Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Семиотика исследования по семанализу
.pdf
“Двоим” всегда свойственно наблюдать за действием. Меня
приняли за двух, пока я спал. Два вообразило себя одним и даже
тремя, когда меня уже не было там ни в мыслях, ни в бытии, в бы-
тии, но на земле я жил, не определив вершины. Двое всегда есть
1
эта вершина, определенное, чего жизнь никогда не могла вынести»
.
«Я» занимает место «она», уступая ей свое место, чтобы затем возвратиться в исходную ситуацию и переживать себя как
«двойную цифру» в бесконечности перевернутой «восьмерки» — ∞; «я» достигает через «она» того, что по-другому для
него невозможно, — своего умерщвления, в котором «я» принимает участие в качестве свидетеля. «Она» переворачивает
удоволь ствие, которое «я» получает как зеркальное отражение
собственной смерти. Ее удовольствие от его смерти поддерживает репрезентацию его собственного удовольствия и дает ему
пользоваться такой, которая освобождает его от субъектности.
Таким образам, «она» не только не персонифицируема и не связана ни с какой психологической целостностью, но представляет собой функцию бесконечного порождения, зарождения без
родов — лишенная разума мать, «безумная мать». Это богинямать древних религий, Путь в китайской философии, процесс
без начала и конца, где, однако, порождаются все реалии, скажем, мифиче ский образ (повествование) исчисляющего как зарождения. Мы находим такую зачинающую, но не рождающую
мать в «Дао дэ цзин»: «Слово “He-бытие” указывает на начало
неба и земли; слово “бытие” указывает на мать многих вещей (I).
В то время как у всех людей что-то есть (что они умеют делать),
только я один невежествен как крестьянин. Только я один отличаюсь от других людей, поскольку дорожу тем, что питаюсь от
Матери (XX). Когда известны дети /десять тысяч вещей /, если
снова обращаются к матери, то до конца жизни находятся вне
опасности (LII)». Следовательно, наличие у «я» матери —
«ее» — это первый выход за пределы единственности «я», первый акт, необходимый для его децентрирования, делающий «я»
«невеждой», который «ничего не умеет делать», и вводящий его
в топологию текста.
2
Как и у Данте, чью логику проанализировал Соллерс
, «женщина — это преодоление матери, материнского языка (главного
запрета) в движении по направлению к видению (в противоположность Эдипу), к тому огню, каковым является сущее. Именно
она ведет ко взгляду по другую сторону лица и повторяющихся
тел». Как и у Данте, она должна быть «мертвой», чтобы «я» могло обрести не-тождественность, допускающую его к комбинато-
1
Artaud A. Histoire entre la Groume et Dieu // Fontaine. Dec. 1946 — Janv. 1947,
№ 57.
2
Sailers Ph. Dante et la traversée de l’écriture // Sailers Ph. Logiques…
261
Порождение формулы
262
рике текста. «Я» может рассматривать «ее» только как дверь в
бесконечность означивания: ее смерть — это дверь в означивание.
Именно это прочитывает Соллерс в известных строках Данте:
«И тогда я утверждаю, что мой язык заговорил, двигаясь как бы
сам по себе, и он сказал: “Donne ch'avete intelletto d'amore” /
“О донны, вам, что смысл любви познали”
чем не владеет и ничем не хочет владеть; ее единственная, но
бесконечная истина — предавать себя смерти». В этой любви
«она», подобно Беатриче, мертва и берет на себя роль означаемого, «контекст переходящий в разряд претекста и позволяющий
тек сту казаться единственным выходом». «Лишь в той мере, в какой объект его желания не просто смертный, но обретающий
жизнь исключительно в процессе непрерывного умирания, светящаяся точка, все сильнее разгорающаяся во мраке, где она только
и может найти себе опору, идентичность этого объекта (несводимого, собственно, к позиции объекта, но становящегося другим субъектом, все более и более другим) задается как нечто
уничтожающее документальную засвидетельствованность социальной идентичности». «Числа» практикуют этот «ее» анонимный и смертный опыт, скандальный по причине неромантичности; холодная, бесчеловечная, грязная и душевная, благодаря ей
Беатриче становится в один ряд с «Моей матерью» Батая. Ведь
«ее» обсценность в «Числах», как и у Батая, — это «функция наложения друг на друга уровней дискурса: описание, представляющееся предельно „низменным“, соседствует с самой „благородной“ идеей, верх и низ постоянно сообщаются друг с другом в
цепи означающих, пролегающей под словами»
ном, но неизбежном повествовании.
