Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Семиотика исследования по семанализу
.pdf
статировать, что функционирование поэтического означивания подчиняется принципам, обозначенным аксиомой выбо-
ра. Она предусматривает, что существует однозначное соответствие, представленное классом, который связан с каждым
из непустых множеств теории (системы) одного из этих элементов.
(ƎА) {U
(А). (х) [~Еm (х). . (Ǝy) [ух. < ух > А]]}*
n
Иными словами, одновременно можно выбрать по одному
элементу в каждом из интересующих нас непустых множеств.
Сформулированная таким образом аксиома выбора применима к
нашему универсуму Ɛ, относящемуся к lp. Она уточняет, каким образом в каждом эпизоде представлен мессадж книги.
Совместимость аксиомы выбора, а также генерализованной
гипотезы континуума с аксиомами теории множеств выводит нас
на уровень рассуждений о теории, т. е. метатеории (и таков статус семиотического рассуждения) метатеоремы для которой определил Гедель. Среди них теоремы существования, которые мы
здесь не намерены обсуждать, но которые интересуют нас в той
мере, в какой они обеспечивают концепты, необходимые и позволяющие по-новому определить объект нашего интереса — поэтический язык. Известно, что генерализованная теорема существования постулирует:
«Если φ (x
, …, xn) — это первичная пропозициональная функ-
1
ция, которая не содержит никаких свободных переменных, кроме
, ..., хn, но не обязательно содержит их все, то существует класс
х
1
А такой, что при любых условиях множества x
> А ≡ φ(x1, ..., xn)».
х
n
, ..., xn, < х1, …,
1
Для поэтического языка эта теорема означает, что различные
эпизоды эквивалентны по отношению к объединяющей их функции. Из этого вытекают два следствия: (1) применительно к поэтическому языку оговаривается некаузальное соединение и экспансия письма в книге; (2) акцентируется доступность такой литературы, где мессадж разрабатывается в мельчайших эпизодах:
означивание (φ) содержится в способе соединения слов, фраз; перенести центр поэтического сообщения на эпизоды — это значит
осознать функционирование языка и отработать означивание,
характерное для кода. Ни одна функция φ (x
) не может быть
1…хn
реализована, если не найден класс Ɛ (и все его множества А, В, С…),
так что < х
ческий код, постулирующий только функцию φ (х
> А ≡ φ (x1…xn). Любой ограничивающий ее поэти-
1…х2
...хn) без обраще-
1
ния к теореме существования, т. е. не выстраивающийся из эпизо-
*
(ƎА) — «существует такое А, что»; Un (А) — «А однозначно»; Еm (х) — «класс
х является пустым классом»; <ух> — «упорядоченная пара х и у»; — «бинарное
отношение»; ~ — «нет»; . — «и»; — «имплицируется».
111
О семиологии параграмм
112
дов, эквивалентных φ, будет неудачным поэтическим кодом. Это
отчасти объясняет тот факт, что неуспешность «экзистенциалистской» литературы (одной из тех, что продвигали эстетику «выражения реального») бесспорно связана с метафизичностью стиля и
полным непониманием функционирования поэтического языка.
Лотреамон был одним из первых, кто сознательно применил
эту теорему.
Понятие конструируемости, которое предполагает аксиому
выбора и связано со всем, сказанным о поэтическом языке, объясняет невозможность установить противоречие в пространстве поэтического языка. Эта констатация близка к утверждению Геделя
о невозможности доказать противоречивость системы с помощью
средств, формализованных в пределах этой системы. Несмотря на
все сходства между этими утверждениями и вытекающие из них
следствия для поэтического языка (например, метаязык — это
формализованная система внутри системы поэтического языка),
мы настаиваем на различиях между ними. Специфика запрета в
поэтическом языке и его функционировании превращает его в
единственную систему, где противоречивость есть не нонсенс, но
определение; где негация детерминирует и где пустые множества представляют собой особо значимый способ связи. Было бы
слишком смелым постулировать, что все отношения в рамках поэтического языка можно формализовать с помощью функций, где
одновременно используются два приема: негация и отображение.
Факт преодоления (связывания) оппозиции, lp — это неразрешимая формализация, которая и не стремится к разрешению.
