Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Семиотика исследования по семанализу
.pdf
ливых и дискретных» знаков. Одним словом, это «вы», которое
не обязано мыслить себя как «вы», т. е. как место-имение, занимающее позицию слушания, рассуждения или понимания, не
должно репрезентировать себя как точку или круг (в топологии
Гегеля наука есть «круг кругов»), но как путь, проход, канал, которые вертикально поднимаются вне линии обмена (повествование-осадок — это «сумма», «подсчет»), которые прокладываются, чтобы освободить место между видеть («горизонт и вы») и
знать («горизонт позади вас»).
«(4.84) Таким образом, между горизонтом и вами и горизонтом позади вас образуется проход, путь, и происходит это по
той причине, что линия теперь не замыкается ни в точке, ни в
круге (“наука есть круг кругов”) и не сливается более со своим
воспроизведением, две линии остаются параллельными, всегда
параллельными, формула, которая сама есть линия, исчезает в
линии, и тогда этот поток холодной мысли, холодной воздушной
пустоты представляется вам грехом, насилием… Прямо перед
пробелом, на вулканическом и спокойном краю пробела, почвы…»
В этих «параллельных линиях» прочитывается схема аналогий разделения между «Теми же», которые существенно «Другие», и «Другими», которые существенно «Те же» (повествование, его порождение). Порождение и формула развиваются параллельно, они аналогичны, но раздельны, их невозможно свести
друг к другу, чтобы заполнить разделяющую их пустоту. При таких рассуждениях можно было бы дойти до идеи Божественного
Слова, если бы эти параллели не соединялись в квадрат, исключающий любой внешний теологический центр. Именно квадрат, как
мы увидим, становится тем рычагом, действие которого трансформирует порождение в формулу, бесконечность — в знак, выполняя в отношениях между ними двойную функцию оборачива-
ния и комбинирования, которая в «Числах» названа «вертикальным скачком».
Эта вертикальность, противостоящая направленности ее высказывания, не имеет ни начала, ни конца: она не ведет «к» и не
исходит «из», но, вверяя себя «простому множеству», она становится действенной плюральностью. Она не является закрытой, не
редуцируется ни к кругу, ни к его гегелевскому диалектическому
преобразованию в спираль. Это «экспансия, где нет ничего, что
можно потерять или прервать» (4.96).
Таким образом, новая топология символической деятельности конституируется тем текстом, который осмысляет ее законы.
Пронизывая пространство понимающего субъекта («вы») и его
направленности (его рассуждений), разрушая репрезентацию
темпоральности и означаемого, именно продуцирование (без
251
Порождение формулы
252
продукта) устанавливается как экспансия среды означивания, результаты которой (субъект, смысл, время) необходимо переосмыслить в качестве побочных продуктов формообразующего
означивания и в то же время поводов для него.
Когда предпринимаются попытки осмыслить процесс порождения, речь идет о топологии не центра, но движущей силы, которая, находясь по ту сторону зеркала репрезентации, отсылает
следствия на место причин и наоборот, перестраивает структуру
(повествование, знак) и помещает в нее процесс порождения, который ее пронизывает и охватывает. К этой движущей силе, посредством которой внутреннее и внешнее поочередно соединяются в поглощении то порождения феноменом, то феномена порождением, близки мифы мирового дерева, опоры мира, иногда
барабана, горы, космической оси. Это ритуальный столб, осмысляемый как опора космоса. Начинаясь в небе, столб представляет
собой вертикаль, к которой привязывают животное, жертвоприношение которого вызывает скачок к тому, что нельзя ни представить, ни понять как феномен, — к «сотворению мира»
творение», которое за пределами христианства мыслится как зарождение, формула которого не имеет ничего общего с гермом.
Будучи местом дезинтеграции «тела», столб становится также местом, где мыслимо продуцирование бесконечной плюральности. Корпус дезинтегрируется, если его начинают рассматривать как результат дискурса, как побочный продукт, зарождение
которого следует попытаться выяснить.