Вхождение в «нее» («Расселина долины не умирает» / «Дверь
темной самки») представляется в «Числах» как такой акт, в котором разворачивается «мгновенное приумножение, все более и
более обнажающаяся и изрезанная простота…» (1.85). Перемещаясь вместе по одной и той же траектории, «я» /«она» отыскивают то, чего не дает им разделение: «настоящую оргию воспоминаний сквозь даты и факты» — все забытое и подцензурное озна-
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
чивание, подобное, скажем, сексуальному акту — то, что в
повествовании подается в качестве такового, — совпадает с переходом через бесконечность означающих:
«(1.85) Я останавливался, я позволял развертываться тому,
что следует назвать нашим проходом среди элементов их чисел, я
позволял организму контролировать и распределять числа в ходе
1
*. Любовь, которая ни-
2
**, в невозмож-
*
Цитируется по переводу А. Эфроса в кн.: Данте Алигьери. Новая жизнь. М.:
Художественная литература, 1985. С. 74. — Прим. пер. Sailers Ph. Le récit impossible //
Sailers Ph. Logiques…
** Там же.
счета и стирания, здесь, в физических и атмосферных колоннах…»
Смешиваются сценографии удовольствия и текста:
«(1.85) …текст, остающийся и вибрирующий над ее кожей».
А также звучания:
«(1.85) …звучание голоса — это кожа, модуляции — плоть,
дыхание — кость».
Следовательно, «ею» может быть только то, что участвует в
движении, открывающем доступ к означиванию, дробящему слово через бессчетные падения на зеркало и тело («отбросы, экскременты, рвотные массы, сточные воды»):
«(1.9) словно она была всего лишь извержением ночи, вскрытой ножом в разгар послеполуденной поры… словно ожидая возможности выйти из другого тела, более решительно направиться
к тому, что ни на мгновение не отпускало ее тело, к тому, что мешало ей, не давало идти дальше, здесь, но также и снаружи…»
«(1.20) Она не подходила для слова, звуки «ор» или «иф» лучше обозначают ее в только что написанных мною фразах, это соприкосновение, которое может случиться лишь как отклоненное
и отсеченное, — отсеченное, как отсекают язык, как отсекают и
кладут в рот половой орган…»
История расчлененного «я» совершается «в ней, через нее,
вдали от нее, но в связи с ней, не в силах обойтись без нее, оторваться от ее тела». Удовольствие в результате этого вновь становится функциональным для «я», которое таким образом приближается к «закланию», к смерти.
«(1.45) …итак, я находился в прогрессии членов, но то, что
возвращалось в нее, воссоздавалось, вздымалось и наслаждалось
в ней, значило менее, чем двойная цифра, вписанная в мои движущие силы…»
Провоцируя смерть «я», питаясь этим постоянным умиранием — или кастрацией, — «она» лишается оправдания на существование, если «я» оказывается окончательно добитым. «Ей»
нужна реитерация смерти, возможность постоянного умирания, а не окончательная остановка, в которой она могла бы обнаружить свой образ, свою идентичность и, таким образом собственную смерть. Игра в умирание, смерть как обозначение того
пространства, что открывается по ту сторону зеркала с двойным отрывом «я» от «я» через «нее», текст — это инсценировка
«жертво приношения» субъекта.
«(1.49) Подобно тому как я стал словом для иного слова при
отслоении всплывающих слов, она не могла быть ничем иным,
кроме пола для другого пола в исчезновении отделенного пола,
которое заставляло ее считать, что один из двух полов был
мертв…»
263
Порождение формулы
264
Следовательно, смерть здесь означает, что открывается за-
рождение, страница дифференциалов — зерен, семян, где «я» и
«она» блуждают и вместе переходят в бесконечность вне-Бытия,
которая недоступна каждому из них в отдельности.
