Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Семиотика исследования по семанализу
.pdf
порождения смысла, выводимого текстом на сцену и замещают
миф, науку, политику в генотексте, подлежащем мыслящему разуму. Соответственно эти заимствования следует прочитывать не
только как мифологические, научные или политические высказывания, которые как таковые не могут быть вынесены за пределы
своей конкретной области (особенно научные высказывания). Но
как реконструкцию дифференцированной бесконечности, которая, оставаясь невидимой, пребывает в составе любой записи в
качестве дифференциала.
Эта функция заимствований — выковывать дискурсивную
цепь и ориентировать фенотекст на генотекст — маркируется
способом их презентации. Такие трансплантации — будь то именные фразы с инфинитивом или причастием (3.87), эпизоды, объединяющие две фразы (2.86), простые предложения (4.88) — играют роль того, что мы назвали означивающими комплексами. Без
предварения и вступления, завершения и оправдания, анонимные,
прерванные, эти означивающие комплексы прерывают цепь, чтобы включиться в нее, на что указывает вертикальная черта. Такое
размыкание одновременно разделяет эпизоды, позаимствованные из различных контекстов, и отсылает их друг к другу, чтобы
породить то пространство, которому они «родственны». Маркер
« /» указывает на разделение и объединение, незавершенность и
остановку, на то, что прерывает и связывает, на прыжок поверх
впадины; черта, которая указывает на «непрерывное столкновение», «звездное», которое Малларме находил в основе того «полного отчета о формировании», который является текстом.
Наверное, можно говорить, что каждый текст, который побуждает продуктивную работу означивания, — это текст, построенный по принципу прервать-отослать, который организует
свое дискретное поле. В этом принципе, собственно, можно
усмотреть матрицу священных текстов (от «Вед» до «Дао дэ
цзин»), образованных из отдельных эпизодов, взятых из разных
диалектов и даже разных эпох истории языка, которые тут же перестают восприниматься как единства и предстают как множество фрагментов, не сводимых к целому. Подобным же образом,
если за современным текстом обнаруживается плюральность,
значит он следует закону бесконечно непрерывной прерывисто-
сти, представленной позицией прервать-отослать: закон проявляется, например, во фрагментарном учении Ницше, которое, не
следует забывать, есть учение возвращения. Прерванность представляет собой изначальный признак числа, это одновременно
прерванность-отсылка, прерванность-возвращение, признакпреобразование, дублирующий число-прерванность, с которым
соприкасается текст при своем дискретно-взрывном функционировании.
241
Порождение формулы
242
Вневременность
Драма порождения формулы разыгрывается в темпорально-
сти с четырьмя выделенными моментами: три в имперфекте и
один в презенсе. Иными словами, если форма глагола не инфинитив, participe passé или partcipe présent, то это imparfait или
présent. В тексте «Чисел» эти «времена» отклоняются от значимости, которую они имеют в повседневном употреблении, и формально возвращаются к своим истокам.
Известно, что в современном языке imparfait — это своего
рода «le present du passé» [«настоящее в прошедшем»]: в «аспекте континуальности он указывает на факт, еще не завершенный в
момент прошлого, с которым соотносится говорящий»
лах», в первых трех эпизодах каждой серии, imparfait, в сочетании
с infinitif или participe, обозначает не столько незавершенность,
сколько процесс того, о чем идет речь. В этом качестве, опираясь
на свою «незавершенность», imparfait в «Числах» отклоняется от
нее и акцентирует собственную роль процесса. В этом движении
он актуализируется, порывает всякую связь с прошедшим [временем], которое мог бы содержать, освобождается от длительности
и маркирует не длящееся порождение, не различающее настоящее-прошедшее-будущее, порождение, которому номинализация
или адъективация глагола мешает найти основание. Следовательно, это имперфект, присутствие которого оправдано не незавершенностью или отнесенностью в прошлое, но освобождением от
длительности, ее поглощением динамикой формирования озна-
чивания, всегда наличного в герме, в зародыше («извечное собы-
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
тие» у Малларме), никогда не завершающегося, не переступающего порог входа в поток времени, т. е. бытия-присутствия Смысла,
остающегося по другую сторону, где эта линия — это Бытие — по-
Самоубийство или воздержание, бездействовать,
почему? — Единственный раз в мире, потому что, соразмерно событию, всегда, которое я объясняю, — это
не Настоящее, нет — настоящего не существует. Плохо осведомлен тот, кто полагает себя собственным
современником: предавая, присваивая, с бесстрастным
цинизмом, когда прошлого больше нет, и с целью замедлить будущее оба смущенно смешиваются, чтобы
замаскировать разрыв.
