Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Семиотика исследования по семанализу
.pdf
Очевидно, что привнесение научного субъекта в структуру,
которая до этого была описательной, могло бы снять партикуляристский статус X, Y, Z и свести их к координатам 0–1. Это
извлечет X, Y, Z из их конкретного пространства, где эти показатели не определяют операций в отношениях между интертекстуальными семами, и поднимет их статус до уровня единицы
Логоса. Таким образом, семантическую операцию «мои горькие
слезы» [«слезы моей желчи»] можно объяснить как соединение
двух семических ансамблей, исходящих из семы «горечь» (что
было бы истинным, т. е. 1), эффект которой следует из несовместимости соединения с другими семами: глаз-печень, различия физиологических функций и т. д., — которые были бы отклонением от истинного, аномальным, и, таким образом, обозначались бы как 0. Это объяснение само по себе проистекающее
из Логоса и соответствующее ему, восстанавливает в речи функционирование означивания, рационализует его и в конце концов
искажает. Там, где это функционирование означивания, эта
операция имеют место, координаты 0–1 представляют собой
всего лишь отставленную задержку, точное, но скрытое напоминание о возможности бессмысленного, наблюдателя, который контролирует многообразие неожиданных «шоков» со стороны означающих, производящих новый (ортокомплементарный) смысл при чтении текста с описанной нами сложной
структурой. Координаты 0–1 всегда присутствуют при чтении,
но заключены в скобки, чтобы напоминать о фундаментальном
различии между дискурсами «безумца» (который игнорирует
их) и трансгрессивной работой поэтического письма (которое о
них знает), работой, которая внутри речевой системы — системы социальной — перемещает границы речи и заполняет ее новыми структурами (ортокомплементарными), которые однажды
обнаружит научный субъект.
Малларме был первым, кто сделал и теорией, и практикой это
поэтическое функционирование постоянного отрицания логики,
в которую оно, однако, вписывается. В приводимой ниже цитате
незаметно, как конкретный образ этого разрыва («пу стоты»)
между логическим универсумом (единицы Логоса: «скука по отношению к вещам»), и неожиданными операциями означающих
(«высшее влечение», «празднества воли и одиночества»), постоянно заполняется письмом, но мы пытались представить это логически:
«В отношении высшего влечения к пустоте мы имеем право
дать ей извлечь себя из скуки от вещей, если они водворяются в
своей прочности и преобладании — неудержимо отдалиться от
них настолько, чтобы через пустоту наполнить их и придать им
сияние в празднествах воли и одиночества.
181
Поэзия и негативность
182
Что касается меня, я требую от письма не меньшего, и собира-
1
юсь доказать этот постулат»
.
И эта невозможность редуцировать неопределенные операции, ни истинные, ни ложные («либо главное, либо ничего»), поэтического означающего (этот «двигатель») к абсолютной формуле (Логосу), к которой мы, однако, привязаны («есть только то,
что есть»), не более чем приманка, в соответствии с которой («обманом») идентифицируется процесс продуцирования, недоступный сознанию («пробелы сознания»); эти «пробелы» становятся
сознанием.
Мы знаем, захваченные абсолютной формулой, что есть то,
что есть. Однако следует немедленно под любым предлогом
отогнать эту приманку, которая обличила бы нашу непоследовательность, лишая нас желаемого удоволь ствия: ибо это
«там» есть агент, двигатель, сказал бы я, если бы мне не претило публично и кощунственно по частям разбирать литературное произведение и соответ ственно его механизмы, чтобы установить главное или ничего. Но я склоняюсь пред тем,
что вспыхивает в вышине; обманом подталкивает к запретному порыву и освещает молнией пробелы нашего сознания
В наиболее значительных трудах у Малларме обсуждается
проблематика закона речи («абсолютного») и операций («случайного», многоголосного — Малларме использует коннотации
«констелляции» или созвездия). Igitur и Un coup de dés — написанные драмы, которые, будучи поставленными на сцене, представляют процесс продуцирования литературного текста —
снимают покровы с этой осцилляции письма между Логосом и
шоками означающих. Если Igitur подразумевает негативную
диалектику, подчинение закону (силогистике), исключающему
«ортокомплементарные операции» функционирования означа-
3
ющего («нет звезд? Случай отменяется»?)