Это зачинающее умирание противоположно феноменальному рождению, объекту-фетишу как продукту слияния «я» и
«она» в тот момент, когда они могли бы застрять при переходе
через зеркало:
«(4.48) Тут вы начинаете понимать, что преследует роман,
зная свой окольный путь, теперь вы знаете, что такое отказ от
всякого рождения…»
Можно видеть, как в этом прозрачном цилиндре, где акт
скриптуальный — акт сексуальный — расчленяет «я», фундаментальный миф человечества, рождение (которое всегда есть
рождение «я») репродуцирования растворяется и классифицируется как согласие отказаться от работы — от продуцирова-
ния, чтобы овладеть продуктом, наложить ограничения на зарождение чтобы обладать отбросами и капитализировать экскременты.
«(2.38) …я возник как проводник их поражения, как доказательство того, что их жесты не достигли цели, что их слова были
искажены, что само их наслаждение было извращено, заблокировано, аннулировано…»
Однако топология двойственности усложняется, поскольку,
кроме осевого удвоения, постулируется репрезентация прохождения сквозь зеркало, которое учетверяет единицу. Происходит
полный оборот жертвенной оси, и «я» может видеть его вместе со
своим порождением и смертью.
«(2.54) Поэтому теперь нас следовало считать не как два в одном, не как два по отношению к одному, а буквально как четыре,
как два, параллельные двум, шагающие вместе, не глядя друг на
друга, и друг друга не замечая…»
«Я», распределенное по четырем клеткам смертельной игры,
становится нейтральной точкой, таким образом, занимая регулирующую позицию, главную в силу исчисляемости. То, что
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
смещает четыре клетки игры, и само это смещение упраздняют
мыслящий рассудок и превращают его в «рассудок ненависти и
помоев».
«(2.58) …Став нейтральной точкой, называемой точкой между
четырех рук, четырех ног или, вернее, на боковой стороне фигуры, образованной ею и мной в зеркале, пересечением, которое
позволяло нам соприкасаться, начиная с теневой точки…»
Итак, в тексте, где «я» устанавливается как числовое, театральное регулирующее собственные дискурсивные эффекты в
силу возможности порождать себя в языке, совершается исто-
рическая деятельность. Именно здесь, на качающейся вершине
«я», питаемого всей культурой, можно написать «мы», которое
не будет ни механической суммой «я», ни гипостазисом, объективирующим дискурс «я», удостоверяя его истинность, и репрезентирующим философское, политическое или королевское
«мы». Инклюзивное «мы», местоимение, которое появляется
уже в первом эпизоде «Чисел», обозначает «субъектов», «захваченных неумолимым процессом перечисления живых и мертвых… беспрерывно помещаемых в позицию эха, с буквами, которые, лишь выпадая в осадок, доносят слышимый вверху
крик…» (3.11).
«Мы» — это «я» и «она» (1-е и 3-е лицо), рассматриваемые в
их порождении и чудовищном производстве. Иными словами, это
все «субъекты», «мы все», кто начинает переживать себя как уже
умерших в указанном выше смысле, т. е. они становятся способными думать о том, что их производит, делает их закрытыми и
может разрушить эту закрытость жизни как слова с единственным означающим. «Мы» — это общее место, где такая мысль —
такая практика — становится возможной; это формула, объединяющая тех, кто осмысляет свою историю: историю своего бытия
как предмета обмена, стоимости, цены, товара, «вплоть до ситуации, когда мы становимся недоступными для нас самих» (4.24);
это топос тех, кто открывается в антирепрезентативное пространство: «Между тем, пространство, где я находился, переходило в пространство, где мы видели друг друга: вышедших из проекционных залов». «Мы» — это финальная история «я» и всей
его цивилизации, которая получает право говорить «мы» лишь
после того, как примет собственное отрицание, сделает четкий
жест самоуничтожения, маркируя смертью начало новой эпохи
означивания, новой исторической эры. Решительный жест, благодаря которому попытки совершить социальную революцию не
впадают в апофеоз все того же «я», продажного и слепого перед
зеркалом.
«(2.6) Тем не менее, я приближался к своей собственной истории. Об этом меня предупредила попытка поместить меня на периферии круга, через который “мы все” должны были перейти.