Малларме. Quant au livre [О книге], цит. соч., с. 1372
1
. В «Чис-
1
Если passé simple [простое прошедшее время] изобразить как ǀ ǀ, то
imparfait [имперфект] можно представить как (| ) ( |). «Медианная фаза, которая, так сказать, не существует, если рассматривать действие с точки зрения passé
simple, и единственно значима для того, кто высказывается в imparfait: действие рассматривается в процессе его развертывания. У него есть пределы (у любого глагольного действия есть пределы, по крайней мере, у действия в прошлом), но они не замечаются (их не хотят замечать)» (Sten H. Les temps du verbe fini (indicatif) en français
moderne, 1952. P. 125, 127. Цит. по: Grevisse, p. 633).
глощается сверх-пу стотой текстовой бесконечности. Это отсутствие входа, которое на графическом уровне текста маркируется
отсутствием точки (вспомним многоточия и тире на месте точки),
помещает работу означивания в эпизодах 1–2–3, во вневременно-
сти, обозначенной имперфектом. Такая вневременность порождает иллюзию настоящего, происходящего. Однако это вовсе не
так, поскольку речь идет о том, что не является и никогда не будет
фактом, субстанцией и, следовательно, присутствием; о пустой
в данный момент ячейке, которая есть не наличная реализация, но
то, что делает возможной ее игру в силу исключенности из нее:
положения вне игры. Отказываясь от любой проверки настоящим
из-за отсутсвия входа, активность работающего означающего
остается вне времени. Отметим, что речь идет о «fautemps» [«ложное время», «псевдовремя»], которое следовало бы писать fotemps,
чтобы подчеркнуть всю дву смысленность орфографии и этимологии слова (foris-temps [«вне-временность»] становится temps faux
[«ложным временем»]).
Выведенное со сцены настоящего, оно кажется обращенным в
прошлое, но это особое прошлое: не достигая результата, оно
предвосхищает его; не будучи завершенным, оно являет собой
дефинитив; таким образом оно вытесняет настоящее и будущее
[времена] и переносит их смысловой эффект на блок прошлого,
которое, собственно, перестает быть временем.
Во французском языке нет такой глагольной категории. Ее
функцию может принять имперфект, эксклюзивность которого
Лакан характеризует так: «Mais le français dit: Là où c’était… Usons
de la faveur qu’il offer d’un imparfait distinct. Là où c’était à l’instant
même, là où c’était pour un peu, entre cette extinction qui luit encore et
cette éclosion qui achoppe, je peux venir à l’être de disparaître de mon
dit» [«Но француз говорит: “Là où с'était…” [там, где это было…].
Воспользуемся преимуществом явного имперфекта. Там, где это
было вот-вот [a l'instant même], лишь кратким мигом между угасанием, которое еще светится, и возникновением, которое на что-то
наталкивается — я могу обрести бытие [venir à l'être], исчезнув из
1
мною сказанного [mon dit]»
]. Или другое определение француз-
ского имперфекта, на этот раз в связи с глаголом avoir [иметь]: «de
le mettre dans l’instant d’avant: un peu plus il y était là et n’y est plus,
mai aussi dans l’instan d’après: un peu plus il y était d’avoir pu y être, —
2
ce qu’il y avait là, disparaît de n’être plus qu’un significant»
[«помес-
тить его в предшествующий момент: он там был, и его там больше
243
Порождение формулы
1
Лакан Ж. Ниспровержение субъекта и диалектика желания в бессознательном
у Фрейда // Лакан Ж. Инстанция буквы в бессознательном или судьба разума после
Фрейда. М.: Логос, 1997. С. 156.
2
Lacan J. “Subversion du sujet et dialectique du désire”, Position de 1’inconscient… //
Lacan J. Ecrits. P.: Ed. du Seuil, 1966. P. 840.
244
нет, но также поместить и в последующий момент: он там был немного дольше, поскольку мог там побывать; то, что там было, исчезает, будучи всего лишь означающим»]. Однако в санскрите известен перфект, использование которого в мифах противопоставлялось ритуальному использованию презенса и аориста, близкого к
рассматриваемой вневременной функции.