Размышляя о возможностях выделить противоречия теории множеств, Бурбаки полагают, что «наблюдаемое противоречие присуще самим принципам, заложенным в основание теории множеств». Проецируя это рассуждение на лингвистический фон,
мы приходим к мысли, что в основании математики (и шире —
языковых структур) обнаруживаются противоречия, которые не
только присущи им, но и неустранимы, конститутивны, немодифицируемы, и «текст», таким образом, представляет собой сосуществование оппозиций, демонстрацию заключения, что 0 ≠ 0
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
1
Может показаться, что мы пытаемся установить систему, подлежащую текс-
ту-процессу, более того, систему, которая редуцирует к одному плану меток в принципе двуплановый язык (означающее–означаемое, выражение–содержание и т. п.).
На самом деле мы оперируем алгебраическими величинами, которые, согласно
Ельм слеву «не имеют никакого естественного обозначения», но уникальным образом «произвольны и адекватны» (Hjelmslev, Prolégomènes à une théorie du language,
p. 147). Следовательно, и одновременно «на основании селекции, которая существует
между лингвистической схемой и использованием языка для исчисления, обусловленного теорией, существуют системы, не интерпретированные, но лишь доступные
интерпретации. Тогда с этой точки зрения нет никакой разницы, например, между
чистой алгеброй и игрой в шахматы, с одной стороны, и «естественным» языком — с
другой» (ibid., p. 150). Если действительно исходить из этого, то мы не согласимся
1
.
А.3.
Скриптуальные синтагматические граммы
«Когда я записываю свою мысль, — замечает Лотреамон, —
она от меня не ускользает. Это действие заставляет меня вспомнить о моей совсем забытой силе. Я обучаюсь соразмерно с тем, к
чему прикована моя мысль. Я лишь хочу познать, в чем состоит
противоречие между моим умом и ничто». Кажется, что сцепленность письма с ничто, которое оно превращает во все, — это один
из законов синтагматической артикуляцией парагарамм. «Дао
пусто» («Дао дэ цзин», IV).
В топологическом пространстве «Песен» появляются две
синтагматические формулы:
1. Пустые множества: А ∩ В = Ø (А и В не имеют общих элемен-
тов).
2. Дизъюнктивные суммы S = A (+) В или D = A ∩ В (сумма скла-
дывается из элементов, принадлежащих множествам А или В,
где «или» — исключение).
Формализм А ∩ В= Ø применяется к оппозитивным диадам
«слезы–кровь», «кровь–пепел» (р. 77), «лампа — ангел» (р. 141),
«рвота–счастье» (р. 97), «экскременты–золото» (р. 125), «удовольствие и отвращение к телу» (р. 214), «достоинство–презрение» (р. 217), «любовь–счастье и ужас» (р. 217), «носорог и муха»
(р. 211), «баобабы в виде булавок» (р. 217) и т. п. В этот формализм интегрируются образы жестокого ребенка, детства и уродства, гермафродита, любви–счастья и ужаса и т. п. В то же время
они могут быть описаны и при помощи формализма S = A (+) B,
если принять во внимание, что, например, у пары «слезы–кровь»
есть общие семы «жидкость», «материя», но что поэтическая
функция диады конституируется дизъюнктивной суммой всех
элементов (вершин), которые для них не являются общими. Может оказаться, что общими вершинами обеих синтагм становятся
113
О семиологии параграмм
с концепцией Гилберта–Тарского, что система знака есть всего лишь система выражения без содержания. Напротив, такое различие является, на наш взгляд, неумест-
ным, поскольку в основе своей родственно представлению древних греков о «снятии
покровов» (подвергнутому критике Хайдеггером) и которое Ж. Деррида в свернутом
виде обнаружил в сегодняшней семиотике. Если при анализе поэтического языка мы
используем процедуры формализации, то, следует заметить, по двум причинам.
Прежде всего, чтобы применительно к тому, что подпадает под понятия «содержание» и «выражение», в общих чертах обрисовать алгебраической-музыкальнойтранслингвистической сцены, где намечаются линии, порождающие закон (ритмику
смысла) до письма и независимо от языка. Чтобы сказать, что эта сцена функционирования так называемого «поэтического» напоминает фразограммы античного письма, где расположение знаков-образов отмечает сети определенного смысла поверх
выраженного содержания.
Наконец, чтобы извлечь исторические, эпистемологические и идеологические
импликации такой сети, ее способ, каким она смещает и перегруппировывает лингвистические знаки и их составляющие.
114
только фонемы, и что дизъюнктивная сумма конституируется
объединением всех остальных дивергентных вершин.