Я думал, что если доберусь до образуемой нами материи, я сразу
же узнаю, что ее поддерживает, питает, воодушевляет — нечто,
обязанное несмотря ни на что исчезнуть в момент нахождения
точного ответа, броситься в то, что в иные времена было бы названо громко “морем”… В тот момент я был почти на вершине цилиндра, размеры которого я не мог оценить, его основание уходило корнями в самые тяжелые металлы. Так мы поднимались
тысячами к выходу в пустоту, который вырисовывался и постепенно отступал над нами…»
265
Порождение формулы
266
Будучи превращением «я» во фрагменты-бесконечность, такое «мы» неизбежно относится к революционным массам, которые трудятся сегодня в городах, приходят с Востока со своей
беспощадной революцией. «Мы» — это убитое и убивающее
«я».
«(1.81) …Выйдя из кругооборота и остановившись на мгновение в знаке “мы”, вписанном в наш профиль… Принимая таким образом форму целого воодушевленного народа, сгруппировавшегося вокруг своих артикуляций, вокруг своего зова пола
и обмена, становясь движущей силой переводов и разделений…»
Но поскольку есть это все, «мы» — это также и «νους», не
дешифруемая метка «высшего знания», которое изображается
в виде колонны; это «νους», «ουσια», для которого нет слов, который превосходит мысль и за пределами времени не поддается
длительности. «Мы» — это местоимение безличного зарождения. Если 3-е лицо единственного числа — это не-лицо, то
1-е лицо множественного числа в том смысле, как оно употреблено в «Числах», доводит до конца парадокс местоимения, поскольку размещается на пересечении удвоенного 1-го и 3-го лица
и маркирует невозможное место — осевое, жертвенное — внелица в неидентифицированной, без-личной множественности.
Мы — νους — местоимение безличности, место-имение порождения.
«1. Однако существовало “мы”. Это “мы” терялось, возвращалось, трепетало и возвращалось беспрестанно: я мог ощущать
его присутствие, присутствие живых слов. Именно в этой точке
нет более места даже для самого малого слова. То, что сразу же
чув ствуется, так это рот… Самое удивительное в нашем приключении — это снова сила длительности — длительности, которая
сама себя вычисляет в глубине, сама, без нас устанавливает свои
пределы, способна превзойти самую упорную мысль…»
Двойное «я», «она» — 3-е лицо — не-лицо, отсутствующее в
коммуникации, «мы» — местоимение безличности par excellence —
образуют три стены театра, где продуцируется текст, и очерчивают топологию зарождения по ту сторону зеркала, о чем говори-
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
лось выше. Напротив них помещается 2-е лицо множественного
числа «вы», обозначающее зрителя, «ожидающего» представления. Таким образом, возникает иллюзия театрального представления, чтобы тут же разрушиться. Исчисление Малларме
завершены: книга превращается в театр, чтобы разрушить репрезентацию.
Между четырьмя клетками — пустота, «не поддающаяся заполнению: судьба». Мы бы сказали так: ось, колонна, текстовой
процесс, который распределяет четырехкомпонентную матрицу, одновременно помещаясь внутри нее.
«она»
2
267
1 «я»
(«вы»)
3 «мы»
Таким образом очерчивается замыкание, внутри которого будет осуществляться бесконечность означивания. Однако бесконечность не абсолютная, метафизическая, полностью открытая,
но порядок, без которого означивание не сможет породить свою
формулу. Четырехкомпонентная матрица составляет основу текстовой бесконечности в той же мере, в какой она уничтожает
полностью обоснованное, присутствующее, означаемое: она заново обосновывает становление бесконечности, которое становится не случайным. Ее функция — «распространять, обосновывать, исчезая». Не разбрасывать, не распылять, не отсылать к
неструктурируемому, но формулировать, позволять порождению реализоваться в формуле. Только здесь, в замыкании, бесконечность начинает действовать. Это портик истории — местоположение дифференциалов, чисел.
Именно здесь, между двумя пределами, бесконечно малая величина находит свое место. Именно в этом «земном порыве к
замк нутости» проявляется сила истории, действенная и организованная. История движется через замыкание портика, означивающая бесконечность — через формулу-матрицу, бесконечный
числовой ряд — между двух чисел. Обратимся к Арто:
«…в бесконечности конкретное время жизни,
которое располагается не между 0 и бесконечностью чисел,
но в конечности цифры, восстановленной из чисел,
и от 0 до 30 более бесконечно 30, чем бесконечность при
моем отсчете 31 от 25, а не от 30, и так до бесконечности в
1
никогда не кончающихся цифрах»
.