Как место принесения в жертву «данности», столб представляет собой фигуру такого познания, которое не ограничивается поверхностью феномена, но занимается поиском гермов, которые,
чтобы присутствовать, не должны порождать его. Такое познание
не ищет причину следствия, но вне этих категорий избегает попыток убрать интервал, отделяющий реальность от улавливающего
ее означивания. С материалистической позиции такое познание
полагает их как раздельные и нередуцируемые друг к другу и находит свое место в вертикали, которая объединяет и противопоставляет их. Именно такой эффект знания продуцирует текст —
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
жертвенный столб, где умирает тело и пол (и, следовательно,
Един ственное Означающее), чтобы освободить место для множественной бесконечности, из которой прорастает слово:
«(3.71) Так я становился органом тела, не имеющего пока возможности существовать и утверждать себя, тела без тела, затерянного в теле случайности, в безмятежной мощи, связанной, однако,
1
. «Со-
1
Kappers W. Pferdeopfer und Pferdekult der Indogermanen // Wiener Beiträge zur
Kulturgeschichte und Linguistik, Jg. IV k, 1936, S. 320–329; Eliade M. Schamanism und
archaische Extasetechnik, 2.249 sq s. 2011 sq. В «Ригведе» Агни творит мир посредством
жертвоприношения.
с мощью, что протекает ручьем под случайностью, напряженным
мускулом, призываемым гибкой направленной скоростью…»
В качестве посредника (кстати, это название одного малоизвестного текста Соллерса), текст приглашает «вы» занять место
космического дерева, медиации в зазоре между феноменом и его
продуцированием. Если дерево передает образ посредника, то это,
скорее, дерево перевернутое и без основы, поскольку его база —
исходная точка для «вы» — это крона (формула), тогда как то, что
питает его сверху, есть корень, который не находит никакой почвы, чтобы закрепиться: он нигде. Открытый к бесконечности, этот
ритуальный столб с его «тысячью побегов» («Ригведа», IX, 5.10)
символизирует безграничную плюральность означивания. Это
место напряжения, разрываемое своей двойной функцией быть
здесь и нигде («между имперфектом и здесь»), в настоящем времени и всегда или никогда. В качестве медианного пространства, которое охватывает и подпирает точку и бесконечность, эта колонна
является местом чисел и иероглифов, перед тем как стать местом
текста (колонки древнееврейских чисел, колонки египетских идеограмм, колоннады греческих храмов, вертикальная запись иероглифов). Очевидно, картезианский субъект не смог бы сюда вписаться: по отношению к пространству колонны он всего лишь крона дерева, гермы которого следует найти. Единственная функция
может заполнить этот столб-по средник, напряженная, умерщвляющая, поскольку витальная, и потому фаллическая. Это функция,
действенная сила, резерв для удовольствия: секс, подспудная борьба классов, — все, что превосходит поверхность знака.
«3.36. Но эта мысль не обнаруживается: она появляется в целом, где, однако, будущее удерживается подобно потоку, нагруженному и оформленному в колонки слов, и как раз в том знаке,
что оказывается избыточным: —
— здесь приведена идеограмма слова “пенис”, ибо у китайцев нет мифологического эквивалента “фаллоса”».
В мифе именно на долю божества с необходимостью выпадает
эта фаллическая функция исчисляющего посредника между отвердевшим и бесконечным, символизирующим таким образом акт
означивания. Послушаем, что сказано в «Ригведе»: Варуна представляется «стоящим в срединном пространстве, это он, словно
1
метром, измерил солнцем землю от края и до края»
. К Индре об-
ращаются так: «Когда по ту сторону земной тверди ты силой сво-
2
ей укрепил воздушное пространство на небесных колоннах»
.
Именно текст выполняет эту посредническую функцию в той
мере, в какой она является конститутивной для акта, порождаю-
1
Renou L. Études védiques et paninéennes. T.V. P.: E. de Boccard, ed., 1959. P. 69.
2
Renou L. Études sur le vocabulaire du Rgveda. Série 1. Pondichérie, 1958 (Publica-
tions de l’Institut français d’indologie. N 5).
253
Порождение формулы
254
щего означивание. Именно в тексте осуществляется «этот разрыв,
который можно преодолеть только скачком» (1.9), переход от репрезентации к тому, что она не предполагает, от зеркальной поверхности к отсутствию поверхности; следовательно, к оси, где «я»
растекается, а то, что предстает в видимой форме, своими корнями
уходит в бесконечность. Как выход из репрезентации, которую он
имитирует, «детонация и разлом» в самой сердцевине дискурса,
текст — это пари по поводу возможности заставить говорить то,
что заставляет говорить, — означить непредставимое.