Таким образом, в «Песнях» «закон» пустого множества регулирует сцепление фраз, абзацев и тем. Каждая фраза связывается с предшествующей как не принадлежащий ему элемент. Этот
ряд не организован никаким каузальным «логическим» порядком. Не следует также говорить о негации, поскольку речь идет
об элементах, принадлежащих разным классам. Результатом становится парадоксальная цепочка обращенных на самих себя
«пустых множеств», сходных (по закону коммутативности) с
абелевыми группами: уже упоминавшееся включенное в пустое
множество семическое множество появляется вновь, чтобы включиться (путем сложения, умножения, а также ассоциативности,
дистрибутивности или коммутативности) в другое множество
(например, «сияющий червь», р. 46). У таких цепочек нет никакого предела, кроме «границ этого бумажного листа» (р. 219). Только логика, соотносящаяся с «видимостью феноменов» (р. 90), может положить конец песне (сцеплению 0 ≠ 0). В качестве ограни-
чения смех отвергается в такой же степени, что и рационализм:
ирония («хихикать, словно петух») и Вольтер («великий недоносок Вольтер») — враги одного порядка. Все, что напоминает, внушает или делает обязательным монолитное единство логического
дискурса, подавляя оппозициональную диаду, приравнивается к
«Богу-глупцу», к недостатку «скромности» (выражение, принадлежащее самому Лотреамону). Следовательно: «Смейтесь, так и
быть, но только сквозь слезы. И если влага не течет у вас из глаз,
пусть течет изо рта. На худой конец можно и помочиться…»
(с. 219). Еще раз пересечение семем подчеркивает цепочку пустых
множеств, где реализуется «скромность» письма: его отказ от кодификации.
Таким образом, каждый эпизод аннигилируется, каждая их
пара образует значимый ноль, а текст, структурирующийся как
цепь таких нолей, опровергает не только кодовую систему (романтизм, гуманизм), с которой он в диалоге, но и собственную
текстуру. Совершенно очевидно, что такая пустота не «ничего»
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
и что параграмме не свойственно «ничто»: молчание избегается
противостоящей ему парой. В параграмматической сети ноль как
не имеющий смысла не существует. Ноль — это пара, представляющая собой единицу: иными словами, 1 как нераздельность и
0 как ничто исключаются из параграммы, минимальная единица
которая одновременно представляет собой целое (пустое) и пару
(оппозициональную). Рассмотрим ближе эту параграмматическую «нумерологию», где нет ни 1, ни 0, но только 2 и «целое».
Целостность пуста и несчетна; единица — это 0, но имеющий значение: он управляет пространством параграммы, он присутствует,
чтобы центрировать, но параграмма отказывается приписывать
ему значение (устойчивый смысл). Эта «целостность» не является синтезом А и В; но она равна единице, потому что она — целое,
в то же время она не может отличаться от пары, поскольку вбирает в себя все контрастные семы, одновременно противостоящие и
объединяющиеся. Все множество, состоящее из единицы и пары,
оппозициональной диады, если выразить его в пространственных
терминах, можно представить в виде трехмерного объема. Числовая игра параграммы у Лотреамона происходит посредством чета
(2) и нечета (1–3). Это не переход от бесконечного к конечному или
от недетерминированного к детерминированному. Это переход от
симметричного к центрированному и от неиерархизированного
к иерархизированному. В числовой игре дизъюнктивных сумм и
пустых множеств проясняется мутирование параграммы между
запретом и трансгрессией: все эпизоды дизъюнктны (A (+) B = S),
дифференцированы, однако поверх этой дифференциации поэтический язык продуцирует единицы, трансформирующие различия
в неисключающие оппозициональные диады. Параграмма — это
единственный вид языкового пространства, где 1 функционирует не как целостность, а как единство, как целое, поскольку она
двойственна. Как интерпретировать этот цифровой код? Письмо
отказывается возводиться в систему; будучи двойственностью,
оно, отрицая, приходит к самоотрицанию…
За измену диалектике Маркс критиковал Гегеля, который
предложил форму своей системы. Параграмматическое письмо
Лотреамона избегает ловушки не только «формы» (в смысле
фиксации), но и молчания (Маяковский поддался этому искушению: «Имя этой теме…!» — «Про это»), конституируясь из пустых множеств и дизъюнктивных сумм.
В.
Лектуральные граммы
115
О семиологии параграмм
Граммы В (лектуральные) можно подразделить на две субграммы:
В1. Чужой текст как реминисценция.