Порождение формулы
Квадрат как фигура формообразования, радикально противоположная четырем открытым углам креста, — это символ бинарности par excellence, очерчивающий пространство гипостазирования обожествляемой Единицы и погруженной благодаря кресту в
бесконечность своей единственности. Он достигает своей наивыс-
1
«…à l’infini le temps cоncret de vivre,
lequel ne se situe pas 0 et l’infini des nombres,
mais le fini d’une chiffre repris aux nombres,
et de 0 à 30, 30 est plus infini que l’infini si je recompte 31 de
25 et non de 30 et ainsi à l’infinf dans les chiffres jamais finis».
268
шей степени в кубе и пролагает путь мысли, объединяя ее противоречия в границах, допускающих ее реализацию. Обусловливая корреляции, трансляцию, активность, четырехкомпонентная матрица
представляет собой то минимальное замыкание, которое приводит
в действие бесконечность. Цифра 4 — квадрат-символ земли, — это
также безличная цифра танца (у китайцев). Вот как представляет
себе Малларме этот танец, который, разворачиваясь в квадрате
сцены, размещается «за кадром» и утверждает «неиндивидуальность», редуцирует субъекта к «эмблеме», которая не локализуется, поскольку делает открытой бесконечность «в ее беспрестанной
вездесущности» точки, действующей повсюду: «… признать… этот
закон, согласно которому первый субъект танца, вне рамок, в своей беспрестанной вездесущности представляет собой подвижный
синтез поз каждой группы; в этом качестве [закон] лишь детализирует его как бы на дроби до бесконечности. Таково соответствие,
из которого следует индивидуальность солиста и ансамбля танцующих, они всегда только эмблема и никогда некто»
В том танце, который представляет собой текст «Чисел», перед перевернутым портиком, образованным «я» /«она» /«мы»,
вырисовывается четвертый такт, пробел, «вы», феномен в настоящем времени.
Невозможно переоценить важность взаимного расположения трех продуктивных фаз и четвертой — наличной сцены.
Именно последняя — фаза феномена, настоящего времени, реализации формулы — придает замкнутости трех первых тактов
двойной фон, мешая им стать автономным и метафизическим
пространством и позволяя им строиться как отличающимся от
того, что присутствует. И по отношению к четвертой плоскости — «вы», феномена, формулы — может артикулироваться
бесконечное порождение. При наличии четырех выделенных тактов единственность решительно упраздняется, поскольку три момента продуктивного действа — «я» /«она» /«мы» — смогли бы
составить только теологическую вершину, если бы не были соотнесены с четвертым моментом, с «вы» — основанием жертвенного столба, у которого сжигается человек-животное.
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
«3, вычтенное из 1, невозможно, было не 3, но всегда плюс
один, исключить 1 из 3 — значит лишить 3 чего-то существующего для того, чтобы создать его из ничто. Себя вычитают лишь в бессознательном, чтобы стать реальностью на
месте вечного 1».
(Арто, сентябрь–октябрь 1945)
1
.
1
Mallarmé S. Op. cit. P. 303–304.
Это ничто, присоединяемое к соучастию 1 и 3, которое Арто
считал возможным только в бессознательном и как результат лишения, исчисляющий текст реализует через добавление, прибавляя четвертую плоскость, необходимую для презентации двойного, бунтарского [rouge] повествования. Здесь мы подошли к тому,
что радикально отличает сочинения Арто от текста «Чисел»: с
одной стороны, мучительное притязание на восстание против
идеалистической проблематики христианства, чтобы перевернуть ее, сохранив ее стигматы; с другой — приближение к рубежу
новой эпохи, которая, пройдя через христианство и отказываясь,
в числе прочего, от «сюрреальных» мистификаций, предвидит,
что будет за ее пределами, и уверенно вычисляет свою формулу.
Выделение трех тактов, «совершаемое ради мира, который без
него не смог бы существовать» (Арто), образует понятийную сетку любого теологического мышления — от христианского креста
до гегелевской триады и до зачеркивания Хайдеггера. Субъект
(Отец), «Сам» (Сын) и их трансцендентное слияние (Святой Дух)
предлагают матрицу такого учения, где бесконечное принимается
как «запредельное», как статичное, доминирующее, незыблемое
существование, достичь которого можно лишь в момент смерти,
останавливающей, показывающей и отрицающей эту бесконечность.