«Псевдовремя», маркированное имперфектом в первых трех
эпизодах каждой серии «Чисел», — это не время нарратива. Оно
не рассказывает никакой истории и не соотносится ни с каким
фактом, который может быть представлен, хотя и кажется, что
«повествование» имитирует факты. Его употребление в «Числах» не имеет аналогов ни в драме, ни в романе. Если любое время
есть время повествования, то псевдовремя не является временем:
оно уходит из повествования вместе с его модальностями в презенсе, аористе и футуруме. Псевдовремя ни о чем не повествует:
постепенно ускользая от концепта незаконченного прошедшего,
присущего имперфекту в современном французском языке,
псевдо время — по примеру перфекта в санскритских текстах,
«теряет свою экспрессивную силу и ограничивается указанием на
то, что факт находится в прошлом, но так, что в настоящий момент можно воссоздать его целостный образ»
можно было бы прочитать так: поскольку вопрос не о факте, пространство, где разворачивается формирование-текста-предшествующего-Смыслу, улавливается как бы одним жестом, который,
не заключая его в закрытое Целое, воспринимает его как бесконечность, дифференциально объединенную с темпоральным рядом.
Наречия «comme» [«как»] и «cependant» [«между тем»] открывают доступ к псевдовремени, в смысле длительности («-pendant»
[«в течение»]), которая сопровождает и дублирует в другом месте
нечто осуществляемое здесь, где я «есмь», и противопоставляет
себя этому познанному и известному «здесь», поскольку отличается от него, отрицает и реверсирует его («ce-pendant» букв.
«это-в течение»).
(1.29) «Между тем я вновь обретал свое изувеченное тело и
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
можно было сказать, что плоть была перепахана, а половой орган
пришит и вздернут вверх, словно отвердевший и закрывшийся колос, и я рассматривал эту первую модель, предшествующую падению, запертый в тесной клетке, куда проникало солнце […] Не только это, но и все множество, в коем я пребывал, в котором я буду, не
зная, что я есмь в действительности, точно так, как сейчас, когда «я
1
. Эту ремарку
1
Renou L. La valeur du parfait dans les hymnes védiques. P., 1925. Автор отмечает,
что перфект оставлялся за богами, за основными этапами повествования, за маркированием общего, торжественного; а также в мистических гимнах для выражения парадоксов, например сыновья, порождающие матерей, и загадок.
есмь» не значит ничего определенного… Множество, долгое безоглядное накапливание, груз того, что построено, что приводит в
движение, изготовляет, передает, перевозит, трансформирует, разрушает… […] Я все более утопал в этой непрозрачной вуали, и в общем я знал, почему мы «плясали на вулкане», вот фраза, которую я
неторопливо искал, вот что давало меру времени и разрушало ее…»
Помещенный в эпизоды, подчиненные отсутствующему главному предложению, окруженный скоплением переходных или
безобъектных глаголов, имперфект принимает роль именных
фраз, которые мы отметили выше, и с которыми он, между про-
1
чим, созвучен
. Он вращается вокруг «я», или вокруг третьего
лица, но это «я» есть нечто значительно большее, чем «я есмь»;
это множественное, дисперсное «я», «рассыпанное как щебень»,
противоречивое, объединение которого ведет к разрушению времени («здесь, где можно одновременно говорить, что солнце сияет и что кто-то испражняется… вот что давало и уничтожало
меру времени»). Соответственно это умноженное «я», противопоставленное неделимому индивиду, отделенное от него, словно
стеной. Не уточняя времени и места действия, такой имперфект
«я», вне игры, вне времени и псевдовремени, указывает на него
2
как на нелокализуемое и вневременное
.
Как узловое место текста, «узел сопротивления» (1.13), который делает текст возможным, имперфект позволяет времени выходить наружу сквозь материю, которая порождается в глубине:
«Итак, время проходило и катилось надо мной, на поверхности,
тогда как в колодце или шахте я постепенно приближался к своей собственной скрытой форме…». Дифференцированная материя, исчисляющее не есть время: «Время так же чуждо самому
числу, как лошади и люди отличны от чисел, их исчисляющих, и
как они различны между собой». Это доступ — сквозь стену темпорального смысла — к вневременному источнику его продуцирования:
«(4) (но поскольку есть этот разрыв, это бесконечно присутствующее и происходящее отступление, поскольку линии разбегаются и уходят вглубь, прежде чем вновь появиться на неподвижной поверхности, где вы их видите, имперфект придает им
движение и неуловимый двойной фон…)».