В2. Чужой текст как цитирование.
Лотреамон пишет: «Когда с огромным трудом меня удалось
научить говорить, только после того, как на бумаге было прочитано то, что написано другим, я в свою очередь мог передать нить
моих рассуждений» (р. 120). Его «Песни» и «Стихотворения» —
это прочтение того, что написано другими: его коммуникация —
это коммуникация с чужим письмом. Диалог (2-е лицо встречается в «Песнях» довольно часто) разворачивается не между Субъектом и Адресатом, писателем и читателем, но в самом акте
письма, где пишущий — это тот же, кто читает, становясь «другим» для самого себя.
116
Чужой текст, объект «насмешки», абсорбируется поэтиче-
ской параграммой либо как реминисценция (океан-Бодлер? луна,
дитя, могильщик-Мюссе? Ламартин? пеликан-Мюссе? и весь код
романтизма, дезартикулированный в «Песнях»), либо как цити-
рование (чужой текст воспроизводится и в буквальном смысле
дезартикулируется в «Стихотворениях»). В параграмматическом
пространстве можно формализовать трансформации цитирований и реминисценций с помощью процедур формальной логики.
Поскольку параграмма представляет собой разрушение другого письма, письмо становится актом разрушения и саморазрушения. Эта тема ясно прослеживается и прямо объявлена применительно к образу океана (песнь I). Первый шаг писателя заключается в отрицании романтического образа океана как идеализации
человека. Второй — отрицать сам образ как знак, расплавить его
замороженный смысл. После этого человек становится именем,
которое параграмма разрушает. («Это нечто имеет имя. Это имя—
Океан! Страх, который ты им внушаешь, таков, что внушает почтенье…», р. 59.) Если Лотреамон и признает океан как «магнетический и дикий», то лишь в той мере, в какой он для поэта метафора
изменчивой, негативной сети, которая доходит до конца возможных негаций, иными словами, метафора книги.
Эта конструкция-деструкция еще более очевидна в «Стихотворениях». Отрицание и самоотрицание поэзии обусловлено
тем, что она отказывается становиться системой. Непоследовательная, с разорванным пространством, спорная, она существует
в рядоположных максимах, которые можно прочитать, только
принимая их как Мораль (как 1) и как Двойственность (как 0).
Утверждение, что негация текста обнаруживает новое измерение параграмматической единицы в ее двойственности, и раскрывает новое значение текста Лотреамона.
Способы негации, которые он применяет, замещают двусмысленностью прочитываемых текстов предложение, где утверждение и отрицание четко различаются, разъединяются и оказываются несовместимыми; нюансы переходов от одного к другому
затмеваются, и вместо диалектического синтеза (Паскаль, Вове-
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
нарг) Лотреамон строит целое, которое больше не двоится. Так,
у Паскаля: «Я записываю свои мысли не по порядку, но, быть может, не без плана и замысла. Это и есть настоящий порядок, и он
всегда будет отмечать мой предмет своим беспорядком. Я оказал
бы слишком большую честь своему предмету, излагая его по порядку, ведь я хочу показать, что порядок ему чужд». А у Лотреамона: «Я записываю свои мысли по порядку, следуя строгому
плану и замыслу. Если они верны, то первая пришедшая в голову
оказывается следствием всех прочих. Это и есть настоящий порядок. Он отмечает мой предмет каллиграфическим беспорядком.
Если бы я принялся излагать этот предмет не по порядку, я бы
обесчестил его. Я желаю доказать, что порядок ему не чужд».
В этой фразе Лотреамон сформулировал свой закон рефлек-
сивной продуктивности. Порядок, устанавливаемый «каллигра-
фическим беспорядком» (не следует ли понимать это необычное
выражение, которое вклинилось в текст, как динамизм параграмматической разработки в расколотом пространстве?) — это письмо максимы, морали («писать, чтобы подчинить высокой морали», р. 372), категорического 1, которое, однако, существует лишь
в той мере, в какой его противоположность подразумевается.