«(2.22) И я вспоминал, как мы, одни и другие, были захвачены
алфавитом, после чего мы пошли дальше… Теперь мне предстояло ухватить, направить непредставимые события, которые, однако, невозможно было игнорировать, отрицать…»
Текст становится тире между бесконечностью, из которой появляются сновидения, и речью-знаком; пробуждением, которое
осмысляет наступающий день через то, что привиделось ночью;
это новая ось — подзорная труба, дерево, корень, — единственная возможность принять очевидность как продукт, т. е. осмыслить как закон продуцирования, и следовательно, непревосходимое; возможность, которая называется «целостная возможность
воспоминать» (1.9), поисков утраченного не-времени, которое
кажется идущим из будущего — из грядущего, возможность «изгибать линии», ломать их на отдельные воспоминания. Иными
словами, текст — это такая работа над построением формулы,
которая не позволяет сцене настоящего держаться на расстоянии по отношению к «я», но возвращает это «я» к себе как к оси,
жертвенному столбу:
«(4) Эта колонна никак не позволяет вам удаляться, она бодрствует, когда вы спите, она проскальзывает и встает между вы и
вы…»
«Белый, бурлящий объем» (2.54), «этот новый, появившийся
здесь объем, переход за замкнутый свод» (3.55), порождение
формул и их оборачивание, медиатор между псевдовременем,
предполагаемым имперфектом, и точечным настоящим речи,
текст оказывается осевой движущей силой бесконечности по от-
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
ношению к месту, псевдовременем по отношению к настоящему,
пространством по отношению к точке: еще раз напомним формулу «от имперфекта к здесь», в которой категории времени и пространства пригоняются друг к другу, чтобы более четко маркировать эту двойную осевую функции текстовой деятельности:
«(3.87) …захваченный между имперфектом и здесь, как между историей и ее зовом, между западом и востоком, между умереть и не умирать, между тем, что живет, и тем, что говорится…
Затем привести к тому, чтобы уловить запись времен и сил, по-
рождение формулировок и отрицаний, пустоту и ее воздействие,
огромную, но записанную строчными буквами пьесу, играющую
своими фигурами и цитатами, замещающую целую эпоху или целый народ, предающийся воспоминаниям, в конце концов предначертанию будущего…»
Этого объемного «субъекта», помещенного у подножия
жерт венного столба, опору бесконечных означающих, не следует
путать с хайдеггеровской субъектностью как основой всего сущего. Исчисляющий «субъект» — это не формант, не донатор
смысла, не представитель конечного картезианского человека,
становление-присутствие бытия. Он — отпечаток бесконечности,
которую не репрезентирует, но оставляет оттиск на ней, дифференцируя ее и дифференцируясь от нее. Вертикальный скачок, о
котором идет речь в «Числах», «повествует» об операции, выделяющей место для субъекта с такой печатью, и можно сказать, что
текст, имитируя ухищрения этого «субъекта», есть сфрагистика.
Скачок порождает отпечаток, который следует читать как «красное повествование». Впрочем, у этого отпечатка имеется и контр-
отпечаток, т. е. удвоение посредством знакового повествования
1
того оттиска дифференциалов, который вызывает скачок
. Он
противодействует любой репрезентации, всегда представляющей
субъекта или субъектность. Ибо такое «я» не является даже
хайдеггеров ским типом, т. е. присутствием человеческого типа,
2
придающего форму смыслу; это — печать-τύποϛ
, оно отмечает
пункт означивания как внутренне-внешний по отношению к нему,
достигаемый скачком. Это точечное «я» разрушает преимущественный способ видения (ιδεῖν) и впервые помещает акт означивания вне субъекта, который его конституирует и в нем конституируется. Иными словами, исчисляющее «я» затушевывает дихотомии смысл /выражение, быть /бытие, идея /форма, где роль черты
принимает на себя субъектность. Subjectum ставится на место не
255
Порождение формулы
1
Сфрагистика (франц. sigillographie от лат. sigillum «печать» и греч. graphein
«описывать») — отрасль археологии и дипломатии, объектом изучения которой
являются печати. Печатью называется воспроизведение на воске или металле матрицы или штампа, которым подтверждается подлинность публичного или частного
акта, исходящего от государства, светского или церковного учреждения или частного лица. Печать используется с глубокой древности; ее корни обнаруживаются
на Востоке, сохранились ассирийские, халдейские, египетские, греческие печати,
их использование обнаружено в Китае и Индии. Такие клейма или печати первоначально имели, а нередко имеют и сейчас форму кольца-колибра, перстня (лат.
annuli, signa), на которых нанесены имя владельца, изображение — князя, например, или эмблема. В отношении того, что мы назвали означивающим дифферен-
циалом, полезно напомнить, что лат. sigillum является уменьшительной формой
слова signum «знак».