, то Un coup de dés от-
рицает (в смысле AQB) Igitur и следует законам этого «полезного безумия», каковой является работа автора внутри Логоса,
этого «случая», который не отменит ни один «coup de dés». Вот
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
как выглядит под пером Малларме такое сбивающее с толку
сплетение утверждения и отрицания, бытия и небытия, речи и
письма, которое конституирует поэтический язык:
«Коротко говоря, акт, где в игру вступает случай, всегда
именно случай осуществляет свою собственную Идею, утверж-
2
.
1
Mallarmé S. La Musique et les Lettres, op. cit., р. 647.
2
Ibid.
3
В Igitur негативность заимствуется из гегелевской рационалистической схемы
хотя и обращает ее, чтобы трансформировать ее исторический эволюционизм в поиск
корней (в Логосе?).
дая или отрицая себя. Перед лицом его существования утверждение и отрицание терпят неудачу. В нем содержится Абсурд, подразумевающий его, но латентно, и мешающий его существованию:
1
то, что позволяет Бесконечному быть»
.
И в Un coup de dés поле необозримых поэтических операций,
нередуцируемых к единствам и логике «реальностей» речи, четко обозначено: «в этих шлифовках неопределенного, где растворяется вся реальность». Уникальные соединения, действующие
здесь, не допускают бивалентной классификации, но выделяют
вероятное, «это высшее соединение с вероятностью». Однако логика речи (рассудка) дает о себе знать каждый раз в этом
утонченном процессе трансгрессии, «непреодолимая, но в своем
заурядном вирильном здравом смысле несущая неожиданно сти»
и «которая налагает границу на бесконечность». Она лишь препятствует продуцированию поэтического смысла — нового, который речь однажды абсорбирует — в пространстве, ином, структурно отличном от логического порядка, который ее окружает:
«где-то в свободной внешней вышине
непрерывная пульсация,
мерцание
2
созидающейся полноценности»
.
В культурном тексте нашей цивилизации еще остается откры-
той иная сцена, начиная с того «нового», что привнесло письмо
Малларме, Лотреамона и др. Пустая сцена («свободная вышина»),
дистанцированная от той, где мы высказываемся как логические
субъекты; «другая сцена», где продуцируется эта связь означающих («непрерывная пульсация»), которая ускользает («мерцание») от категорий бивалентной логики, но которая, если смотреть
на нее с речевой сцены, добавляется к ее логическим законам, и,
как мы попытались представить ее с помощью ортокомплементарной структуры, приводит, по меньшей мере, к результату, что общество себя коммуницирует, обменивает («полноценность») как
представленность ненаблюдаемых процессов продуцирования
(«созидающаяся полноценность»).
183
Поэзия и негативность
Параграмматическое пространство
Здесь речь идет об утверждении права структурного метода
приблизиться — не обращаясь к позитивизму и не избегая сложного функционирования символов — к проблематике, которую
1
См. Igitur, сh. IV: «Le coup de dés» в Mallarmé S. Œuvres complètes, op. cit., р. 441.
2
«sur quelque surface vacante et supérieur
le heurt successif
sidéralement
d’un cоmpte total en formation.»
184
литературный труд нашего времени объективно сделал актуальной. Речь идет также о том, чтобы прекратить спекулятивные
интерпретации современного текста, которые, как известно,
освобождают место для мистических и эзотерических рассуждений.
Но речь идет и о том, чтобы при сегодняшнем логическом аппарате предусмотреть эпистемологические импликации, допускаемые нашими констатациями, относящимися к особому статусу негации в поэтическом языке, и которые точно подтверждаются в современной текстовой практике. Речь идет, наконец, о том,
чтобы очертить это другое пространство, которое поэтический
язык (рассматриваемый не как конечный продукт, но как аппарат, операция, как продуцирование смысла) открывает через логику речи и которое содержащийся в ней рационализм не в состоянии осмыслить.