Типология
V. I. Размышление о связности параграмматической сети приводит нас к заключению, касающемуся различных типов семиотических практик, которыми располагает общество. Можно выделить три, которые определяются в зависимости от их отношения к социальному (сексуальному, языковому) запрету, а именно:
1. Семиотическая система, основанная на знаке, т. е. на смысле
(1) как предопределяющем и предпосылочном элементе. Та-
кова семиотическая система научного и любого репрезента-
тивного дискурса. Сюда включается значительная часть лите-
ратуры. Мы будем называть такую семиотическую практику
систематической и монологической. Эта семиотическая си-
стема консервативна и ограниченна, ее элементы ориентиро-
ваны на денотаты, она логична, экспликативна, неизменяема
и не предполагает изменение «другого» (адресата). Субъект
подобного дискурса идентифицируется с законом и одно-
значно связан с объектом, устраняя свои отношения с адреса-
том и отношения адресат–объект.
2. Трансформативная семиотическая практика. Знак как базо-
вый элемент затушевывается: «знаки» освобождаются от сво-
их денотатов и ориентируются на «другого» (адресата), кото-
рого изменяют. Таковы семиотическая практика магии, йоги,
политика во время революций, психоаналитика. Трансфор-
мативная практика в противоположность символической си-
стеме изменчива и направлена на трансформацию; она не ли-
митирована, экспликативно или традиционно логична. Субъ-
ект трансформативной практики всегда подчиняется закону,
а отношения внутри треугольника «объект–адресат–закон
(=субъект)» не устраняются, оставаясь явно однозначными.
3. Семиотическая практика письма. Мы назовем ее диалогиче-
ской или параграмматической. Здесь действие знака временно приостанавливается коррелятивным параграмматическим
эпизодом, представляющим собой двойственность и ноль.
117
О семиологии параграмм
118
Можно представить этот эпизод как тетралемму: каждый
знак имеет денотат; ни один знак не имеет денотата; каждый
знак имеет и не имеет денотат; неверно, что каждый знак имеет и не имеет денотат. Если параграмматический эпизод обозначается как π, а денотат как D, то можно записать:
π = D + (–D) + [D + (–D)] + { — [D + (–D)]} = 0
или, в символах математической логики A Q В, что обозначает
несинтетическое объединение различных формул, часто противоречащих друг другу. Треугольник двух предыдущих систем
(символической системы и трансформационной практики) изменяется здесь, в параграмматической практике, на треугольник,
где закон становится его центральной точкой: закон идентифицируется с каждым из трех элементов пермутации треугольника в
каждый данный ее момент. Таким образом, субъект и закон дифференцируются, и граммы, связывающие вершины треугольника,
становятся взаимно однозначными. Вследствие этого они нейтрализуются и редуцируются к значащим нулям. Письмо, осмелившееся полностью следовать траектории этого диалогического
движения, которую мы представили как тетралемму, как последовательное описание и отрицание текста, рождающегося внутри
пишущегося текста, уже не относится к тому, что традиционно
называется «литературой», восходящей к символической семиотической системе. Параграмматическое письмо — это непрерывная рефлексия, письменное оспаривание кода, закона, самого
себя, это нулевой (самоотрицающий) путь (завершенная траектория); это протестное философское действие, ставшее языком
(дискурсивной структурой). В европейской традиции примером
может служить письмо Данте, Сада и Лотреамона
V. 2. Операции, которые послужили бы для формализации
отношений в этом поливалентном параграмматическом пространстве, можно заимствовать из изоморфных систем — теории множеств и метаматематики. Можно также воспользоваться
формализмами символической логики, попытавшись избежать
ограничений, которые она противопоставляет поэтическому язы-
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
ку в силу ее рационалистического кода (интервал 0–1, принципы
построения фразы «субъект–предикат»). Следовательно, мы приходим к аксиоматике, применимость которой к поэтическому
языку требует обоснования.
Прежде чем перейти к этому, мы хотели бы обратиться — в связи с возможностью формализации параграмматической сети — к
1
.
1
Мы следуем здесь, с авторского разрешения, соображениям Л. Мялля (Мялль Л.
Нулевой путь // Труды по знаковым системам, 2. Тарту: Изд-во ТГУ, 1965). Автор исследует фундаментальные проблемы буддологии с семиотической точки зрения и соотносится с буддийским понятием «пустоты всех знаков» («sarva-dharma-sunyata»).