2
Платон (Теэтет, 192–194) говорит об отпечатках на воске (keros = воск, ker
у Гомера — это сердце, вместилище чувств, отваги, страстей) как о репрезентанте
фундаментальной процедуры функционирования означивания (восприятие, распознавание и т. д.), но, по-видимому, не усматривает в них придание формы, как это часто интерпретировалось и как предполагает Хайдеггер.
256
детерминанты смысла, но понимающего объекта, выпадающего
из этого порождения.
Если в любой момент истории познания, ключевой вопрос для
материалистической позиции заключается в признании первичности материи по отношению к духу, то сегодня борьба между
материализмом и идеализмом ведется в основном вокруг следующего положения: признавать (материалистический жест) или не
признавать (идеалистический жест) означивание (которое представляет собой не смысл речи, а его зарождение) как вне субъектное. Сегодня означивание приписывается лишь субъекту теоретического дискурса, и трудно себе представить, как может быть
иначе: пустая, безымянная клетка среди интегральных объектов,
выделенных в «Числах». Однако можно сказать, что радикальность проблемы, как ее следует ставить, заключается как раз в
том, что эту клетку можно представить, задать только как точку
падения. Текст представляет собой пространство, где продуцируется такой тип означивания, и именно так он выполняет подрывную работу в субъектной культуре.
Таким образом, мы сталкиваемся с затруднением — и парадоксом — той топологии, которая задается текстом: одновременно быть деятельностью и ее формулой, прочитывать в формуле
деятельность и совершать работу лишь для построения формулы,
постулируя фундаментальную несовместимость порождения и
феномена, акцентируя дистанцию между ними: текст предполагает невозможность понимания.
«(4.72) … — и это никогда не доходит до повествования или до
слов, и вы теперь понимаете двойственность этой функции — »
Однако требуется повествование, чтобы продемонстрировать
то, что до него никогда не доходит; повествование, которое несет
в себе продуцирующую деятельность, подобную бураву, вокруг
которого конституируется повествование; его стержень может
установиться, лишь ввинчиваясь в непрозрачную поверхность повествования, которое ни о чем не повествует (остается пустым), в
силу того, что дифференцирует бесконечность:
«(4.40) Однако здесь повествование продолжается, и оно по-
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
добно полой колонне, последовательности пустых кадров, задуманных с целью оказания подспудной помощи врагу, чтобы нанести вам более незаметный и более вредоносный удар, с тем чтобы лишить вас возможности пользоваться произведенным вами,
лишить вас власти над вашим же дискурсом, предназначенным
для того, чтобы все замаскировать, все расположить в виде четких и упорядоченных формул…»
«Красное повествование» состоит в маркировании знаками
того, в чем, кажется, они не отдают себе отчета: разрыв с деятельностью, которая их продуцирует:
«(3.71) — несмотря ни на что, пытаясь записать скачок, разрыв, упорно продолжать вести запись, словно мы перешли на ту
сторону…»
«Красное повествование» состоит в упорном стремлении формулировать законы того, что остается вне формулы: ее прорастание от прошедшего к будущему, минуя настоящее и вопреки ему:
«(2.86) …несмотря ни на что, продолжая следовать законам
функционирования, возвещающего о себе, о своей подвижности,
хрупкости…»
«Красное повествование» состоит в уловлении материи языка
за пределами того, что он может представить в линейной последовательности, чтобы подчинить его законы тому, что он не может репрезентировать: порождению и трансформации означивания:
«(2.73) …принимая последовательность, таблицу, конъюнкцию, предложение, дополнение, сказуемое, подлежащее…»
Театр. Четверичная матрица
Даже если Прямоугольник имел бы место, не было бы никакого производства мудрости, совечной этому производству,
его продукты всегда меняются. Необходимое производство не
должно подвергаться изменению.
Лейбниц. Письмо к Бурге от 3 апреля 1716 г.
257
Осевая топология, регулирующая текст, вызывает сложную
драматургию, которая плюрализует то, что для феномена и репрезентации является субъектом, распределяет его инстанции в
шахматном порядке и таким образом разыгрывает все, что осевая
диспозиция подразумевает под «я». Топология текста театральна: она устанавливает сцену, где «я» разыгрывается, умножается,
становится актером и апеллирует в этом действии к зрителю, понимаемому и действующему в качестве одной из непривилегированных фигур сценографии.
