента SN
(см. выше) добавляется разветвление номинально-
1
в глагольной синтагме. Действитель-
2
но, каждое из немыслимых действий Несравненных, которое играет роль объекта по отношению к главному «глаголу» повествования — «выкуп пленников», — в свою очередь развертывается в
автономное повествование (в каноническую фразу) со своими
собственными субъектом, глаголом и объектом. На этом уровне
объекта SN
номинальной синтагмы можно констатировать дру-
2
гое включение повествований (канонических фраз) друг в друга
посредством соположения объектов номинальных синтагм, контролируемых «глаголом»:
)
(V) + [(SN
+ (SN’
+ (SN’
2
+ V’ + SN2) +…]
1
Здесь также каждый SN
)
+ (SN
2
’’) + …] = (V) + [(SN1 + V + SN2) +
2
поддается разворачиванию до бес-
2
конечности во фразу субъектно-предикатного типа, всегда правдоподобную, при единственном условии подчинения грамматическим нормам.
Упрощая, можно сказать, что повествование структурируется как две серии минимальных фраз, которые соответственно
Продуктивность, называемая текстом
148
принимают вид субъекта номинальной синтагмы и объекта номинальной синтагмы (сегмента предиката) в канонической структуре повествования, прочно соединенных глаголом:
номинальная синтагма (субъект)
[S + [(SN1 + V + SN2)] + [S’ + (SN1’ + V’ + SN2’)] +…
атрибут = субъект + предикат атрибут = субъект + предикат
номинальная синтагма (объект)
V + [(SN1 + V + SN2) + (SN1′ + V′ + SN2′) + …]
+
субъект — предикат субъект — предикат
глагольная синтагма (предикат)
Применение этой формулы к фантомному универсуму первой
части заканчивается приведением к правдоподобию
1
щенный читатель распознает сквозь логическую решетку, соответствующую информативному высказыванию, «объект», чья
«истинность» допустима благодаря соответствию грамматической норме. Иными словами, будучи выведенным из приведенной
выше формулы, любое высказывание оказывается правдоподобным в отношении совершенства построения и синтаксиса.
Таким образом, мы выводим в качестве первостепенного синтаксического правила правдоподобия структуру канонической
фразы субъект–предикат. В рамках этого закона можно выделить несколько второстепенных синтаксических фигур правдоподобия, среди которых: повторение, удвоение, перечисление.
Отношение повторения связывает два аспекта книги, где второй — повтор первого с легким сдвигом, вызванным структурой
субъект–предикат второй части. Иными словами, в первой части
происходит соположение канонических фраз, редуцированных
до простых ядер (семем) и соединенных в качестве таковых. Вторая повторяет те же канонические фразы, упорядочивая их в со-
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
ответствии со связью субъект–предикат, и такой порядок представляет собой корректировку, приводящую к риторическому
правдоподобию.
Во второй части книги повторения происходят между номинальными синтагмами субъекта и объекта: биографические дан-
1
Сходные структуры обнаруживаются и в первой части книги, где сопоставляемые автономные эпизоды организуются как повествования (в соответствии со схемой
субъект–предикат). Однако анализ данной формулы более применим ко второй части
книги, поскольку именно она целиком строится вокруг оси субъектно-предикатного
сооответствия. Первая часть не является правдоподобным «повествованием»: ее синтагмы (канонические фразы) не интегрируются в общую структуру типа субъект–предикат.
: непосвя-
ные, с помощью которых Руссель представляет путешественников, повторяются и детализируются (корректируются) в ходе
описания их деятельности в Клубе Несравненных. Еще раз корректировка происходит в момент появления структуры субъект–
предикат, и в этой артикуляции глагольная синтагма становится
детерминантой.
Итак, каждый раз повторение вводит новое измерение, которое постепенно приближает читателя к совершенному правдоподобию: от соположения семем мы переходим (через связь субъект–предикат) к номинальным синтагмам, чтобы закончить (все
время через связь субъект–предикат) минимальной фразой, состоящей из номинальной и глагольной синтагм и объединяющей
их. Эпизоды никогда не повторяются механически: «приращение» правдоподобия продолжается в одном направлении до тех
пор, пока связь субъект–предикат не охватит все семемы. Тогда
непосвященный читатель обнаружит в этом корректирующем
повторении мотивацию (силлогизм) и время (линейность: порождение — цель) и тем самым признает действие «естественного принципа».