Если рационализм, сводящий поэзию к аномалии, оказывается беспомощным перед этим пространством, которое мы называем параграмматическим, то философско-метафизические
спекуляции, описывая его, скорее пытаются объявить его непознаваемым. Мы не обсуждаем эту альтернативу. Мы имеем дело
с объективным фактом, что дискурсивные практики нашего века
(современная поэзия) актуализировались и что научный (логический) аппарат должен сблизиться с ними. (Тем более что этот
аппарат уже столкнулся в других отраслях науки с областями,
где действует иная логика, отличная от известной вплоть до
прошлого века.) Это сближение между научным аппаратом и находками, которыми успешно завершились опыты с языком, не
обнаружило « никакого ключа ни к какой тайне». Но возможно,
что в сочетании с исследовательской рефлексией относительно
эпистемологической ценности, подразумеваемой новыми нотациями (в нашем случае ортокомплементарная структура, несинтетическое объединение), оно обеспечит продвижение нашего
знания в новые зоны функционирования символов. Оставим на
секунду в стороне уровень, где артикулируются означающие
(тип негации в поэтическом означаемом). Мы возвратимся к на-
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
шим предварительным гносеологическим соображениям, чтобы
попытаться увидеть в свете того, что мы уже знаем о негативности поэтического языка, как можно интерпретировать вмешательство негативного в формирование непоэтических дискурсов.
Размышляя о конституировании говорящего субъекта, Фрейд,
исходя из своих оснований, обнаружил там, где бессознательному удается проникнуть в осознанное суждение, действие негации, Verneinung (в переводе на французский язык «denegation»).
Хотя субъект отрицает то, что несет в себе его бессознательное
(субъект говорит: «Не думайте, что я вас ненавижу», тогда как
бессознательное сказало бы: «Я вас ненавижу»), мы сталкиваемся с операцией, которая отменяет его вытеснение («Я вас ненавижу»), отрицает его («я говорю, что не ненавижу вас»), но в то же
время содержит его (хотя ненависть остается подавленной). Это
движение, напоминающее гегелевское Aufhebung, предполагает
три фазы отрицания и точно выражено философско-логиче ским
смыслом термина Aufhebung (= отрицать, скрывать и удержи-
1
вать, и все же «по существу вызывать»)
. Согласно Фрейду, это
движение является для суждения конститутивным: «Денегация представляет собой Aufhebung вытеснения, но не для приятия того, что вытеснено». Негация становится для него ходом,
«который предоставляет преимущественную независимость
вытеснению и его последствиям и таким образом ограничению
(Zwang) принципа удовольствия». Совершенно очевидно, что
для Фрейда, который занимался проблематикой рационального
субъекта, отрицание не было актом отмены, который открывает путь «ненаблюдаемому» и «неопределенному», но, напротив,
жест, который конституирует субъекта рационального, логического, предполагающего речь; иными словами, это проблематика знака. Согласно формуле Ипполита, отрицание играет
роль «фундаментальной установки эксплицитной символизации», она «выполняет подлинную функцию порождения разума
и местоположения мысли». Всякий раз, когда появляется негация-Aufhebung, конституируется знак, а с ней и субъект речи и
суждения. Иными словами, операциию отрицания=Aufhebung
можно уловить только став на позицию субъект = речи = знаку.
Фрейд писал:
185
«Такое понимание денегации полностью соответствует
тому, что при анализе в бессознательном не обнаруживается никакого “нет”, а признание бессознательного, с
моей точки зрения, выражается в негативной форме».