Пронзенное осью и как бы отраженное ею и в ней, «я» как
единица перестает быть единством, раздвоенным на «тело» и
«язык» /«смысл», и становится телесным означиванием, точнее,
означивающим телом, объединяющимися и расходящимися в одном и том же движении. Иными словами, устраняется дихотомия
душа /тело, которая допускает ограничение в отношении проявлений тела как безграничного и недостижимого объекта. Потому
что работа текста — эта ось — организует «материальное» и «духовное», «реальное» и «его смысл» в единую напряженность
порождения. Но одновременно работа текста — этот жертвенный столб — губит тело и любую «инкарнацию», чтобы вновь обрести то, отсутствие чего позволяет говорить о «теле», — удоволь-
Порождение формулы
258
ствие. Таким образом, как не тело и не смысл, но как тело и смысл
одновременно, без временного разрыва, «я» обращается в бесконечность, силой вращения на оси зарождение /формула, чтобы
увидеть процесс собственной деятельности. Представленное в
тексте «я» — ни внешнее, ни глубинное — не имеет ничего общего
с клинической причастностью телесности к языку. По вторим еще
раз: для такого «я» эти категории не существуют, поскольку для
него есть лишь одно возможное место — у жертвенного столба —
оси, стирающего в порошок любое тело, которое может представить себе нарциссический и метафизический субъект при запуске
текстовой деятельности, по отношению к которой тело представляет собой побочный продукт.
Напротив, текстовая деятельность составляет основу того удовольствия, которое в принципе достижимо лишь в сексуальном
акте, и, впрочем, именно ему все тексты — мифы, священные гимны, «поэзия» — хранили верность в своих отзвуках. Действительно, именно в удовольствии тело, в силу присутствия здесь, перестает быть, чтобы уступить место полому стволу, который делает «я»
открытым посредством осевого раздвоения. Именно в удовольствии реализуется это осевое разделение на две составляющие, которые соприсутствуют, чтобы не встретиться в напряженности с
двойной ориентацией: разумеется, к «я», но прежде всего к «другому», к другому, кто задает — в анализе, каковым является удовольствие, — пределы феномену «я», и кто его превосходит, аннулирует, разлагает на части, обращает в бесконечность.
«(4.20) (таким образом, трудность проистекает из факта, что
целое составляют два тела в грубом одновременном акте, и одно
может соприкасаться с другим лишь внезапно, в горячей точке
проникновения, в “зените”…)»
Такой тип означивания, пробивая Единое Означающее «я»,
чтобы обнаружить двойственность, если удовольствие обеспечивает ей доказательство, «я» текста осуществляет постоянно:
(1.89) «взаимно продуцируя друг друга»; (1.22) «раздвоенная
жизнь раздвоенного существа». Однако речь идет не о раздвоении субъекта в поисках утраченного материнского тела, и это не
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
вопрос децентрирования. Напротив, имеется в виду такое двойное и удваивающее порождение-продуцирование, которое,
отливаясь в формулу, только и может помешать раздвоению
субъекта.
«(1.13) Никакого раздвоения, и все же я был по-прежнему
быстр, внимателен, активен, совпадая с каждым пробуждением…»
Трезвое и деятельное «я» продуцирует коррелят не для того,
чтобы разделиться, но чтобы умножить расщепление, начав раскачиваться, чтобы выйти из тела и его аксессуара — зеркала, чтобы перестать идентифицироваться, чтобы следовать своему за-
рождению. Вот почему «она» — «другой» по отношению к «я» —
находится не по ту сторону, а здесь, полая ось, пронизывающая
«я», отличающая его от того, кто говорит «moi» [«мне»] без расщепления и подвергающая его выходу в бесконечность в качестве
смертоносного «дара».