капитальному свидетельству, предлагаемому китайской древностью — к «И цзин», или «Книге перемен». В 8 триграммах и 64 гексаграммах этой книги математические операции и смысловые лингвистические конструкции смешиваются, подтверждая, что «фундаментальная природа качеств языка и их соотношения, как
правило, могут быть выражены в математических формулах»
(Ф. де Соссюр). Среди множества достоинств этого текста, которые можно полностью выявить лишь с одновременным использованием математического и лингвистического подходов, выделим два:
1. По-видимому, китайские лингвисты действительно занимались проблемами перестановок и комбинаций особого типа, которые привлекли внимание многих математиков (Миками) к тому,
что гексаграммы составлялись из длинных и коротких палочек
(черт) и были связаны с графизмами подсчетов. Можно рассматривать палочки (фонемы) и подсчеты (морфемы) как предшественников всех означающих. Подобным же образом в «Ми Суань»
(эзотерической математике) трактовались проблемы лингвистических комбинаций и знаменитый метод Сань Чай, позволявший
отвечать на вопросы типа: «Сколькими способами можно расположить девять букв, из которых три а, три b и три с…?».
2. Китайские «граммы» отсылают не к одержимости (Бог,
отец, вождь, пол), но к универсальной алгебре языка как математическому оперированию с различиями. Относящиеся к двум
крайним точкам времени и пространства тексты Лотреамона и
«И цзин» каждый по-своему расширяет пределы соссюровских
анаграмм на шкале, относящейся к сущности лингвистического
функционирования. К этому же типу письма следует добавить
современный текст — «Драма» Филиппа Соллерса, структурная
решетка которого (различные комбинации непрерывных и прерванных последовательностей — «он пишет» — в совокупности
образуют 64 случая) и перестановка местоимений («я» — «ты» —
«он») объединяют безмятежную нумерологию «И цзин» с трагическими пульсациями европейского дискурса.
119
О семиологии параграмм
Аксиоматизация как карикатура
Феномен изживает себя.
Я же ищу законы.
VI. 1. Подлинная история аксиоматического метода начина-
ется в XIX в. и характеризуется переходом от субстанциальной
(или интуитивной) концепции к формальной конструкции. Этот
период заканчивается появлением работ Гилберта (1900–1904) об
основаниях математики, где тенденция формального построения
аксиоматических систем достигает кульминации и знаменует на-
Лотреамон
120
чало современного этапа: концепция аксиоматического метода
как метода построения новых формализованных знаковых систем.
Очевидно, что насколько бы ни был формализован этот метод, на современном этапе его следует продолжать обосновывать
рядом определений. Однако имеющийся аксиоматический метод
характеризуется имплицитными определениями: правил определения не существует, и термин получает значение, детерминируемое только функцией контекста (совокупности аксиом), частью
которого он является. Таким образом, базовые термины аксиоматической теории имплицитно определяются совокупностью
аксиом (не отсылающих к обозначаемым элементам), и аксиоматическая система описывает не объективную конкретную область, но класс абстрактно построенных областей. В результате
изучаемый объект (научная теория или в нашем случае — поэтический язык) превращается в своего рода формализм (формальное исчисление согласно строгим правилам) с символами искусственного языка. Это становится возможным благодаря:
– символизации языка изучаемого объекта (соответствующей
научной теории или поэтического языка): замещение знаков и
выражений естественного языка (поливалентных и часто не
имеющих точного значения) символами искусственного язы-
ка со строгим и операциональным означиванием;
– формализации: построение этого искусственного языка как
формального исчисления путем абстрагирования от значе-
ний, внешних по отношению к формализации; устанавливает-
ся четкое различие между искусственным языком и референ-
том, который он описывает.
VI. 2. Применительно к математике аксиоматический метод обнаружил как ограничения
поэтическому языку он позволит избежать некоторых трудностей,
которые до сих пор не смог разрешить (связанных, в частности, с
понятием актуальной бесконечности). Отметим еще раз, что язык —
практически единственная актуальная бесконечность (то есть бесконечное множество, образованное актами, строго отделенными
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
друг от друга). Разумеется, это идеализированное понятие: мы получим актуальную бесконечность, только если полностью прочитаем весь натуральный ряд. Это не под силу нашему сознанию, даже
если речь идет о литературном языке. Использование математики
(в частности, теории множеств), где идея бесконечности доминирует, в отношении потенциальной бесконечности, которой для писа-
1
, так и преимущества2. В применении к
1
J. Ladrière, les Limitations internes des formalismеs, Louvain, E. Nowelaerts, Paris,
Gauthier-Villars, 1957.
2
J. Porte, “La méthode formelle en mathématiques. La méthode en sciences moder-
nes”. Noméro hors série de Travail et Méthode, 1958.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]