Итак, понятно, что действие негации заложено в основе «ра-
зума», т. е. мышления знаками (речи). Здесь особенно важно отметить, что триадное движение Aufhebung, точно такое же, как и
в «пирамиде знака» у Гегеля, находит научное завершение в соссюровской лингвистике. Триадное отрицание, слово, функционирующее в соответствии с аристотелевой логикой 0–1, мышление при помощи знаков, говорящий субъект — вот термины, которые коррелируют — и сопричастны — с этим универсумом
Логоса, в котором Фрейд очертил зону бунта, бессознательного
(и сновидения). Но эта зона презентирует себя как прочный слой
1
См. интерпретацию Verneinung, J. Hyppolite, in J. Lacan, Écrits, Paris, Le Seuil,
1966, р. 880.
Поэзия и негативность
186
речи, который находит выход через слово, т. к. именно с точки
зрения логической (здесь не-поэтической) речи и ее субъекта понятие бессознательного приобретает форму операциональной
модели, которая предполагает остаточную роль или выполняет
операции, которых нет в речи
Вернемся теперь к особенностям отрицания в поэтическом
языке. Исходя из несинтетического объединения, которое характеризует поэтическое означаемое, из ортокомплементарной
структуры, организующей фигуры поэтического языка, мы можем сделать вывод, что тот особый тип символического функционирования, который представляет собой поэтический язык,
открывает специфичную область человеческой деятельности,
связанной с означающим; и это не область знака и субъекта.
В этом ином пространстве, где поколеблены законы обычной
речи, субъект растворяется, а место знака занимает столкновение означающих, из которых одно уничтожает другое, породившее его. Это операция генерализованной негативности, не имеющая, ничего общего ни с негативностью, конституирующей
суждение (Aufhebung), ни с его внутренним отрицанием (логика
0–1); это аннигилирующая негативность, которую предугадывали
такие древние философии, как буддизм, обозначая ее термином
śunyāvadā
рологический» субъект, не-субъект.
ности, у нас имеется «объект»: это — поэтический текст, репрезентирующий продуцирование смысла (семантические операции), предшествующее тексту (произведенному объекту): «Моя
мысль сама себя помыслила», — говорится в письмах Малларме.
шению к пространству, управляемому знаком. Иными словами,
субъект исчезает, поскольку исчезает мысль о знаке, и отношение знака к денотату сводится к нулю
ет субъекта (и соответственно невозможно говорить о бессознательном) помимо знакового мышления, которое компенсирует
множественность скрытых параллельных семиотических прак-
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
тик доминированием знака, порождая «вторичные» или «марги-
туирует субъекта», — пишет Лакан (Lacan J. Position de l’inconscient // Lacan J. Écrits.
P. 830). Об отрицании и о проблематике конституирования субъекта см.: Lacan J. Sémi-
naire du 16 novembre 1966 // Lettres de l’École freudienne, 1967 (1), févr.-mars; Séminaire
du 7 décembre 1966 // Ibid. 1967 (2) Avr.-Mai.
sible du śunyāvadā // Tel Quel, № 32, hiver 1968; перепечатано из сб.: Terminologia
Indica (Тарту).
Law of Contradiction in Indian Thought: a comparative study // Bulletin of the School of
Oriental Studies, Univ. of London, 1962. T. XXV. P. 52.
2
. Носитель такой самоуничтожающейся мысли — «зе-
Для того, чтобы уловить такой тип семиотической деятель-
Этот зерологический «субъект» является внешним по отно-
1
«Бессознательное есть концепт, созданное на основе следа того, что консти-
2
См. семиотическую интерпретацию этого концепта: Mäll L. Une approche pos-
3
Ibid. По поводу отрицания в индийской логике см.: Stall J.I. Négation and the
1
.
3
. И наоборот: не существу-
нальные феномены» («сновидение», «поэзия», «безумие»), подчиненные знаку (принципам разума). Зерологический субъект
(видно, в какую точку здесь смещен концепт «субъекта») не за-
1
висит ни от какого знака
, даже если, исходя из пространства
рациональности, мы можем представить его себе только через
знак.