«(1.21) …И в целом, с одной стороны, нет меня и, с другой —
кого-то, чего-то, делающего предложение “я видел, как ее задержали ночью” ложным, несоразмерным… И, однако, истинным и
неизбежным, сведенным, начертанным в конце пути…»
«Я» — это не «другой», его проблематика не имеет отношения к психозу. Можно даже сказать, что «я» отъединено от психоза. Обнаружив возможность психоза, «я» отказывается видеть ее. Оно проходит мимо, забывает о себе как об «одном», о
том, кто хочет сказать, что не может больше считать себя «двумя», и становится бесконечно множественным текстом, — но
множественным не по отношению к одному, а по отношению к
множеству, — который не повествовует о функциональном
озна чающем, но от которого, наоборот, «мне» нужно «беспрестанно освобождаться, отсоединяться, отличать себя» (2.82) в
обобщенной комбинаторике: исчислении представленных формул. Любая встреча с «другим», не являющимся текстом, не
представляет интереса для порождения, а значит, и для «я», которое существует лишь ввиду этого порождения. Следовательно, «я» — это не личность, но и не субъектность, у него нет
опре деленного места, поскольку оно стало местоположением
бесконечности, ситуацией означивания или, точнее, дифференциалом; «я» нуждается в пульсирующей «она», в «ней»,
«постоянно искушаемой зеркалом» (3.79), т. е. спуском в преисподнюю субъектов, и функция исчисляющего «я» — извлекать
«ее» оттуда, чтобы извлечь и себя.
«(2.70) …и я был вынужден упорно пробиваться до самых
внутренностей и извлекать ее из старой истории секса и страха,
из старой склонности к размножению и страху…»
Для этого «я»-местопребывания «она» не сможет «субъективизироваться», т. е. найти идентичность, связанную с социальной репрезентацией. «Она» выполняет функцию, укрепляющую репрезентацию продуктивной деструкции, которую осуществляет «я», но сама «она» не должна репрезентироваться,
т. е. не должна обращаться к собственному телу и в нем видеть
свою сигнальную идентичность или порождать из него идентифицируемый продукт. Если бы «она» могла это сделать, то
игра — удоволь ствие — текст оказались бы разрушенными, а
«она» осталась бы в кильватере «я» как след биографии, как
ободряющий репер, укрепляющий ее необратимость: «Забыть о
ее началах значит вернуться к ее началам», но не в функции той
259
Порождение формулы
260
танатографии1, каковой является текст. Таким образом, «она»
скрепляет печатью становление и является единицей, лишь не
меньшей, чем «я». «Она» есть функция «я», одна из клеточек в
его расчетах, связанных с построением колонны. «Она» есть то,
чем не является «я», будучи иным внутри множественного «я»,
и может описать себя как пол, принимающий роль противоположности. Не навязывая себя именно как женщина, она может
представлять себя как мать, сестра, сексуальный партнер при
условии, что она становится иностранным языком и /или прикосновением той смерти — той запредельности, которую «я»
видит в обращении в бесконечность. При условии, что в целом
«она» становится простран ством, запрещающим присутствие
Единственного Смысла, ставит под сомнение происхождение,
идентичность и воспроизведение — т. е. «жизнь», — призывая
«я» найти свою противоположность, чтобы узнать себя в ней через скачок к «другому», обратиться в бесконечность без зеркала — без Бога — в иерогамиче ском театре вновь обретенной
множественности.
«(1.33) […] но нужно было быть по крайней мере двоим, в данный момент, чтобы прикоснуться к этому… Нужно было каждому перейти по ту и другую сторону того, что не имеет ни стороны,
ни тени…»
«Она» — третье лицо, т. е. не-лицо, оппозиционная форма
женского рода — есть тот осевой двойник, которого «я» ищет в
себе самом, чтобы распространиться за счет такого радикального
раздвоения, составляющего сущность выхода за пределы Единственного Означающего. Итак, субъект как игра между «я» и
«она», драгоценность, объединяющая во множестве отблесков
несовместимые элементы «я» и «не-личность», маскулинность и
фемининность, разрушает таким образом собственную целостность, вводя не-личность другого пола в качестве пускового
механизма инфинитизации. Как означающее другого означающего субъект видит себя как субъекта, но посредством этой же
практики он получает доступ ко множеству означающих и, следовательно, освобождается от субъектной позиции. Такова фун-
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
даментальная функция этого невозможного осевого раздвоения,
жестокого и болезненного для всего того, что желает быть и
коммуницировать в состоянии бодрствования, но сохраняется в
бесконечной глубине означивания, куда рискует погрузиться
сновидение, не равняя себя с ней; Арто говорит об этом так:
«Ибо “одному” и “я” свойственно не разглядывать самих себя,
никогда, и действовать.
1
Соллерс Ф. Наука Лотреамона // Лотреамон. Песни Мальдорора. Стихотво-
рения. Лотреамон после Лотреамона. М.: Ad Marginem, 1998.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]