245
Порождение формулы
1
«Особый характер окончаний перфекта отмечался индийскими грамматиками:
тогда как другие глагольные окончания объединяются общим термином sārvadhātuka,
окончания перфекта (и предикатива) называются ardhadhātuka, так же как ряд именных суффиксов; см.: Pān. III, 4 IIV, 115. О возможном именном происхождении окончаний перфекта см.: Hirt, Der indogerm. Vokalismus. P. 223» (Renou L. Op. cit.).
2
В одной из сутр Панини говорится: «Какова природа того, что называется
parokşa? Одни говорят: то, что произошло сто лет назад, есть parokşa; другие говорят:
то, что произошло тысячу лет назад, есть parokşa; третьи говорят: то, что отделено стеной, есть parokşa; четвертые говорят: это то, что произошло два-три дня тому назад».
246
Вот почему текст, который создает переход от порождения к
формуле, от другого языка к моему, заключен между «имперфектом и здесь» (3.87) — между бесконечной вневременностью и точкой настоящего. Вот почему текст, обращаясь к «вы», отвлекает
вас от вашего поверхностного видения и подводит вас к краю той
границы, где имперфект появляется из своей основы — из псевдовремени.
«(4.84) (подобным же образом, не присутствуя и не отсутствуя, вы составляете часть замедления, поворота, временной гра-
ницы между имперфектом и его основой, а целое опускается и
поднимается вместе с вами, благодаря чему круг обзора разрушается и заменяется новым полем…)».
«Время», совпадающее с этим разрозненным «я», есть не что
иное, как работа по его раассеянию: (3.31) «И я уверен, что время
воистину говорило моими устами, что оно было завязано узлом в
моих костях, и ничто не могло заставить меня забыть об этом…»
Множественное, но сконденсированное в одной вспышке, такое псевдовремя, сходно также с дифференциалом. Бесконечное
и мгновенное, всегда и никогда, — это «время» и прерывностиотсылки, и числа-прерывности, скачка, интервала, в котором
происходит улавливание означивания, разрывающего и сжигающего непрозрачный покров наличного смысла (3.95). «Момент —
это секущий меч»; (2.30) «мы чувствовали, как приближаемся к
неизведанной области времени…»; (4.20) «шок от времени во времени», чтобы оказаться в псевдовремени.
Представленный в трех первых эпизодах имперфект двойного
фона выходит на настоящее время глагола в четвертом эпизоде в
скобках. Временной порог переступается, и презенс говорит о том,
что находится здесь, что актуально, действенно, ритуально, что может быть описано, рассказано, сообщено. Отсутствующий в процессе порождения, заключенный им в скобки эпизод, представленный в настоящем времени, — место, где приобретает смысл то, что
происходит на этой сцене. Текст, который невозможен без настоящего времени, нуждающийся в нем, чтобы заключить его в скобки и развиваться помимо его движения, требующий его в качестве
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
фронтальной ячейки и движущей силы, помогающий разомкнуть
цепь вневременности, выходит из псевдовремени на путь настоящего. Впрочем, именно благодаря этому движению означивание оказывается понимаемым, принадлежащим к «сказанному». Становится ли этот переход темпоральной матрицей акта означивания?
У Арто можно заметить то же деление темпоральности на четыре такта (четыре «шока от времени во времени»): 1. «слишком
рано»; 2. «раньше»; 3. «позже»; 4. «слишком поздно». Будучи расшифрованным с точки зрения линии времени, точнее, настоящего,
«позже» предшествует «слишком рано» и «раньше», т. е. оно до-
стижимо прежде них. В самом деле, в ходе процесса «позже может
появиться вновь, только если раньше поглотило слишком рано».
Однако если процесс восхождения к фону формирования значения обобщается, то он может включить в себя и точку «слишком
поздно» (=настоящее), опуская ее смысл («всегда здесь»), чтобы
использовать для актуализации всех предыдущих этапов. Это разделение вневременности на четыре времени может быть обозначено понятием всегда, занимающим место нуля на линии времени.