Минимальные фразы (минимальные повествования), которые
соединяются друг с другом в пределах объекта или субъекта номинальной синтагмы, задают ход риторическому времени: глубине, которая отсылает к истокам или ведет к цели и требуется как
предварительное условие любой претензии на правдоподобие.
Мы понимаем то, что происходит в царстве Талу VII, лишь благодаря темпоральной сетке, образующейся последовательным повторением нарративных семем по ходу развития фразовой структуры. Только фразовая структура повествования задает ему мотивированность и источник, поскольку это структура силлогизма
и /или линейного умозаключения, связанного с распознаванием.
Чтобы прочитать скрытый процесс продуцирования правдоподобия, необходимо произвести инверсию: мотивация и происхождение задаются повторением структуры субъект–предикат. Таким образом, все повествование оказывается производным от
этой структуры, которая всего лишь повторяется на различных
уровнях. Правдоподобие достигается тогда, когда каждый эпизод можно вывести из другого в рамках структуры предложения
(мотивации и линеаризации).
Реприза как одна из фундаментальных функций правдоподобия настолько характерна для русселевского текста, что и сама
повторяется в виде образа: образа повторения, резонанса, переиздания. Вспомним коня Ромула, у которого язык «вместо того
чтобы быть квадратным, как у всех лошадей, имел остроконечную форму человеческого органа речи. Эта особенность была замечена Юрбеном случайно, и тогда он решил попытаться дать
149
Продуктивность, называемая текстом
150
Ромулу образование; после двух лет трудов конь, уподобившись
попугаю, научился четко воспроизводить любой звук» (АВ, 96).
Или же семейство Алькотта —эта серия грудных клеток, отражающих звук: «Стефан произносил зычным голосом всякого рода
имена собственные, междометия и весьма употребительные слова, бесконечно варьируя регистр и интонацию. И каждый раз
звук отскакивал от одной груди к другой, воспроизводясь с кристальной чистотой; сначала он был мощным и выразительным,
потом начинал слабеть и в конце концов превращался в бормотание, похожее на глухой шум» (АВ, 121). Или же новая версия
«Ромео и Джульетты», завершение которой не имеет никакой
связи с оригиналом, но ее шекспировское происхождение остается правдоподобным благодаря многочисленным репризам, подчиняющимся уже рассмотренной формуле предложения. Пиротехника мизансцены перенимает эту репризу в повторяющемся
образе дыма: «Облако испарений уже поднималось над сценой,
разлохматившись по краям. После того, как оно исчезло, из того
же источника повалил новый дым, повторивший все тех же персонажей, но в иных позах; радость уступила место страху, танцовщицы и распутники, вперемешку, стоя на коленях, склоняли головы перед явлением Бога-Отца, чей лик, недвижный, хмурый и
грозный, возносился в воздухе над всеми группами людей… Дым
образовывал здесь два наложенных друг на друга субъекта, и
каждого из них можно было оценить отдельно» (АВ, 157).
Трудно не сблизить это настойчивое присутствие повторения
в книгах Русселя с той же одержимостью повторением в европейской литературе позднего Средневековья и раннего Возрождения (хроники, первые прозаические романы, жития святых
и т. д.). Углубленные исследования
ское, ярмарочное происхождение таких высказываний: они приходят прямо с ярмарки, рынка, из звуков жизни торгового города, от войска, готового к выступлению. Выкрикиваемые торговцами и герольдами повторяющиеся выражения составляют ядро
дискурсивной практики, порождаемой информированием и для
него, и структурируемой как сообщение, как связь между говоря-
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
щим и адресатом. Затем они проникли и в письменные тексты
(ла Саль, Рабле и т. д.). Это произошло в тот момент, когда европейская структура освобождалась от господства символа (эпоха
Средневековья), чтобы подчиниться авторитету знака (Новое
время), и этот феномен лишний раз свидетельствует о том, до какой степени структура правдоподобного повествования украшает структуру фонетической коммуникации. Находясь на другом
конце исторического пути, когда происходит декомпозиция зна-
1
Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. М.: Советский писатель, 1963;
Творчество Франсуа Рабле. М.: Художественная литература, 1961.
1
доказали устное, фонетиче-
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]