Христианское триединство полагает бесконечность как Бытие, отвергнутое, перечеркнутое +, иначе говоря, кастрированное, и достижимое лишь ценой кастрации; этим жестом, повторение которого в философском аспекте закрепляется на уровне
феноменологической редукции, бесконечность утрачивается,
фиксируется в запредельности, отрешенной и недосягаемой. Тогда возникает необходимость представить такую перечеркнутую
бесконечность словом, сконденсированном в имени: Бог. Гегелевская пирамида диалектического отрицания: тезис–антитезис–
синтез, которая обосновывает развитие Идеи по спирали, и знак
Соссюра, следующий тем же путем, чтобы достичь вершины
смысла, одинаково следуют матрице триады. Также и циферблат
Хайдеггера — этот распятый ontos, — который отрицает то, что,
есть, чтобы отослать бесконечность в не-Бытие постоянного
становления Бытия, обозначает трансцендентное пространство,
где царит плотная, однородная, недифференцированная, неисчислимая бесконечность.
Крест, которым Хайдеггер зачеркивает Бытие, чтобы, отвер-
гая, защитить его, зачарован здесь-Бытием, которое поглощает
крест, появляющийся на его поверхности. Как демарш отрицания, контролируемый тем, что он отрицает, и включенный в него,
крест с логической необходимостью становится символом нигилизма, будучи до этого основой христианской субъективистской
269
Порождение формулы
270
трансцендентности. Крест фиксирует трансцендентность, поскольку он не расставляет четыре точки циферблата, но стягивает их в пересечение, которое служит ему центром и презентирует центральное место субъектности, непреодолимой для креста в силу ее гипостазированности. Крест вовсе не ниспровергает
Бытие, но укрепляет его безопасность «в смысле того, что всегда
и везде фиксируемо, т. е. репрезентируемо».
Напротив, у квадрата нет пересекающей оси, он ничего не зачеркивает: иными словами, он не может быть ни субъективным, ни
отрицающим. Его поле иное, вне метафизического пространства;
ему неизвестны ни распятый субъект, ни отрицаемое Бытие. Его
точечное «я» игнорирует и не признает страдание, оно бесчеловечно во всех смыслах этого слова, монструозно, поскольку нахо-
1
дится по ту сторону Линии
, поскольку именно оно смещает
структуру «Говорения». Это «я» не смеется — не насмехается, не
предает забвению. Бытие, «реальность», структура — оно полагает их присутствиями и фрагментами, не для того чтобы отказаться
от них, но чтобы предписать им геометрическое место и представить их как историю: «Текстовое письмо, по определению исключенное из «настоящего» (функция которого заключается в отказе
от него), как раз и конституирует историю — и ее идеологическое
обнажение — отделенную от этого настоящего» (Программа).
Негодование Арто следует рассматривать именно в рамках
проблематики хайдеггеровского креста:
«Нет более грандиозного скотского знака, чем семитический знак осеменения крестом этого космоса (уретрального, уринального), порожденного погребальной спермой
мысли… педерастически в основе отца, сына и духа…»
(Письма против Каббалы, май 1947)
Топология квадрата, открытого в своем основании, не имеет,
таким образом, ничего общего с циферблатом креста. Потусторонняя погребальная бесконечность триады заменяется здесь
двойным фоном — иной сценой дифференцированной исчисляющей бесконечности и означающим, впервые не пирамидальным.
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
Не будучи ни результатом, ни причиной, но единственно чрез-
1
Между прочим, Хайдеггер отмечает в своем стиле: «…Не должен ли переход за
Линию необходимым образом стать преобразованием Говорения и не требует ли этот
переход мутации в отношении к сущности речи». (Линия называется также «нулевым
меридианом», завершением нигилизма.) И далее: «Предоставлено ли на усмотрение
говорящих, на каком языке они будут говорить, чтобы сказать основополагающие
слова в тот момент, когда они переступят через Линию, т. е. пересекут критическую
зону совершенного нигилизма? Достаточно ли, чтобы этот язык был общепонятным,
или же здесь властвуют иные законы и Меры столь же уникальной природы, что и
этот момент истории-Мира, каковым является завершение в планетарном масштабе
Нигилизма и Оспаривание его сущности?» — См. «Contribution à la question de l’Être»
[«К вопросу о Бытии»] в кн. Questions I.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]