Таким образом:
великая тайна индийской культуры
состоит в том, чтобы свести мир к нулю
ВСЕГДА
Но скорее
1) слишком поздно, чем раньше;
2) это значит
раньше;
а не слишком рано;
3) это значит, что позже может появиться вновь;
только если раньше поглотило
слишком рано;
4) это значит, что во времени позже есть
то, что предшествует
и слишком рано;
и раньше;
5) и как бы ни торопилось раньше;
слишком поздно;
которое не произносит ни слова;
всегда здесь;
оно точка за точкой
извлекает
все раньше.
247
Порождение формулы
«Красное [бунтарское] повествование»
как сфрагистика. Скачок, вертикальность,
двойная функция
Это он, стоя в срединном пространстве, словно
метром измерил солнцем землю от края и до края.
Если в чьей-то душе воск глубок, обилен, податлив и достаточно размят, то проникающее сюда через
ощущения отпечатывается в этом, как говорил Гомер,
сердце души, а «сердце» (сеаs) у Гомера звучит почти
так же, как воск (ceres), и возникающие у таких людей
знаки бывают чистыми, довольно глубокими и тем самым долговечными. Как раз эти люди лучше всего под-
Ригведа
248
Процесс формирования, «предшествующий» сигнификации,
который мы улавливаем в том, что в нашей культуре называется
«формальной» организацией текста, чтобы стать видимым, находит для себя означаемое, которое мы прочитываем как повествование, обозначающее то, что может быть означено. Выполнение
исчисления не появится перед нами, не заявит о себе без подражания наррации, т. е. это невозможно без повествования, инкорпорируемого в него и его же изнутри вытравляющего, разрушающего его нарративные законы и сводящего его к повисшим в пустоте фрагментам. Если бы оно совершалось вне материи языка,
т. е. вне знака, дискурса, повествования (даже раздробленного),
то оно оставалось бы в рамках нашей цивилизации метафизическим экспериментом, ограниченным нарциссизмом обожествленного трансцендентного «я». Напротив, находящееся совсем рядом со своим иным, чем для него является повествование, и даже
дублирующее его, продуцирование означивания реализуется, открывая выход к тому, чем повествование не является (см. Roussel,
La doublure). Текст никогда не покидает этой двойственной позиции, но постоянно движется по месту разрыва, разделяющего два
пространства, — порождения и феномена, — акцентируя скачок,
вертикальную нить, которая их разделяет и объединяет. Наверное, можно сказать, что вся «тайна» поэтического («сакрального») находится в этом скачке, который вызывает порождение текста, чтобы обратиться в формулу. Мы же, читатели, совершаем
этот скачок в обратном направлении, пытаясь найти за формулой
ее порождение, осмысливая такое чтение наоборот в терминах
медиации. Именно при «медиации» мы используем риторику в
функции упрочить логику, сдвинутую с места «скачком». Матрица «скачка», «интервала», «разрыва» репрезентируется и дово-
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
дится до пароксизма (который кажется парадоксом) опасным
появлением в недрах антирепрезентативного исчисляющего явного противника — социального, исторического, политического
начал. Возникает «красное [бунтарское] повествование» — повествование политическое, где скрытое исчисляющее оказывается граничащим с революционной теорией. Таким образом, «красное [бунтарское] повествование» есть закон текста, настоятельная необходимость, которой уступает сама логика исчисляющего,
если оно до конца послушно внутренним законам текста. Именно
с этого места — с момента прыжка в «красное повествование» —
даются обучению и у них же наилучшая память, они не
смешивают знаки ощущений и всегда имеют истинное
мнение. Ведь отпечатки их четки, свободно расположены, и они быстро распределяют их соответственно
существующему (так это называют), и этих людей зовут мудрецами. Или тебе это не по душе?
Платон, Теэтет, 194
человек перестает мыслиться в своей замкнутости, проявляется
продуцирование, которое побеждает формулу, театр трансформации, борьбы, подъема масс и пробуждения Востока устраняет
зеркало, в котором общество видит себя идентичным самому себе
и, следовательно, навсегда застывшим. Именно благодаря этому
скачку история может заставить говорить о себе не как о движении в неопределенном направлении, но как об уложенных слоями
блоках: исходя из текстовой практики, «монументальная история» впервые становится доступной осмыслению.
Столкнувшись с формулами, проецируемыми и как бы инжек-
тированными порождением, читатель приглашается сделать скачок в обратном направлении — от повествования к бесконечности исчисляющего, от репрезентации к трансформации, от утраты к приобретению. Без медиации мы оказываемся вовлеченными
в переход из зоны репрезентации в зону, где зеркало утрачивает
силу.