Если это «пустое» пространство, где движется зерологический субъект, представляет собой полюс, противоположный нашему логическому пространству, подчиненному говорящему
субъекту, то поэтическая семиотическая практика со всеми ее
особенностями становится местом, где оба полюса соединяются
в непрерывном движении друг к другу. Таким образом, пара-
грамматическое пространство — пространство поэзии, которое
мы находим на оборотной стороне пространства говорящего
субъекта, за границами этой «пустоты» (вместе с ее зерологическим субъектом) — это уязвимое пространство нашей культуры, в которой происходит соединение знакового мышления в
виде нормативной речи и такого функционирования, которое
для осуществления не нуждается в логическом субъекте. Сказанное означает, что параграмматизм для нас (мы здесь позволим себе перефразировать Лакана) есть концепт, формирую-
щийся в ходе попыток связать деконституирование субъекта с
его конституированием, деконституирование речи — с конституированием текста, деконституирование знака — с конституированием письма. Сказанное означает также, что этот
параграмматизм, будучи поэтическим языком, не следует насильственно помещать в бессознательное (равно как и остальные
пограничные понятия, такие, как фантазм), но что это особая
семиотиче ская практика, которую должен изучать семанализ, не
растворяя ее ни в логике (0–1), ни в топологии (референт-означаемое, означающее; сознательное-бессознательное) речи и /или
знака.
Такая стратификация не предполагает никакой иерархии и
никакой диахронии. Речь идет о линеаризации синхронического
функционирования. Мы, следовательно, считаем, что обе стороны нашей схемы взаимопроницаемы, что функционирование речи
пронизано параграмматизмом, равно как функционирование поэтического языка ограничено законами обычной речи. Однако
мы позволим себе это схематическое упрощение, чтобы подчеркнуть нередуцируемость обеих семиотических практик, а также
отметить, что в рамках семанализа есть необходимость построить нередукционистскую типологию множества семиотических
практик.
187
Поэзия и негативность
1
Ibid.
188
Еще раз: поэтический опыт улавливает такой постоянный переход от знака к не-знаку, от субъекта к не-субъекту — это и есть
поэтический язык.
Субъект
Суждение
Aufgebung
сознательное
Непризнание
негации
A Q B
•
X Y Z
Зерологический
субъект
1
0
•
•
бессознательное
прагматизм
•
n
Фиг. 3
Обширное пустое пространство расстилается позади того,
кто пытается уловить работу мысли внутри языка:
«К несчастью, углубившись в стихи до такой степени, я
встретил две пропасти, которые привели меня в отчаяние.
Одна из них — это Небытие, к которому я пришел, не будучи знаком с буддизмом, и я до сих пор так глубоко огорчен, что не могу поверить в собственную поэзию и вновь
взяться за работу, которую я вынужден был оставить из-
1
за этой сокрушающей мысли»
.
Или:
«Я слишком долго погружался в Небытие, чтобы говорить
2
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
с уверенностью»
.
В таком изыскании логика речи на мгновение прерывается,
она заставляет «я» (субъекта) исчезнуть; следование ему вызывает необходимость грубой репрезентации (зеркала), позволяющей
реконструировать «я» (субъекта) и логику («чтобы думать»), а
также осуществить параграмматический жест как синтез «бытия» и «небытия»:
1
Малларме С. Письмо А. Казалису, март 1866 г. (Mallarmé S. Op. cit. P. 59).
2
Малларме С. Письмо А. Казалису от 14 мая 1867 г. (Ibid. P. 79).
«Впрочем, признаюсь, но только тебе одному, что я до сих
пор испытываю потребность, так велико было пережитое
уничижение триумфа, смотреться в зеркало, чтобы размышлять, и если бы оно не висело над столом, где я пишу
тебе сейчас письмо, я вновь обратился бы в Небытие.
Знай же, что в настоящий момент я есмь нечто безличное,
а вовсе не тот Стефан, с которым ты был знаком, я — способность Духовного Универсума видеть себя и развивать-
1
ся через то, что некогда было мною»
.