Таким образом, в любом тексте предлагается эпистемологи-
ческая проблема, и в «Числах» она эксплицирована: будет принят
или нет интервал, т. е. будет принято или нет продуцирование любого знака (дискурса, репрезентации, знания) как нередуцируемо
отличное от продукта (скачок, разрыв, пробел): «трудно принять
этот интервал, этот нетронутый пробел…», «(4.56) Все, что вы
сказали, подумали, сыграли, испытали или вообразили, сводится теперь к интервалу, к рубежу, и воздух как бы распахивается
вместе с вами, за вашей грудью, за вашей тенью, а кругом рассеянная повсюду невесомая бесконечность — “в открытом интервале каждая из его точек соседствует друг с другом” — исчисление
же на самом деле происходит где-то вдалеке, а вы присутствуете
там в качестве двойной пунктуации, в то время как точность механизмов, подвешенных в пустоте, позволяет наблюдать за текущим процессом…»
Текстовая деятельность определяется как «двойная пунктуация», поскольку, столкнувшись одновременно с генотекстом и
фенотекстом, читатель прочитывает «Числа» как ротацию гетерогенных элементов — дифференциалов и знаков, которые пересекаются друг с другом и мешают прочертиться непрерывной линии, не позволяют образоваться знакомому экрану проекции, а
разбивают его и интегрируют в пунктирную линию, в пробелы интервала, отделяющего фенотекст от порождения:
«(4.56) Существует ротация, которая не может быть одновременно ротацией всего множества и вашей, способом проложить
дорогу через знакомые и заученные имена, сдержать поток, опрокинуть и расчленить то, что наличествует, выставляет себя напоказ, аннулируется и забывается. Пустота → искра → точка →
звук → сияние → семя… Это может быть записано так: |—ǀ |—ǀ |—ǀ
249
Порождение формулы
250
|—|; в этом скандировании вы одновременно линия и отсутствие —»
Если всякое повествование представляет собой линеарность,
т. е. систему, формализуемую средствами пропозициональной
логики, и как таковое устанавливает риторический закон, предполагающий запрет, который нельзя переступить, то текст нуждается в этой линии, чтобы оттолкнуться от нее; соскользнуть в
нее, следовать ее движению, поглотить ее и неожиданно принять
«вертикальное направление», где развернуться во множество
других.
«(3.35) Было преимущество в наложении запрета на повествование, можно скользнуть под него — под его линию — следовать
одновременно по двум направлениям и с легкостью повернуть обратно, на путь, где ничто не тронуто и не помечено…»
Следовательно, именно вертикальность, добавленная к линеарности, создает образ процесса порождения, который раскрывается через повествование и вне него: «Эта вертикальность без
места, скользящая по всем направлениям…» (4.92).
«(4.84) …Именно так кажется, что атом “я” поднимается,
опускается и вновь поднимается внутри вас как вертикаль, не
одиночный след, узел, материальный двойник, предваряющий
скачок…»
Вертикаль дает возможность появиться формуле, фенотексту, который апеллирует к «вы». Иными словами, в ходе того же
движения, что продуцирует формулу, порождается «вы», а порождающая деятельность дважды объективируется посредством
раздвоения «репрезентамена»: на «вы» читателя (адресата) и на
формулу — осадка (повествования), следа на странице.
«(4.80) Ростки, семена в бессчетном количестве, сумма которых достигает глубины, где слово “вы” и мысль “вы” пролагают
себе путь через случайность (до вас)…»
Итак, «повествование» и «вы», будучи не только составной
частью коммуникационного пути, но и «двойной пунктуацией» и
в качестве таковых причастные к «вертикальной черте», «колонне», соответственно не могут быть просто «сообщениями» «ад-
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
ресату». Конечно, «вы» — это тот, кому адресован текст, но также и тот, кого текст вытравляет, исходя из которого текст строит
себя, разрушая его, кто присутствует — т. е. включен в текст, —
чтобы быть разрушенным. Поскольку «вы» не является конечной
целью коммуникации, оно становится барьером, разрушение которого открывает путь вертикальному скачку к работе означивания. Идентичность «Вы» исчезает, поток лиц и языков затопляет
его и расчищает поле, где продуцируется означивание. «Вы» —
единица, которая больше не узнает мира собственного языка, отныне движение этого «вы» происходит за пределами «нетороп-
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]