Освободим это высказывание от причуд религиозной эпохи, и
мы обнаружим проницательный анализ попытки синтеза («в момент синтеза», отмечает Малларме, когда говорит о своем поэтическом продуцировании), которым является поэтический язык, —
никогда не завершимого синтеза («несинтетическое объединение») семических отображений (диалогов между дискурсами,
интертекстуальности), с одной стороны, и Логоса с его законами
логической коммуникации — с другой.
«Она станет тем доказательством от противного, как в математике или моем сновидении, которое, разрушив меня,
сумеет меня возродить»
2
.
С этой точки зрения символическая деятельность (работа
«поэта») освобождается от бремени быть декоративным пустяком или случайной аномалией, возложенной на нее позитивистской (и /или платонической) интерпретацией, и предстает во всей
своей значимости особой семиотической практики, которая в
движении негативности одновременно отрицает речь, и то, что
является результатом такого отрицания
3
. И это означает, что
семиотиче ская практика денотативной речи представляет собой
лишь одну из возможных семиотических практик.
Такая интерпретация поэтического функционирования и его
места в нашей культуре предполагает, как мы надеемся, что под
вопрос будут поставлены рационалистические концепции, относящиеся ко всем другим дискурсам, называемым «анормальными».
При конституировании общей семиотики, основанной на том,
что мы называем семанализом, отменяется императив речевой
модели и нашему вниманию предлагается исследование продуцирования смысла, которое предшествует сказанному слову.
189
Поэзия и негативность
1
Ibid. P. 78 (подчеркнуто мною. — Ю. К.).
2
Малларме С. Письмо А. Казалису от 4 февраля 1869 г. (Ibid. P. 87).
3
Она становится, таким образом, утверждением — единственным, в которое
вписывается бесконечность.
1968
орождение формулы
П
Очищением и порождением (формулы) — эти-
ми двумя деяниями просветли меня полностью!
Ригведа, 9. 67, 23–25
Прелиминарии к концепту
Совершаясь за пределами «произведения» и «книги», иными
словами, завершенного и закрытого сообщения, «литературная»
деятельность сегодня представляет собой тексты: продуцирование означивания, эпистемологическая сложность которого
окольным путем освободилась от того, что было характерно для
древних священных гимнов. Продуцирование, которое — чтобы
быть понятым и воспроизводимым в дискурсе, воздействующем
на текущую социальную жизнь, — требует теории, прежде чем
разрабатываться как аналитико-лингвистическая рефлексия относительно означающего-производящего-себя в тексте.
Слово аналитический используется здесь в его этимологическом смысле (αναλυσις) и означает разложение концептов и операций, которые сегодня репрезентируют значение, освобожде-
ние, опирающееся на аппарат современного дискурса, связанного с означающим (психоанализ, философия и т. д.), чтобы
отделиться от него и разрешиться в смерти — в исчезновении
присутствующей видимости — непрерывной.
В отношении этой теории речь идет, прежде всего, о том, чтобы концептуально очертить ее «объект», текст, отграничив его
от тотальности дискурсов, называемых «литературными» или
«поэтическими», чтобы выявить ее специфику, позволяющую
тексту осуществляться, и во вторую очередь, чтобы подвергнуть
критическому пересмотру собрание дискурсов, которые сейчас в
области познания классифицируются как «литературные», «научные», «религиозные», «политические» и т. д.
Таким образом, текст становится определенным типом означивающей деятельности, которая занимает точное место в истории
и требует особой науки, которую предстоит разработать.
Итак, будучи практикой внутри означающего и по отношению
к нему, текст обнаруживается в более или менее дифференцированных формах в многочисленных письменных и устных дискурсах — «литературных», «философских», «религиозных» или
«политических»: настоятельно необходимо в совокупности сказанного и написанного выявить ось текстуальности, а также отметить «текстуальные» особенности в каждой реализации языка.
В качестве продуцируемого в языке текст может быть осмыслен лишь в его лингвистической материи, и как таковой побуж-
текст
. Семанализ
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]